Дружеское соперничество

Первый луч солнца,

тонкий и золотой, коснулся идеально чистого стекла, прежде чем соскользнуть на лицо Вару. Будильник не понадобился — его внутренние часы работали с точностью швейцарского хронометра. Он проснулся не резко, не сонно, а плавно перешел из состояния покоя в состояние бодрствования, словно открыл глаза в середине спокойного, размеренного вдоха.

В его комнате царил безупречный порядок. Каждая книга на полке стояла под выверенным углом, каждая вещь знала свое место. Вару соскользнул с кровати, и его босые ступни бесшумно коснулись прохладного паркета. Каждое движение было отточенным балетным па: грациозный наклон за одеждой, плавный поворот к зеркалу.

Школьная форма, висевшая на плечиках, была произведением искусства. Идеально отглаженный китель самого престижного учебного заведения страны, белоснежная рубашка, начищенные до зеркального блеска туфли. Он одевался неспешно, превращая этот утренний ритуал в безмолвную церемонию. Галстук лег ровным, идеальным узлом с первой попытки. Волосы, густые и блестящие, сами улеглись в безупречную прическу после нескольких легких движений щеткой.

Взгляд в зеркало. Не самолюбование, а констатация факта. Свежее, очаровательное лицо, умные глаза, в которых светилась спокойная уверенность, и легкая, едва заметная улыбка, предназначенная только ему самому. Все было на своем месте. Все было идеально.

Легкий завтрак прошел в тишине. Ни единой пролитой капли, ни единой лишней крошки. После он взял свой портфель, в котором учебники и тетради были сложены с математической точностью, и вышел из дома.

Утренний город, умытый прохладой, встречал его с почтением. Прохожие невольно замедляли шаг, провожая его уважительными, восхищенными взглядами. Он не замечал их, но чувствовал. Он шел размеренным, уверенным шагом, спина была идеально прямой, а движения — легкими и свободными. Он не шел на учебу — он совершал утреннее шествие к месту, где был абсолютным эталоном.

Величественное здание академии показалось впереди. Храм знаний, доступный лишь лучшим из лучших. Сегодня он, Вару, должен был встать перед сотнями таких же одаренных учеников и объявить новый учебный год открытым. В груди не было волнения — лишь приятная тяжесть ответственности, которую он нес с врожденной грацией.

Он пересек идеально подстриженный газон, и его шаги гулко, но мелодично отозвались на мраморных ступенях. Двери академии распахнулись перед ним, словно приветствуя своего главного ученика.

Парень был готов. Готов в очередной раз доказать, что идеал достижим. И имя этому идеалу — Вару.

***

Дверца шкафчика открылась с мягким, выверенным щелчком. Вару аккуратно повесил китель на крючок, сменив его на легкий пиджак, который сидел на нем так, словно был сшит по меркам античной статуи. В раздевалке больше никого не было — для него, как для ключевой фигуры церемонии, были предусмотрены особые привилегии, включая отдельный доступ ко всем помещениям. Он оставил портфель, убедившись, что замок закрыт, и беззвучно вышел в коридор.

Вместо того чтобы идти к главному входу в актовый зал, он свернул в неприметный боковой проход, ведущий прямиком за кулисы сцены. Оттуда, сквозь тяжелую бархатную штору, он мог слышать приглушенный гул сотен голосов — вся академия была в сборе. Этот гул стих, сменившись наэлектризованным ожиданием, как только на сцене появилась строгая, но исполненная гордости фигура его отца, директора школы.

Вару прислушался. Глубокий, бархатный голос директора разносился по величественному залу, отражаясь от высоких сводчатых потолков. Он говорил о традициях, о новых горизонтах знаний, о чести носить форму их академии. Каждое слово было взвешено, каждая пауза — выдержана. Это была речь лидера, ведущего за собой лучших из лучших. Вару знал ее почти наизусть, но каждый раз слушал с уважением.

И вот настал кульминационный момент. Голос директора стал теплее, в нем зазвучали отцовские нотки, которые, впрочем, мог уловить только сам Вару.

— ...и пусть этот год принесет нам новые победы и открытия! — провозгласил директор, сделав короткую паузу. Зал был готов взорваться аплодисментами, но он поднял руку. — А теперь, по сложившейся традиции, я хочу передать слово тому, кто является живым воплощением идеалов нашей академии. Тому, кто своим трудом, талантом и поведением доказывает, что нет ничего невозможного. И сейчас мой сын Вару — гордость этой школы, продолжит мою речь. Приглашаем.

Последнее слово потонуло в громе аплодисментов. Это не были вежливые, формальные хлопки. Это была волна искреннего, оглушительного восхищения. Все, от первокурсников, смотревших на него с благоговением, до выпускников, видевших в нем неоспоримый авторитет, знали, кто такой Вару. Десятиклассник, чьи академические достижения уже превзошли рекорды многих выпускников.

В этот момент Вару плавно отодвинул штору и вышел на сцену.

Легкая, почти загадочная улыбка играла на его губах. Он выглядел безупречно. Темный пиджак идеально сидел на плечах, галстук был завязан совершенным узлом, а брюки ниспадали ровными складками к начищенным туфлям. Его знаменитые зеленые кудри сегодня были усмирены и уложены в элегантную прическу, где волосы казались скорее волнистыми, чем кудрявыми. Длинная челка, обычно спадающая на глаза, была аккуратно убрана в сторону и закреплена изящной изумрудной заколкой, сверкнувшей в свете софитов.

Он шел к микрофону легкой, пружинистой походкой, не обращая внимания на овации. Он словно не шел, а плыл над паркетом, и каждое его движение было наполнено врожденной грацией. Подойдя к отцу, он кивнул ему с уважением, и тот с гордой улыбкой отошел в сторону.

Вару встал за трибуну. Аплодисменты мгновенно стихли. Зал замер. Тысячи глаз были устремлены на него, ловя каждое его движение. Он обвел взглядом учеников, и его улыбка стала чуть шире, теплее, обезоруживая и очаровывая одновременно.

Он сделал едва заметный вдох, готовясь говорить.

Вару обвел взглядом затихший зал, и его легкая улыбка ни на секунду не покинула его губ. Он не повышал голос, не пытался говорить с пафосом. Его речь просто полилась — мягкая, мелодичная, обволакивающая. Голос был негромким, но обладал такой чистотой и силой, что проникал в самый дальний уголок зала, заставляя каждого слушать, затаив дыхание.

— Добрый день, академия, — начал он, и это простое приветствие прозвучало как начало музыкального произведения. — Особенно я рад приветствовать тех, кто сегодня впервые переступил этот порог. Добро пожаловать.

Он сделал короткую паузу, давая словам осесть.

— Возможно, вы уже слышали, что наша академия — место непростое. И это правда. Поступить сюда — огромное достижение, но это лишь первый шаг на длинной и трудной лестнице. Это не просто учебное заведение. Это горнило, в котором закаляется сталь характера, и мастерская, где шлифуется бриллиант ума. Здесь от вас потребуют не просто знать, а понимать. Не просто запоминать, а анализировать. Не просто следовать правилам, а создавать новые.

Его взгляд скользнул по рядам, на мгновение задерживаясь на лицах новых учеников.

— Взгляните на стены этого зала, — его голос стал чуть тише, но весомее. — На них золотом вписаны имена тех, кто менял наш мир. Ученые, чьи открытия двигают прогресс. Политики, чьи решения определяют будущее. Деятели искусства, чьи творения становятся вечными. Все они начинали так же, как и вы. С первого дня в этих стенах. И их путь начался с одного — с безупречной учебы.

Вот оно. То слово, которого все ждали. В его исполнении оно не звучало как занудное нравоучение. Оно звучало как обещание.

— Отличная учеба — это не погоня за оценками. Это дисциплина ума. Это уважение к своему времени и к знаниям, которые вам дарят лучшие умы страны. Это не привилегия избранных, а обязанность каждого, кто удостоился чести носить эту форму. Отличная учеба — это фундамент, на котором вы построите всё остальное: свои будущие победы, свою карьеру, свою жизнь. Здесь нет места для «почти» и «может быть». Только для совершенства.

Он закончил так же плавно, как и начал, его голос снова смягчился.

— Не бойтесь трудностей. Примите этот вызов. И пусть этот год станет для каждого из вас первой ступенью к собственному величию. Спасибо.

Вару слегка кивнул и, не дожидаясь аплодисментов, которые неминуемо должны были взорвать тишину, отошел от трибуны с той же легкой, грациозной походкой.

А зал молчал еще несколько секунд, полностью завороженный. Ученики смотрели ему вслед, и в их взглядах смешалось все: чистое восхищение его красотой и безупречностью, благоговение перед его умом, мотивация от его слов. Но было и еще что-то. Какой-то священный трепет, словно перед ними выступало не живое существо из плоти и крови, а ожившая идея совершенства, недостижимый идеал, на который можно было лишь смотреть, затаив дыхание, и к которому невозможно было даже прикоснуться. И только потом, когда он почти скрылся за кулисами, зал наконец очнулся и взорвался оглушительными, восторженными овациями.

В тот самый момент, когда голос Вару достиг своей кульминационной, обволакивающей высоты, одна из тяжелых дубовых дверей в задней части зала тихо скрипнула. Звук был почти невесомым, утонувшим в магии речи, и ни одна голова не повернулась в его сторону. Все взгляды, все мысли были прикованы к сцене.

В образовавшийся проем неуверенно шагнул парень. Фигура в кепке, из-под которой выбивались длинные, спутанные пряди ядовито-фиолетового цвета. В руке он держал ручку среднего по размерам чемодана на колесиках, который выглядел здесь, в храме знаний, абсолютно неуместно.

Он растерянно огляделся по сторонам, явно сбитый с толку масштабом зала и царившей в нем торжественной тишиной. Его взгляд заметался по рядам, пока не зацепился за источник этого спокойного, мелодичного голоса — за безупречную фигуру на сцене.

Парень замер у входа, слегка приоткрыв рот. Он перестал оглядываться, и все его внимание теперь было приковано к зеленоволосому юноше, который с такой легкой уверенностью владел вниманием тысячи человек. Он смотрел на него, не отрываясь, и в его глазах промелькнуло что-то непонятное — смесь удивления и острого, изучающего любопытства.

Грохот оваций, обрушившийся на зал после ухода Вару, вырвал парня из оцепенения. Он вздрогнул, словно его окатили ледяной водой, и в этот же миг почувствовал на плече тяжелую руку. Он резко обернулся. Рядом, словно вырос из-под мраморного пола, стоял охранник — крупный мужчина с непроницаемым лицом и выправкой солдата.

— Молодой человек, — голос был не громким, но таким веским, что, казалось, мог остановить танк. — Посторонним здесь находиться запрещено. Прошу объяснить причину вашего присутствия.

Фиолетоволосый растерянно моргнул. Вся его напускная дерзость испарилась, оставив лишь смущение.

— Я... я документы принес, — пробормотал он, крепче вцепившись в ручку своего чемодана. — Подавать. Увидел, что в главном корпусе никого, а все звуки отсюда... Я подумал, может, приемная комиссия тоже здесь...

Охранник даже бровью не повел. Его взгляд был холодным и оценивающим, он скользнул по странной прическе, кепке, чемодану, и на его лице не отразилось ничего, кроме констатации факта: чужой.

— Вы ошиблись, — отрезал он. — Прием документов окончен вчера. А сегодня в академии проходит торжественная церемония открытия. Прошу вас немедленно покинуть территорию.

— Но мне сказали, что можно сегодня! У меня уважительная причина! — в голосе парня прозвучали отчаянные нотки.

Охранник сделал едва заметный шаг вперед, и это движение было красноречивее любых слов.

— Все вопросы — в администрацию. В рабочие часы. А сейчас — на выход.

Он не угрожал, не повышал голос, но от его спокойной, непоколебимой настойчивости по спине пробегал холодок. Понимая, что спорить бесполезно, парень поджал губы. Чувствуя себя невероятно глупо и униженно, он развернулся. Тяжелая дверь с тихим вздохом закрылась за его спиной, отрезая его от мира, в котором звучали аплодисменты и блистали идеалы. Одинокий стук колесиков его чемодана по гулким коридорам был единственным звуком, провожавшим его прочь.

***

На следующий день академия жила своей обычной, размеренной жизнью. Торжественность сменилась деловитым гулом учебного процесса. И в этот мир идеальных форм и выверенных знаний снова вошел тот самый парень. Опять в своей черной кепке, надвинутой на глаза, в мешковатой толстовке, которая скрывала его фигуру, и с тем же нелепым чемоданом на колесиках, чей стук по мраморному полу звучал диссонансом в общей гармонии.

Он избегал снующих по коридорам учеников, чувствуя на себе их недоуменные, а порой и насмешливые взгляды. После нескольких неудачных попыток и расспросов сонного дежурного, он наконец нашел заветную табличку: «Приемная комиссия».

Он на секунду замер, сделал глубокий вдох и постучал. Робкий, но настойчивый стук.

— Войдите, — донесся из-за двери строгий женский голос.

Парень толкнул дверь и шагнул внутрь. За большим полированным столом сидела женщина в очках с тонкой оправой, ее взгляд был острым и усталым. Она оторвалась от бумаг и смерила посетителя откровенно удивленным взглядом.

— Я... здравствуйте, — начал он, подойдя к столу и поставив рядом чемодан. — Я бы хотел подать документы на обучение.

Женщина скептически изогнула бровь.

— Прием окончен. Вы опоздали на два дня.

— Я знаю, но меня направили. Из поселка, — он запнулся. — Сюда, в столицу. Сказали, у меня есть шанс, даже если я опоздал...

Ее лицо не выражало ни сочувствия, ни интереса. Лишь холодная вежливость.

— Документы, — коротко бросила она, протягивая руку. — Паспорт и табель успеваемости.

Он поспешно полез в потрепанный рюкзак за спиной и извлек тонкую папку. Из нее он достал паспорт и аккуратно сложенный вчетверо лист. Женщина взяла их кончиками пальцев.

Сначала она открыла паспорт. На первой странице, под фотографией парня с серьезным, почти угрюмым лицом, было выведено каллиграфическим почерком: «Пиковый Король». Женщина на мгновение замерла, подняв глаза на странного посетителя, но ничего не сказала.

Затем она развернула табель. Это был простой, отпечатанный на казенной бумаге лист из какой-то никому не известной школы крошечного, затерянного на карте поселка. Но то, что было внутри, заставило ее глаза расшириться от изумления. Ровные, аккуратные ряды оценок. «Отлично». «Отлично». «Отлично». Физика, математика, литература, история, химия — по каждому предмету. Без единого исключения. Круглый отличник.

Она медленно подняла взгляд от безупречного табеля на нелепого парня в кепке, который стоял перед ней, и ее непроницаемое выражение впервые дало трещину.

Тишина повисла в кабинете. Она была густой и тяжелой, нарушаемой лишь тихим тиканьем настенных часов. Женщина, госпожа Аверина, как гласила табличка на ее столе, несколько раз перевела взгляд с безупречного табеля на нелепую фигуру перед ней. Скепсис на ее лице медленно сменялся сложной смесью недоверия и профессионального любопытства.

— Пиковый Король? — наконец произнесла она, и ее голос прозвучал так, будто она пробовала это странное сочетание слов на вкус. — Это ваше настоящее имя?

Парень коротко кивнул, не поднимая глаз от края ее стола.

— Да.

— И эти оценки... — она постучала по листу идеальным ногтем. — Из школы поселка Северные Ключи... я, признаться, никогда о таком не слышала. Оценки впечатляют. Если они подлинные.

В ее голосе проскользнула нотка сомнения, и это заставило Пика наконец поднять голову. Его взгляд, до этого скрытый под козырьком кепки, оказался на удивление прямым и острым.

— Они настоящие, — сказал он ровно, без тени заносчивости, но с абсолютной уверенностью. — Можете проверить. Я могу сдать любой ваш экзамен. Прямо сейчас.

Эта неожиданная прямота, казалось, произвела на госпожу Аверину большее впечатление, чем его табель. Она смотрела на него еще несколько долгих секунд, после чего откинулась на спинку кресла. Ее пальцы барабанили по полированной поверхности стола, выдавая напряженную работу мысли.

— Ваш случай... исключительный, — произнесла она наконец, принимая решение. — Опоздание, направление из неизвестного нам учебного заведения, но при этом... выдающиеся показатели. Я не могу принять решение единолично.

Она наклонилась к селектору на столе и нажала кнопку.

— Соедините с приемной директора, — сказала она в решетку. После короткой паузы она продолжила, уже обращаясь к невидимому собеседнику: — Елена, добрый день. У меня здесь абитуриент с неординарной ситуацией. Директор у себя? Передайте, пожалуйста, что я сейчас подойду с его документами. Это срочно.

Отключив связь, она встала, взяла со стола паспорт и табель Пика и посмотрела на него своим холодным, оценивающим взглядом.

— Ждите здесь. Не выходите из кабинета.

Дверь за ней бесшумно закрылась, и Пик остался один в стерильной тишине кабинета. Он опустился на стул для посетителей, его нелепый чемодан стоял рядом, как верный, но неуместный спутник. Теперь его судьбу решал человек, которого он даже никогда не видел. Директор этой блестящей, чужой для него академии.

Время тянулось, как густая смола. Пик сидел на жестком стуле, неподвижно, словно боялся нарушить хрупкое равновесие этого момента. Он рассматривал узоры на ковре, свои потертые кеды, ручку чемодана — что угодно, лишь бы не думать о том, что происходит за закрытой дверью кабинета директора.

Наконец, щелкнул замок. Дверь открылась, и вошла госпожа Аверина. Пик инстинктивно вскочил на ноги. В ее лице уже не было прежнего холодного скепсиса. На его месте появилось что-то иное — деловитая сосредоточенность, возможно, даже тень уважения.

— Директор подтвердил, — сказала она ровным тоном, возвращаясь за свой стол. — Действительно, в этом году была запущена экспериментальная программа. Несколько лучших учеников из детского дома вашего поселка были рекомендованы к зачислению в ведущие столичные учреждения. Ваша кандидатура была в списке.

Она сделала паузу, взяла со стола ручку и сделала какую-то пометку в лежащем перед ней журнале.

— Пиковый Король, вы зачислены в академию.

На несколько секунд Пик перестал дышать. Он просто стоял и смотрел на нее, пытаясь осознать услышанное. А потом это случилось. Уголки его губ, до этого плотно сжатых, едва заметно дрогнули и поползли вверх. Это была не широкая радостная ухмылка, а мимолетная, почти болезненная улыбка облегчения и триумфа. Победа, вырванная у всего мира.

Госпожа Аверина кивнула, будто ожидая именно такой реакции.

— Теперь о формальностях, — ее голос снова стал строгим и деловым. — В академии строгий дресс-код. Вам необходимо приобрести форму установленного образца.

Улыбка медленно сползла с его лица, словно ее стерли. Он опустил взгляд на свою мешковатую толстовку и старые джинсы.

— Купить? — тихо переспросил он.

— Именно, — подтвердила женщина, не замечая или не желая замечать его замешательства. — Академия не предоставляет форму, это обязанность каждого ученика. Вот, — она протянула ему карточку с адресом. — Это официальный магазин нашего ателье. Рекомендую не затягивать с этим. Занятия уже начались.

Первая вершина была взята. Но он тут же увидел подножие следующей, и она оказалась неожиданно крутой.

Госпожа Аверина не дала ему времени на раздумья. Тяжелая стопка новеньких, пахнущих типографской краской учебников легла ему в руки вместе с расписанием и номером кабинета.

Длинные, залитые светом коридоры академии казались бесконечным лабиринтом. За каждой дверью слышались приглушенные голоса преподавателей. Пик несколько раз прошел мимо нужного кабинета, прежде чем решился толкнуть дверь.

Скрип двери прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Десятки пар глаз, все как один в одинаковой строгой форме, обернулись к нему. И у доски, с мелом в руке, стоял он. Тот самый парень с идеальной укладкой изумрудных волос и уверенным голосом, который вещал со сцены.

Вару замолчал на полуслове, окинув новенького изучающим взглядом с головы до ног — мешковатая одежда, растрепанные волосы из-под кепки, стопка учебников в руках. На его губах появилась легкая, контролируемая улыбка.

— Прошу, присаживайся на свободное место, — сказал он, и его голос был таким же спокойным и мелодичным, как и в большом зале.

Пик коротко кивнул, чувствуя, как горят щеки. Он быстро прошел в конец класса, поставил свой нелепый чемоданчик в угол, а сам уселся за последнюю парту, не сводя взгляда с зеленоволосого парня.

— Итак, для тех, кто пропустил вчерашнее собрание, — Вару снова обратился к классу, но его глаза на секунду задержались на Пике, — меня зовут Вару. Я ваш староста.

По классу пронесся тихий, почти благоговейный вздох.

— Желаю всем удачного учебного года, — закончил он свою короткую речь и уже собрался сесть на свое место в первом ряду.

И в этот момент тишину разорвал резкий, сухой щелчок.

Переполненный до отказа замок старого чемодана не выдержал. Створки распахнулись, и на идеально чистый пол вывалилось все скромное имущество Пика: пара поношенных толстовок, старые книги, скомканный плед и еще какие-то личные мелочи.

Пик застыл на долю секунды, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. Весь класс обернулся, и в наступившей тишине раздались первые смешки. Он резко вскочил со стула и, спотыкаясь, неуклюже бросился к углу, пытаясь как можно быстрее запихнуть свою скомканную жизнь обратно в треснувший чемодан.

Сначала раздались робкие, а затем все более уверенные смешки. Кто-то открыто хихикал, прикрывая рот ладонью, кто-то просто с нескрываемым любопытством разглядывал жалкое содержимое старого чемодана. Лицо Пика вспыхнуло огнем унижения. Ему казалось, что каждый взгляд и каждый смешок оставляют на его коже ожог.

Но сквозь этот хор насмешек он заметил одну деталь. Вару не смеялся. На его лице играла все та же легкая, почти невинная улыбка. Он спокойно наблюдал за происходящим секунду, а затем, плавным, лишенным суеты движением, направился от своего места в конец класса, к рассыпавшимся вещам.

Проигнорировав удивленные взгляды одноклассников, он присел на корточки рядом с Пиком и начал молча помогать, аккуратно складывая одну из старых толстовок.

Пик застыл. Его руки, собиравшиеся схватить старую, зачитанную до дыр книгу, замерли в воздухе. Он смотрел на старосту, который был теперь так близко. На его идеальные брюки, на тонкие пальцы, без малейшего отвращения касавшиеся его старых вещей. *Помогает?.. Ему?..*

Словно почувствовав его взгляд, Вару поднял голову. Их глаза встретились. И Пик утонул. Он смотрел в глубокие, большие зеленые глаза, чистые и прозрачные, как отполированное стекло. В них не было ни насмешки, ни жалости. Лишь спокойное, прямое внимание.

Словно очнувшись от наваждения, желтоглазый парень быстро отвел взгляд и с удвоенной силой принялся собирать свои вещи. Теперь они действовали молча, вдвоем, и дело пошло гораздо быстрее. Через полминуты все было снова утрамбовано в чемодан, который Пик с силой захлопнул.

Вару легко встал и, отряхнув невидимую пылинку с колена, протянул руку фиолетоволосому. Жест помощи. Пик на мгновение замялся, глядя на эту протянутую ладонь. Но потом, сжав зубы, он проигнорировал ее и, оперевшись о парту, поднялся сам.

— Простите, — вырвалось у него почти беззвучно. Он не смотрел на Вару, быстро сел на свое место, подкатив многострадальный чемоданчик к себе, словно пытаясь спрятаться за ним.

Улыбка не сошла с лица старосты. Он, казалось, ничуть не обиделся на отказ.

— Ничего страшного, — его голос снова звучал ровно и дружелюбно. — Я скоро вернусь, мне нужно зайти к директору.

С этими словами он развернулся и вышел из класса, оставив Пика наедине с гудящей тишиной и десятками любопытных взглядов.

Идеальная улыбка сползла с лица Вару, как только за ним закрылась дверь класса. Коридор был пуст, и маска безупречного старосты больше не была нужна. Шаги по полированному мрамору отдавались гулким эхом, и каждый шаг был отягощен невидимым грузом. Слово «обязан» преследовало его с тех пор, как он себя помнил. Он был обязан быть лучшим. Обязан быть примером. Обязан быть совершенством.

Особенно для отца.

Он помнил это жгучее чувство в груди, когда в детстве занял второе место на олимпиаде по математике. Не было криков. Было кое-что хуже — ледяное молчание, тяжелый, разочарованный взгляд отца и неделя, в течение которой он был пустым местом. Тогда он усвоил главный урок: второе место — это первое среди проигравших. И проигрывать ему нельзя. Никогда.

С тех пор в его голове поселился холодный, расчетливый механизм. Цель оправдывает средства. Он научился улыбаться, когда хотел усмехнуться, помогать, когда хотел изучить, и дружить, когда искал слабости. Он должен быть лучшим. И неважно, как придется играть: грязно или чисто. Главное — результат. И он всегда был первым. И всегда будет.

Мысли роились в голове, пока он шел. Взгляд был опущен в пол. Вот и она — тяжелая дубовая дверь с лаконичной табличкой «Директор». Он остановился, расправил плечи, вернул на лицо легкую, уверенную улыбку и, постучав, вошел в кабинет к своему отцу.

***

Когда Вару вернулся, урок уже шел полным ходом. У доски стоял пожилой преподаватель физики и чертил сложные формулы.

— Прошу прощения за опоздание, — тихо, но отчетливо произнес Вару. — Меня вызывал директор.

Преподаватель оторвался от доски, кивнул ему, не выказывая удивления.

— Хорошо, Вару, садись на место.

Но Вару не пошел к своей привычной парте в первом ряду. Вместо этого он подошел к ней, бесшумно забрал свой кожаный портфель и, к всеобщему изумлению, направился в самый конец класса.

По рядам пронеслась волна недоуменного шепота. Даже преподаватель замер с мелом в руке, удивленно приподняв бровь.

Пиковый Король, до этого пытавшийся стать как можно незаметнее, вжал голову в плечи. Он почувствовал, как к нему приближается староста, и замер, когда тот остановился прямо у его парты. Их взгляды встретились.

Не обращая ни малейшего внимания на десятки устремленных на него глаз, Вару спокойно сел на свободное место рядом с Пиком. Он так же невозмутимо открыл портфель, достал идеально чистую тетрадь, ручку и, окинув взглядом доску, начал уверенным почерком записывать тему урока. Словно сидеть здесь, рядом с нелепым оборванцем, было для него самым обычным делом на свете.

Весь урок физики для Пика прошел как в тумане. Он не слышал ни слова преподавателя о векторах и силах. Все его внимание было приковано к соседу. Он разглядывал идеальный профиль Вару, его ровный каллиграфический почерк, которым тот выводил формулы, спокойную уверенность в каждом движении. Зачем он пересел? Зачем помог? Это какая-то изощренная издевка, которую он пока не мог понять? Всё это было слишком странно, и от этой странности по спине пробегал холодок.

Резкий, пронзительный звонок вырвал его из размышлений. Класс мгновенно ожил, превращаясь в гудящий улей. Ученики вскакивали с мест, собирали вещи, спеша на обеденный перерыв. И только Вару не торопился. Он медленно закрыл тетрадь, положил ручку и повернулся к Пику.

— Ты же знаешь, где столовая? — его голос звучал так же ровно и спокойно, как и у доски.

Пик опешил от этого прямого обращения. Он несколько раз моргнул, прежде чем смог выдавить из себя неуверенное, почти шепотом:

— Нет...

Легкая, обезоруживающая улыбка снова появилась на лице Вару. И прежде чем Пик успел что-либо предпринять, он почувствовал чужое прикосновение. Пальцы Вару, прохладные и гладкие, сомкнулись на его запястье.

— Иди за мной... — сказал он, и, не дожидаясь ответа, встал и потянул Пика за собой.

С улыбкой он начал протискиваться сквозь бурлящий поток учеников, уверенно ведя Пика за собой. Фиолетоволосый парень совершенно не понимал, что происходит. Он просто шел, куда его ведут, чувствуя на себе сотни удивленных и недоуменных взглядов, и ощущая тепло чужой руки на своем запястье.

Вару довел его до огромного, залитого светом зала столовой и направился прямиком к одному из центральных столов. За ним уже сидели двое: симпатичная девушка с длинными русыми волосами и парень атлетического телосложения. Они уже обедали и подняли глаза на подошедших. Перед свободным местом Вару уже стоял поднос с едой.

Староста легко опустился на стул и посмотрел на Пика, который застыл рядом, как придурок, сжимая в руке лямку своего рюкзака.

— Присаживайся, — сказал Вару.

Пик обвел взглядом стол. Рядом с местом Вару был еще один стул, а перед ним... стоял еще один полный поднос с обедом. *Неужели... для него?..*

Весь гул в столовой, казалось, сосредоточился вокруг их стола. Все смотрели на это невероятное зрелище. Чего это Вару, гордость и принц академии, возится с каким-то забитым неудачником в поношенной одежде? Девушка и парень за столом тоже не сводили с Пика внимательных, оценивающих взглядов.

— Присаживайся, — повторил Вару, и в его голосе проскользнула едва заметная стальная нотка, выдернувшая Пика из ступора.

Он опомнился и резко, со скрежетом отодвинув стул, почти падая, сел на предложенное место.

— Приятного аппетита, — мягко произнес Вару.

Сам он к еде не притронулся. Просто подпер щеку рукой и с той же легкой, непроницаемой улыбкой наблюдал, как Пик, колеблясь, подносит ко рту первую ложку риса. Голод давал о себе знать, и, несмотря на всю абсурдность ситуации, он начал есть.

Парень и девушка за столом молчали, но их взгляды были красноречивее любых слов. Они буравили Пика, потом переключались на Вару, и в них читалось откровенное недоумение и презрение.

Внезапно тишину нарушил голос Вару.

— Кстати, знакомься, — небрежно бросил он, кивнув в сторону своих спутников. — Это Агнес, а это Дилан. Мои друзья.

Агнес едва заметно скривила губы, а Дилан лишь сильнее скрестил руки на груди, окинув Пика ледяным взглядом. Их презрение было направлено не только на чужака. В нем читался немой укор и самому Вару, который привел *это* за их стол.

Но Вару, казалось, совершенно не замечал их настроения. Он встретил их враждебные взгляды своей неизменной спокойной улыбкой. И именно эта улыбка начала вызывать у Пика неприятный холодок. Она была как маска, приклеенная к лицу. Неужели он всегда улыбается? Или он просто первоклассный лицемер?

Пик чувствовал себя как под микроскопом. Он тонул под тяжестью этих взглядов — презрительных от Агнес и Дилана, изучающего от Вару и десятков любопытных со всех концов столовой. Каждый кусок риса казался песком во рту. Он опустил голову, уставившись в свою тарелку, и просто механически работал ложкой, желая лишь одного — чтобы этот обед закончился как можно скорее.

Тишину, нарушаемую лишь стуком столовых приборов, разрезал холодный и мелодичный голос Агнес.

— Как тебя зовут?

Парень вздрогнул, словно его ударили, и испуганно поднял на нее глаза.

— Пиковый Король, — тихо ответил он, опустив взгляд обратно в тарелку. — Кратко — Пик.

— Интересное имя, хах, — раздался сбоку насмешливый смешок. Все внимание перешло на Дилана, который откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, глядя на Пика с откровенным превосходством.

— Так почему ты решил перевестись именно в нашу академию? — вмешался Вару, легко перетягивая внимание на себя. Его тон был дружелюбным, любопытным, но Пик уже начал различать под этим дружелюбием стальные нотки допроса.

— Меня... отправили, — ответил Пик, не отрывая взгляда от риса. — Из поселка. За хорошую учебу.

— А почему ты с чемоданом пришел? — продолжил Вару, склонив голову набок. — В общежитии академии будешь жить?

Пик хотел ответить, но его перебила Агнес.

— Да. Я тоже видела. А родители разрешают? Обычно нужно их письменное согласие на проживание в общежитии.

Слово «родители» повисло в воздухе, как приговор. Пик замялся, его пальцы до боли впились в край стола. Родители... Хах... Он почувствовал, как щеки снова начинают гореть.

— Да... — с трудом выдавил он, — родители... разрешили.

Глаза Вару едва заметно прищурились, хотя улыбка ни на миллиметр не сдвинулась с его губ. Она стала острее, хищнее. Словно охотник, учуявший запах крови, он точно почувствовал эту ложь, эту слабую точку.

Дилан, заметив заминку Пика и реакцию Вару, тут же ухватился за возможность.

— А что за посёлок? — спросил он с ленивым любопытством, которое было хуже открытой агрессии. — Чем там вообще занимаются? Коровы, поля?

Обстановка давила невыносимо. Пик чувствовал себя как на суде. Он что-то мямлил в ответ, говорил про лес, реку, единственную школу... Каждое слово давалось с трудом, и он был уверен, что каждое его слово лишь усиливает их презрение. Он был похож на загнанного зверька в клетке с тремя хищниками, один из которых улыбался особенно ласково.

И вдруг, так же внезапно, как и начался, допрос прекратился.

Слова Пика о единственной школе повисли в воздухе, и никто не подхватил нить разговора. Наступила тишина. Не неловкая, когда просто заканчиваются темы для разговора, а плотная, звенящая, наполненная невысказанными упреками.

Пик поднял глаза от тарелки и увидел это.

Агнес первая отвела взгляд от Пика и бросила короткий, раздраженный взгляд на Дилана. Тот уловил его мгновенно и едва заметно скривил губы в ответ. Это был безмолвный диалог, полный общего недовольства. А затем их взгляды, как по команде, синхронно вонзились в Вару.

И в них больше не было простого удивления. В них плескалось откровенное, почти неприкрытое презрение. Но теперь оно было направлено не на деревенского парня в потертой одежде, а на него. На их безупречного лидера.

А Вару? Вару будто этого не замечал. Или делал вид, что не замечает. Он продолжал сидеть, подперев щеку рукой, и его губы все так же были изогнуты в легкой улыбке, словно он был защищен от их взглядов невидимым силовым полем.

Что-то здесь нечисто.

Это понимание ударило Пика с силой физического толчка. Эти двое... они не были его друзьями. По крайней мере, не в том смысле, в каком Пик это понимал. Друзья так не смотрят. Они скорее напоминали свиту, вынужденную терпеть очередную причуду своего короля.

И этой причудой сегодня был он, Пик.

Вся эта показная доброта, помощь с вещами, место за столом... Это был не акт милосердия. Это был спектакль. И он, Пик, был в нем главной декорацией. Но для чего? И для кого разыгрывалась эта пьеса? Ответы ускользали, но одно он понял точно: Вару был далеко не тем, кем хотел казаться. И его улыбка была самой опасной вещью в этой академии.

***

Тяжелый занавес первого учебного дня опустился несколько часов назад, но для Пика спектакль не заканчивался. Тишина в его комнате в общежитии была почти оглушительной, нарушаемая лишь шелестом старых фотографий в его руках.

Он лежал на жесткой казенной кровати, прижимая к груди несколько потертых по краям снимков, и разглядывал застывшие на них лица. Вдруг он оторвался от них, словно очнувшись, и посмотрел на тусклый экран старенького телефона. Двенадцать ночи. Пора бы уже спать, но сон не шел. Мысли, как назойливые мухи, не давали покоя.

Пик сел на кровати и решил пойти умыться. В комнате с ним никто не проживал. Наверное, это было единственным плюсом в этом месте. Все остальные обучающиеся были богатенькими сынками и дочками, которые сейчас, скорее всего, нежились в шелковых простынях в своих замках и уж точно не нуждались в обеспечении учреждения.

Он зашел в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Из отражения на него смотрел незнакомец с усталыми, воспаленными глазами. Он ненавидел общество. Этот день вымотал его до дна. И излишнее внимание к себе он ненавидел еще больше. А вишенкой на этом торте унижения стал "король" академии, который своей непонятной опекой лишил его последнего клочка личного пространства.

Пик включил холодную воду и начал умывать свое хмурое лицо. Когда он провел рукой по переносице, ноготь случайно зацепил тонкий белый шрам, отчего он зашипел от резкой, хоть и привычной боли.

— Блять, — вырвалось тихое, злое ругательство.

История этого шрама была интересной. И получение его было не менее "интересным". И все это было вызвано тем самым обществом, от которого он так отчаянно пытался сбежать.

Пик с презрением посмотрел на свое отражение в последний раз, на это вечное напоминание на своем лице, и вышел из ванной. Ноги сами принесли его обратно к кровати. Он сел, бездумно глядя в одну точку на стене перед собой, а после медленно вернул свой взгляд к фотографиям.

На выцветшем снимке улыбалась молодая женщина с его глазами и мужчина, крепко обнимавший ее за плечи. Мама и папа.

Пик резко отвел взгляд, словно обжегся, уставившись назад, в какую-то неизвестность. По щеке, обжигая холодную кожу, медленно скатилась одна, одинокая слеза.

Утро ворвалось в комнату безжалостным потоком света, резанув по воспаленным от слез и бессонницы глазам. Пик не выспался. Он провалился в тяжелую, тревожную дремоту лишь около трех часов ночи, полностью опустошенный после очередной истерики.

Как же он ненавидел это. Бессонницу, подкрадывающуюся с наступлением темноты. Ночные истерики, когда одиночество и отчаяние скручивали внутренности в тугой узел. Нервные срывы, оставляющие после себя лишь звенящую пустоту и дрожь в руках. Этот порочный круговорот был вечным спутником его жизни примерно с десяти лет.

Он доплелся до ванной и посмотрел на свое отражение в зеркале. Картина была удручающей. Огромные, почти фиолетовые синяки залегли под глазами, делая их впалыми. Усталый, потухший взгляд желтых глаз смотрел на него с укором.

Форма еще не приехала. Хотя правильнее было бы сказать — ее никто и не заказывал. Денег не было. Откуда им взяться? Как ее купить, если у него никого нет... и никакого заработка тоже... Ну ладно. Придется пока ходить в своем, прикрываясь удобной ложью о том, что "доставка задерживается".

На Пике сегодня была простая белая рубашка и вчерашние темные брюки. Рубашка была на пару размеров больше, чем нужно. Она висела на нем мешком, надежно скрывая под своей бесформенностью все достоинства его тела, которые, несомненно, были — и худобу, и проступающие под кожей мышцы. Это была его броня, его способ стать менее заметным, превратиться в тень.

Пик зашел в пустой кабинет, неся на одном плече свой видавший виды рюкзак, и молча сел на свое место. Он пришел самым первым, намеренно избегая утренней суеты и любопытных взглядов. Устроившись у окна, он устремил взгляд на улицу, наблюдая, как первые лучи солнца пробиваются сквозь густую листву деревьев. В эти редкие моменты одиночества он мог почти забыть, где находится.

Тишину нарушил тихий скрип двери.

Фиолетовый не обернулся, надеясь, что это кто-то из одноклассников, кто просто займет свое место и оставит его в покое. Но шаги были слишком уверенными, слишком размеренными. Они остановились прямо у его парты.

В кабинет зашел никто иной как Вару. Взгляд зеленых глаз мгновенно нашел единственную фигуру в классе, и на губах старосты тут же расцвела улыбка.

Эта улыбка была ненастоящей. Пик чувствовал это каждой клеткой своего тела. Она не согревала, не достигала глаз, оставаясь лишь идеальным, отточенным изгибом губ — красивой маской. Но, врать не будет, Вару невероятно шло такое выражение лица. Оно делало его похожим на хищника, который любезно приветствует свою добычу.

— Доброе утро, Пик, — его голос прозвучал ровно и спокойно. — Как спалось на новом месте?

Не дожидаясь ответа, он плавно опустился на стул рядом, положив на парту свой дорогой кожаный портфель. Воздух вокруг Пика тут же будто сгустился. Свежий, отдохнувший, в идеально выглаженной форме, Вару был полной противоположностью ему самому — измотанному, невыспавшемуся, в своей мешковатой броне из старой одежды.

Пик отвел взгляд от соседа по парте, снова уставившись в окно. Ему не хотелось смотреть на это идеальное, отдохнувшее лицо.

— Отлично, — бросил он, не поворачивая головы. Голос прозвучал глухо и отстраненно.

Наступила короткая пауза, после которой улыбка Вару стала, кажется, еще шире.

— Что-то не видно, — почти промурлыкал он, чуть наклонившись к Пику, чтобы тот его точно услышал. — Не врешь? Ты можешь мне довериться.

Это было последней каплей. Смесь издевательской жалости и показного участия в его голосе всколыхнула в Пике всю накопившуюся за утро злость.

Он медленно повернул голову. Его желтые глаза, обрамленные темными кругами бессонной ночи, впились в Вару с неприкрытой ненавистью. И тогда, тихо, но с отчетливой яростью, он процедил сквозь зубы:

— Прекрати так фальшиво улыбаться.

Он ненавидел фальшивых людей. Ненавидел эту сахарную ложь, за которой всегда скрывается гниль и расчет. И этот парень перед ним был квинтэссенцией всего, что он презирал.

Вару не дрогнул.

Улыбка не исчезла, не стала меньше. Напротив, она будто бы застыла на его лице, став еще более безупречной и искусственной. Он слегка наклонил голову набок, словно рассматривая редкий и интересный экспонат.

— Но это и есть моя настоящая улыбка, — мягко произнес он, и в этом спокойном тоне было больше угрозы, чем в любом крике.

Пик проигнорировал его, демонстративно отвернувшись к окну. Он не собирался вступать в эту бессмысленную словесную дуэль.

Вару, ничуть не смутившись, сменил тему так же легко, как перелистывают страницу книги.

— А где твоя форма? — его голос звучал все так же ровно и дружелюбно.

— Доставка задерживается, — бросил Пик, не оборачиваясь.

На это Вару лишь отвел взгляд в сторону, и его губы изогнулись еще сильнее в этой своей знающей, всепонимающей улыбке. Он прекрасно понимал, что это ложь.

В этот момент дверь в класс снова открылась. На пороге появились Агнес и Дилан. Они шли, держась за руки, и на их лицах играли легкие улыбки, остатки какого-то утреннего, беззаботного разговора.

Но стоило им увидеть Вару, сидящего рядом с Пиком, как представление закончилось. Их руки мгновенно расцепились, словно от удара током. Улыбки испарились, сменившись напряженной, почти подобострастной серьезностью.

Вару посмотрел на это представление, и его собственная улыбка стала шире, наполнившись искренним, хищным удовольствием.

— О, Агнес и Дилан, приветики, — протянул он нарочито весело.

— Привет, Вару, — почти хором ответили они, торопливо проходя к своим местам и стараясь больше не встречаться с ним взглядом.

Вскоре тонкий ручеек учеников превратился в полноводный поток. Класс начал наполняться голосами, смехом и шуршанием одежды. И Пик, сидя в своем углу, стал свидетелем странного, почти ритуального действа.

Каждый, кто входил в кабинет, первым делом искал глазами Вару. И, найдя его, расцветал в широкой, подобострастной улыбке. Затем начинался парад. Один за другим они подходили к его парте под самыми глупыми и надуманными предлогами.

Девушка с идеальной укладкой "случайно" уронила рядом с ним ручку. Парень из спортивной команды подошел спросить домашнее задание, которое вчера вечером было разослано всем. Кто-то принес ему кофе, хотя у Вару уже стоял на парте стаканчик из дорогой кофейни. Им всем отчаянно нужно было обратить его внимание на себя, получить хотя бы мимолетное одобрение, попасть в лучи его славы.

А Вару был в своей стихии. Он отвечал на все с той же неизменной, вежливой улыбкой. Он кивал, бросал короткие фразы, принимал знаки внимания как должное. Он не раздражался, не отмахивался. Он был актером на сцене, привычно играющим свою роль для обожающей его публики. Он привык. Это было так же естественно для него, как дышать.

Пик сидел рядом, невидимый и неслышимый для всех, кроме одного человека. Он молча наблюдал за этим паноптикумом, и в его душе поднималась волна холодного презрения ко всем этим людям и к их фальшивому королю.

Резкий звонок разрезал гул голосов, заставив всех замолчать и разбежаться по своим местам. Суета мгновенно прекратилась. В класс вошел учитель.

Начались уроки.

***

Прозвеневший звонок был для Пика спасением. Не дожидаясь, пока класс превратится в гудящий улей, он подхватил рюкзак и направился к выходу. Ему нужно было побыть одному, хотя бы пять минут. Туалет казался самым подходящим местом для этого.

Когда он вышел из кабинки, вымыв руки, путь к двери оказался перекрыт. Трое парней из его класса, которых он мельком видел в утреннем хороводе вокруг Вару, стояли, прислонившись к стене, и смотрели на него. На их лицах были те самые "мягкие", сахарно-дружелюбные улыбки, которые Пик сразу прочувствовал — им что-то было нужно.

— Эй, новенький. Как звать? — спросил один из них, самый высокий, делая шаг вперед.

— Пик, — ровно ответил он, не отводя взгляда. — Чего надо?

Парни переглянулись.

— Слушай, Пик... у нас к тебе небольшая просьба, — продолжил высокий, стараясь говорить максимально миролюбиво. — Мы тут подумали... Может, ты пересядешь от Вару? Понимаешь, мы очень хотим сидеть с ним.

Пик медленно закатил глаза к кафельному потолку, издав тихий, почти беззвучный вздох. Это было настолько глупо, что даже не вызывало злости, только усталость.

— Это не я с ним сел, — процедил он, возвращая на них свой тяжелый взгляд. — Это ваш король ко мне прилип.

— Да какая разница! — вмешался второй парень. — Просто пересядь, ладно? На любое другое место.

Они смотрели на него с такой отчаянной, щенячьей надеждой, что Пику стало противно. Спорить было бесполезно. Привлекать лишнее внимание — тем более.

— Да пожалуйста, — бросил он, пожимая плечами.

Лица парней тут же просветлели.

— Отлично! — воскликнул высокий. — Тогда я сяду с Вару.

— Эй, с чего это ты? — тут же возмутился третий. — Я первый предложил!

— Вообще-то, это была моя идея!

Пока они начинали препираться, выясняя, чья преданность Вару более достойна вознаграждения, Пик увидел свой шанс. Он просто шагнул в сторону и, пока все их внимание было сосредоточено друг на друге, тихо выскользнул из туалета.

Прислонившись к прохладной стене в коридоре, он закрыл глаза.

И что им всем надо от этого Вару?

Пик вернулся в свой класс и с облегчением обнаружил, что место рядом с его партой пустует. Вару, видимо, тоже куда-то отлучился на перемене. Не теряя ни секунды, он подхватил свой рюкзак и, стараясь не привлекать внимания, пересел на другую парту в другом ряду, подальше, у противоположной стены.

Прозвенел звонок, и ученики, галдя, расселись по своим местам. Один из тех парней из туалета, победитель в их негласном споре, с сияющим видом плюхнулся на бывшее место Пика.

В классе не хватало только троих. Дверь открылась, когда в кабинет уже вошел учитель. В класс вошли опоздавшие: Вару, Агнесс и Дилан. Агнесс звонко смеялась над какой-то шуткой Дилана, который шел рядом с довольным видом. Вару следовал за ними, молча наблюдая за этой парой со своей привычной улыбкой на губах.

Но когда его взгляд упал на свое место, улыбка на мгновение дрогнула, совсем немного сползла с губ. Его глаза на долю секунды сузились. Он оглядел класс, и его взгляд, словно самонаводящаяся ракета, мгновенно поймал желтые глаза Пика на другом конце кабинета.

Доля секунды, не больше. После чего взгляд Вару вернулся к парню, занявшему чужое место. Тот, заметив внимание своего кумира, тут же заискивающе заулыбался и помахал рукой.

«Привет, Вару! Пик сам отсел, так что… присаживайся!» — радостно прошептал он.

Улыбка вернулась на лицо Вару, такая же безупречная, как и всегда. Агнесс и Дилан поспешили сесть на свои места. Вару плавно сел на свое место рядом с новым, восторженным соседом, но его внимание было приковано не к нему.

Он неотрывно, пристально смотрел в спину Пика, которого в этот момент уже ничего не интересовало. Он просто смотрел в учебник, отключившись от всего происходящего.

Учитель начал урок.

Урок прошел в гнетущей тишине, по крайней мере, для Пика. Он не слышал ни слов учителя, ни шепота одноклассников. Все его внимание было поглощено ощущением на затылке. Сверлящий взгляд Вару был почти физическим, словно на его спине выжигали невидимую метку, и это давило сильнее, чем любая открытая угроза.

Наконец прозвенел спасительный звонок.

Вару, на этот раз один, молча поднялся и вышел из класса, не удостоив своего нового соседа ни единым словом. Пик решил остаться на месте, переждать, пока коридоры опустеют. Он устало опустил голову на парту.

Внезапно рядом с ним выросла тень. Это был один из тех парней из туалета. В его руке была открытая пачка томатного сока.

— Ой, — с наигранным удивлением протянул он и "случайно" наклонил пачку.

Ярко-красная, густая жидкость хлынула прямо на белую рубашку Пика, мгновенно расплываясь уродливым, липким пятном. Парень усмехнулся.

— Ой, извини, — повторил он, и его рука дрогнула еще раз, уже совершенно нарочно, выливая остатки сока на грудь Пика. Эффект был достигнут.

Пик растерялся. Он просто сидел, глядя на алое клеймо на своей одежде, не в силах понять бессмысленность этого поступка.

В этот самый момент в класс бесшумно вошел Вару. Он остановился у двери, обвел взглядом сцену: униженного Пика, самодовольного хулигана и красное пятно, кричащее на белом фоне. И он улыбнулся. Спокойной, почти одобрительной улыбкой. Затем, не говоря ни слова, прошел и сел на свое место, словно зритель в первом ряду.

Пик поднял глаза на парня, который все еще стоял над ним. Внутри все кипело, но на лице не дрогнул ни один мускул.

— Ничего страшного... — глухо произнес он.

Он встал и, не глядя больше ни на кого, направился к выходу. Парень-обидчик, довольный собой, сел на свое место, ожидая похвалы от своего кумира.

Но Вару, дождавшись, пока Пик скроется за дверью, без единого слова, плавно поднялся со своего места и направился вслед за ним в туалет.

Пик вошел в мужской туалет и, подойдя к раковине, включил холодную воду. Он остервенело тер мокрое пятно на рубашке, глядя, как вода окрашивается в розоватый цвет, а само пятно лишь немного бледнеет, превращаясь в размытое, уродливое клеймо. Он понимал, что это бесполезно, но хотя бы так можно было уменьшить яркость этого дерьма.

Вдруг за спиной скрипнула дверь. Пик поднял глаза на зеркало и увидел вошедшего Вару.

Тот с неизменной улыбкой подошел ближе. В его руках была идеально сложенная, белоснежная рубашка. Он протянул ее Пику. Одежда, казалось, была точь-в-точь его размера. *И как так получилось? Как он угадал?*

— Бери. Не стесняйся, — мягко произнес Вару, его голос был елейным. — Угадал твой размерчик, видимо.

Пиковый выключил воду и, стряхнув капли с рук, медленно повернулся.

— Я не возьму это, — холодно отрезал он. — Мне не нужны подачки.

Вару удивленно изогнул бровь, словно не понимая, как можно отказаться от такого щедрого предложения.

— Но твоя рубашка вся грязная. Тебе нужна другая.

Это стало последней каплей. Вся накопившаяся за день злость и раздражение вырвались наружу. Пик вспылил. Он резко шагнул к Вару, сокращая дистанцию до минимума.

— Послушай, — процедил он сквозь зубы, глядя прямо в зеленые глаза напротив. — Не знаю, чего тебе надо от меня, но скажу прямо. Мне не нужны твои подачки, твоя фальшивая доброта. Забери эту хуйню. Я — не ты, могу и в грязном походить.

Вару молча слушал его, и по мере того, как Пик говорил, улыбка медленно, очень медленно сползала с его лица. Когда Пик замолчал, на лице Вару не осталось и тени прежней веселости. Его взгляд стал холодным, как лед.

Он сделал еще один шаг к Пику, почти вплотную.

— Ненавижу, когда мою помощь отвергают, — произнес он тихо, но в голосе звенел металл.

После этих слов он резко отвернулся, прошел к выходу и, не глядя, швырнул чистую, новую рубашку в мусорное ведро, стоящее у двери.

Дверь туалета за ним захлопнулась.

Хотя нет, не так. "Не любил" — слишком мягкое, слишком блеклое слово. Он их ненавидел. Каждый отказ, даже самый незначительный, был для него личным унижением. Это была ошибка в коде его идеально выстроенного мира, где все шло по его сценарию. Отказ означал, что он неправильно оценил человека, неправильно прочел ситуацию, проявил слабость. А слабость была для него синонимом смерти.

Но отказ Пика был таким... необычным, что ли?

Когда ему отказывали другие, это было пропитано страхом, извинениями, лепетом. Они боялись его реакции. Пик же... он не боялся. Он выплеснул свой отказ ему в лицо, как ушат ледяной воды. В его словах не было страха, только холодное, неприкрытое презрение. Он не просто отказался от рубашки. Он отверг всю суть Вару, его "фальшивую доброту", его методы, его игру.

Именно поэтому Вару чувствовал не унижение, а чистую, звенящую злость.

*Почему?* — пронеслось у него в голове, пока он сворачивал в пустой рекреационный зал. *Почему меня это так задело?*

Потому что Пик не обращает на него должного внимания?

Вару остановился и усмехнулся своим мыслям. Он, Вару, король этой школы, чьего взгляда ищут десятки глаз, хочет обратить на себя внимание какого-то угрюмого неудачника в заляпанной соком рубашке?

Звучит интересно, но формулировка странная...

Дело было не во внимании. Внимания у него было с избытком. Дело было в реакции. Все вокруг реагировали на него предсказуемо: страх, обожание, заискивание. Они были марионетками, и он прекрасно знал, за какие ниточки дергать. Пик же был единственной куклой в этом театре, которая оборвала свои нити и посмотрела прямо на кукловода.

Он не хотел внимания Пика. Он хотел сломать его безразличие. Заставить его реагировать. Заставить его признать, что правила существуют, и устанавливает их здесь именно он. Неважно, какой будет реакция — страх или ненависть. Любая из них будет означать, что Пик включился в игру. А пока он стоял в стороне, он был неуязвим. И это бесило.

Следующим уроком была алгебра. И не просто алгебра, а первая в году контрольная работа, призванная определить уровень знаний новоиспеченного класса.

Урок начался. Все уже сидели на своих местах, включая Пика. Пятно от томатного сока на его рубашке высохло, превратившись в жесткую, бурую корку, и он чувствовал себя так, словно на него нацепили позорное клеймо.

Учитель раздал всем листочки с личным вариантом. В классе воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь скрипом ручек и шелестом листков.

Для Вару это было не испытанием, а рутиной. Цифры и формулы складывались в его голове в элегантные, простые решения. Он закончил все задания за первые двадцать пять минут. Сделав это, он положил ручку, откинулся на спинку стула и перевел взгляд на профиль Пика.

Было видно, как тот хмурится. Его брови были сведены к переносице, губы плотно сжаты, а взгляд метался по строчкам заданий, словно в поисках спасения. Эта картина явственно говорила о его неуверенности и затруднениях. На губах Вару появилась легкая, хищная улыбка. Он наслаждался этим зрелищем.

Вдруг его легонько пихнули в бок. Его сосед по парте, тот самый парень, что занял место Пика, с мольбой в глазах указывал на девятое задание.

— Псс, Вару... помоги, а?

Вару, даже не удосужившись посмотреть на листок парня, показал пальцем на вариант "Б" в своем собственном, уже решенном тесте.

— Спасибо! — прошептал тот с огромным облегчением. Вару одарил его своей фирменной очаровательной улыбкой, но его глаза тут же вернулись к своей главной цели.

И вот урок закончился. Резкий звонок вырвал всех из математического транса. Ученики один за другим начали сдавать свои листочки. Все, кроме Пика. Он все еще судорожно что-то дописывал, не замечая ничего вокруг, пока над ним не нависла тень учителя.

— Пиковый король, время вышло.

Учитель протянул руку.

— Пожалуйста, дайте еще 5 минут! — почти вскрикнул Пик, не отрывая взгляда от листка.

Но учитель был непреклонен. Он просто взял лист с парты, игнорируя отчаянную просьбу ученика, и добавил его в общую стопку.

Последний звонок прозвенел, окончательно обрывая учебный день. Класс мгновенно наполнился шумом отодвигаемых стульев и гулом голосов. Ученики, спешащие навстречу свободе, вылетали в коридор.

Вару собирал свои учебники неспешно, с ленцой, словно наслаждаясь каждой секундой своего триумфа. К нему подошли его привычные спутники — Агнесс и Дилан. Это был их негласный ритуал: всегда идти домой вместе. Точнее, отец Вару всегда подвозил их на своей машине, так что выбора у них особо не было.

Агнесс, прислонившись к соседней парте, лениво пилила ногти изящной пилочкой, исподтишка поглядывая на Вару. На ее лице играла легкая, довольная улыбка, словно она была частью его победы.

Дилан же стоял чуть поодаль, сложив руки на груди. Его взгляд, направленный на Вару, был тяжелым и нескрываемо презрительным. Снова. Он не одобрял сегодняшних выходок, не одобрял этой мелкой, грязной игры с новеньким. Но он молчал, как и всегда.

Вару, казалось, совершенно не замечал этого напряжения или просто мастерски его игнорировал. Он защелкнул замок на своем рюкзаке и, перекинув его через плечо, одарил Агнесс своей самой очаровательной улыбкой, полностью проигнорировав Дилана.

— Пошли, — бросил он, и троица двинулась к выходу, представляя собой странную картину: король, его восхищенная спутница и молчаливый, презирающий его телохранитель.

Они вышли со школьного двора и направились к месту у дороги, где обычно их забирали. Воздух, наполненный свободой после уроков, казался густым и тяжелым от невысказанного напряжения между ними.

Агнесс, покончив с маникюром на ходу и спрятав пилочку в сумочку, заговорила первой. Ее голос был сладким, но с ядовитой ноткой.

— Слушай, Вару, а чего ты со сбродом общаешься?

Вару усмехнулся, даже не сбавляя шага, и повернул к ней голову, одарив ее ослепительной улыбкой.

— Ну ты чего так про себя?

Агнесс картинно закатила глаза, но прежде чем она успела что-то ответить, в разговор вклинился Дилан.

— Она про этого Пика, — грубо бросил он. — Нахуй ты вообще трешься рядом с ним?

Вару остановился и повернулся к ним обоим. Его улыбка стала еще шире, но глаза оставались холодными.

— Вас волнуют мои дела? Удивительно. Или ищите очередной повод пообсуждать меня за спиной?

Агнесс и Дилан переглянулись. Этот быстрый, едва уловимый взгляд был красноречивее любых слов. Они знали. И они знали, что он знает.

— Возможно, — Агнесс взяла себя в руки и вызывающе вздернула подбородок. — Так ты ответишь на вопрос? Или так и норовишь испортить свою репутацию?

Взгляд Вару на мгновение стал ледяным. Очаровательная улыбка исчезла, сменившись холодной, отстраненной маской.

— Моя репутация безупречна, — отчеканил он. — Но не советую общаться со мной так. Лучше заткнитесь и болтайте обо всем без меня.

Словно по команде, к бордюру плавно подкатила дорогая черная машина с тонированными стеклами. Дверь переднего пассажирского сиденья открылась.

Вару, не говоря больше ни слова, направился к ней и сел рядом с отцом. Агнесс и Дилан, понуро и молча, устроились на заднем сиденье. Двери захлопнулись, отрезая их от остального мира и запирая в клетке напряженного молчания.

Поездка прошла в тяжелом, вязком молчании. Отец Вару вел машину, сосредоточенно глядя на дорогу, и казалось, совершенно не замечал ледяной атмосферы на заднем сиденье. Дилан смотрел в окно на проносящиеся мимо дома, сжав челюсти. Агнесс ковыряла заусенец на пальце, снова и снова прокручивая в голове последнюю фразу Вару. "Лучше заткнитесь". Это было грубо, унизительно и окончательно.

Машина остановилась сначала у дома Дилана, потом у подъезда Агнесс. Никаких прощаний не было, только короткий кивок от отца Вару. Дверь захлопнулась, и машина тронулась, увозя Вару дальше, в его мир, куда ей, очевидно, не было доступа.

Агнесс вошла в пустую квартиру. Тишина дома после школьного шума и напряжения в машине оглушала. Она на автомате сбросила туфли у порога, прошла в свою комнату и, не раздумывая, скинула с себя школьную форму, эту ненавистную клетку. Оставшись в коротком топике и шортах, она, не задерживаясь, прошла в ванную.

Там, в углу, стоял ее главный враг и судья — напольные весы.

Она встала на холодную стеклянную поверхность, затаив дыхание. На секунду замерла, глядя, как по дисплею бегут цифры, прежде чем застыть на окончательном вердикте.

43 килограмма.

Ужасно.

Цифра впилась ей в мозг, как раскаленный гвоздь. Это было слишком много. Недостаточно хорошо. Недостаточно идеально. Волнá отвращения и паники захлестнула ее. Она опустилась на колени перед унитазом.

Резким, отработанным до автоматизма движением она поднесла два пальца ко рту и глубоко сунула их в горло. Тело отозвалось мгновенным судорожным спазмом. Ее вырвало.

Она осталась стоять на коленях на холодном кафельном полу, опираясь дрожащей рукой о край унитаза. По подбородку стекала слюна, в горле першило, а в носу стоял едкий, кислый запах. Но в животе появилась обманчивая, звенящая пустота. Стало чуть легче. Она закрыла глаза, пытаясь перевести сбившееся дыхание.

Вдруг ее тело снова содрогнулось в неконтролируемом спазме. Рвота вырвалась сама, без принуждения, сухим, царапающим горло комком. Этот звук был другим — неглубоким, а каким-то рваным, отдаваясь хрипотой глубоко в горле.

Агнесс закашлялась, и ее взгляд невольно упал в унитаз.

Кровь.

Не много, всего лишь алая нить, смешанная с желчью, и несколько ярких капель на белом фаянсе.

Первый раз такое.

Ледяная волна страха на мгновение пробежала по ее спине, но тут же отступила, вытесненная другой, более сильной мыслью. Она понимала, почему так. Истерзанное, измученное горло просто не выдержало. Но вместо паники она почувствовала странное, извращенное удовлетворение.

Это была цена. Это было доказательство ее усилий.

Она понимала, что ей это и нужно было. Боль, кровь — это значит, что процесс идет. Значит, она избавляется от лишнего.

Ей нужно похудеть.

Ей нужно оставаться красивой.

И она будет платить любую цену.

***

Тяжелая дубовая дверь за Вару закрылась с глухим, окончательным щелчком, отрезая его от внешнего мира. Дом встретил его тишиной и прохладой. Хотя "дом" было не совсем верным словом. Это был дворец. Высокие потолки, с которых свисали хрустальные люстры, полы из ледяного мрамора, где каждый шаг отдавался гулким эхом, и полное отсутствие каких-либо признаков уюта.

Вся напускная самоуверенность, вся его школьная королевская стать слетела с него, как маска, едва он переступил порог. Он не успел даже подняться к себе, чтобы переодеться, как по пустому холлу разнесся властный голос отца:

— Вару. За стол.

Это был не вопрос и не приглашение. Это был приказ.

Вару остановился у огромного зеркала в позолоченной раме. На мгновение он посмотрел на свое отражение, на парня в школьной форме, и тяжело вздохнул. Собрав остатки воли, он поплелся на первый этаж, на кухню, которая больше походила на ресторанный зал.

За длинным, отполированным до блеска столом уже сидел его отец. В безупречном деловом костюме, несмотря на то что был уже вечер, с идеально уложенными волосами. Он не ел. Он просто сидел, сложив руки на столе, и пристально, не мигая, смотрел на сына.

— Садись, — голос был ровным и холодным, как поверхность этого стола.

Вару сел напротив. Стул показался ему огромным и неудобным, словно трон для подсудимого. Его взгляд был опущен. Он изучал узоры на древесине, свое искаженное отражение в лакированной поверхности — все что угодно, лишь бы не встретиться с отцом глазами.

Он не хотел смотреть на отца.

Но ему приходилось.

Каждый, ебучий, раз.

Медленно, словно поднимая неимоверную тяжесть, Вару поднял голову и встретился с холодным, изучающим взглядом, который, казалось, проникал под кожу и препарировал его душу.

***

Дверь в комнату общежития распахнулась от резкого, почти пинка. Пик ввалился внутрь, и за его спиной она со скрипом захлопнулась, погрузив тесную комнатушку в привычный полумрак.

Тяжелый рюкзак со свистом полетел в стену. Глухой удар, осыпалась крошка старой штукатурки. Вслед за рюкзаком, тело Пика, лишенное сил и воли, просто рухнуло на потертый линолеум. Он упал на колени.

— Сука!

Рычание вырвалось из его груди, сдавленное и полное бессильной ярости. Пальцы вцепились в собственные жесткие волосы. Он с силой сжал их у корней, а затем начал драть и теребить, дергая голову из стороны в сторону. Острая боль на коже головы была спасительным якорем в буре отчаяния, что захлестнула его.

Сегодня. Контрольная по алгебре.

Которую он, сука, не смог написать.

Он видел эти задачи, понимал их суть, но в голове была пустота. Паника сковала мозг, и буквы с цифрами плясали перед глазами, превращаясь в бессмысленную кашу.

Его не возьмут в эту академию! Точнее, выгонят из нее!

Эта мысль пронзила его, холоднее льда.

Не-не-не, только не это...

Паника заскреблась в горле, вызывая тошноту. Эта академия — его единственный шанс. Единственный билет в другую жизнь, подальше от всего, что он ненавидел. Он не хотел возвращаться в поселок. Не хотел снова видеть эти лица, ходить по этим улицам, дышать этим воздухом серой безысходности. Не хотел возвращаться туда, где каждый камень помнил его унижение, где он получил столько травм, и физических, и душевных.

Он замер, тяжело дыша, словно загнанный зверь в крошечной клетке своей комнаты и своего отчаяния. Руки все еще судорожно сжимали волосы, а в глазах стояли призраки прошлого, от которого он так отчаянно пытался сбежать.

***

Мир Пика рухнул, когда ему было десять. Слово "родители" превратилось в шепот, а затем в тишину. Их убили. Какие-то выродки, пьяная мразь, решившая, что чужая жизнь стоит дешевле бутылки водки. Государственная машина провернулась, и его, как ненужную деталь, выплюнуло в поселковый детдом.

Это был не дом. Это был ад.

С первого дня он стал мишенью. Его длинные, необычного фиолетового оттенка волосы были как красная тряпка для стаи быков. Его таскали за них по коридорам, смеясь над тем, как он пытается сдержать слезы. Его головой бились об обшарпанные стены, пока перед глазами не начинали плясать цветные пятна. Его ненавидели за все: за цвет волос, который казался им вызовом, за молчаливое, упрямое лицо, за то, что он просто был.

В школе стало только хуже. Забитый, вечно в синяках, он не мог сосредоточиться. Двойки сыпались одна за другой, и это стало новым поводом для травли. Теперь он был не просто "фиолетовый урод", а "тупой фиолетовый урод". Издевательства стали изощреннее, побои — сильнее.

И однажды, сидя в углу после очередной взбучки, он понял. Он смотрел на свои разбитые костяшки и на грязь под ногтями и осознал с ледяной ясностью: если он ничего не изменит, он сгниет здесь. Он станет одним из них, или его просто забьют до смерти. Школа, эти ненавистные учебники, были единственным путем наверх, единственным билетом из этой ямы.

Он начал прилагать нечеловеческие усилия. Учил по ночам, под одеялом с фонариком, когда все спали. Прятал книги, потому что их рвали и выбрасывали. Терпел насмешки, когда отвечал у доски, и удары в спину после уроков. Медленно, мучительно, но оценки поползли вверх. Тройки сменились четверками, а иногда проскальзывали и пятерки. Некоторые учителя стали смотреть на него иначе, с проблеском уважения. Но для стаи он оставался прежним. Его успехи их только злили.

Ему было четырнадцать. Это случилось после уроков, в пустом школьном дворе. Их было трое — самые главные его мучители. Они схватили его и потащили на крышу старой заброшенной котельной.

Железная дверь со скрежетом поддалась. Ветер на крыше был холодным и резким. Его швырнули на покрытый битумом пол. Удары посыпались градом — в живот, по ребрам, по лицу.

— Думаешь, самый умный, урод? — рычал один из них, пиная его в бок.

— Никчемный выродок! Страшный, как смертный грех!

Его схватили за волосы и снова ударили головой о кирпичную стену трубы. Раз. Два. В ушах зазвенело, мир поплыл. А потом один из них достал канцелярский нож. Блеснуло дешевое лезвие. Двое держали Пика за руки, а третий приставил холодный металл к его переносице.

— Этот шрам всегда будет напоминать тебе, какое ты ничтожество, — прошипел он.

Острая, огненная боль полоснула по лицу. Кровь хлынула, заливая глаза, капая на грязный битум.

Но и этого им было мало. С него сорвали куртку, рубашку, старые джинсы. Его раздели до трусов и оставили лежать на холодном полу, дрожащего от боли и унижения. Они ушли, громко смеясь, их шаги затихли на лестнице.

Пик остался один. Он лежал на спине, не в силах пошевелиться. Боль пульсировала по всему телу, но самой сильной была та, что горела на лице. А потом начался дождь. Крупные, холодные капли падали с серого, безразличного неба. Они стучали по его телу, смывая кровь с лица, смешиваясь с ней, стекая тонкими розовыми ручейками.

А Пик просто втыкал в небо. Он не плакал. Он не кричал. Он просто смотрел, как свинцовые тучи затягивают последний просвет, и чувствовал, как холод пробирает до самых костей.

Годы, проведенные за учебниками, превратились в его броню и его оружие. Он грыз гранит науки с остервенением загнанного волка, потому что знал — это единственный способ перегрызть цепь, державшую его в этой яме. И он сделал это. Сдал экзамены за 9-й класс лучше всех не только в детдоме, но и во всей школе. Результаты были настолько ошеломительными, что его, сироту из поселкового приюта, рекомендовали к переводу в престижный 10-й класс в столице.

Это было весной. Солнце уже пригревало, и через открытое окно в комнату Пика вливался запах талого снега и пробуждающейся земли. Он складывал свои немногочисленные вещи в старую картонную коробку: пара сменных футболок, стопка тетрадей и учебников, которые были его единственным сокровищем.

В дверях тихонько скрипнуло. На пороге стояла Анна Петровна, одна из немногих воспитательниц, которая никогда не кричала на него и иногда тайком подсовывала лишнюю булочку. Она смотрела на него с мягкой, немного грустной улыбкой.

— Ну вот, Пик. Дождался своего часа. Я пришла попрощаться.

Он кивнул, не прекращая своего занятия. Благодарность комом стояла в горле, мешая говорить.

— У меня есть для тебя кое-что, — продолжила она, подходя ближе. — Подарок.

Она протянула ему что-то маленькое, завернутое в носовой платок. Пик с недоумением посмотрел на нее, а потом на сверток. Он развернул его.

Внутри лежала старая, немного выцветшая фотография родителей.

У него перехватило дыхание. Он помнил, как у него были такие же. Несколько фотографий, которые он берег, как зеницу ока. Он разговаривал с ними по ночам, шепотом рассказывая маме и папе о своих обидах и маленьких победах. Он представлял, что они слушают, улыбаются ему. Но другие дети увидели это. Смех, жестокие шутки, а потом — звук рвущейся бумаги. Они разорвали их на мелкие кусочки на его глазах, смеясь над его слезами, забрав у него единственную память, единственную ниточку, связывающую его с прошлым.

И вот теперь, в последний день, в последний путь, она вручает ему это.

Пик застыл. Его руки, только что методично укладывавшие вещи в коробку, зависли в воздухе. Весь мир сузился до этого маленького прямоугольника в руках воспитательницы. На фото была молодая женщина с такими же, как у него, глазами и доброй улыбкой, а рядом стоял мужчина, обнимавший ее за плечи, и в его взгляде читалась безграничная нежность. Его родители.

Он смотрел на них, и в ушах стоял гул. Он не слышал ни щебета птиц за окном, ни тиканья старых часов в коридоре. Были только эти два лица. Живые. Настоящие.

Медленно, словно боясь, что фотография рассыплется в прах от одного прикосновения, он протянул руку и взял ее. Пальцы слегка дрожали. Он не опускал взгляда, вглядываясь в черты, которые знал только по обрывкам снов и детских воспоминаний. Он не сказал "спасибо". Он просто стоял посреди комнаты, на пороге новой жизни, и держал в руках свое украденное и вновь обретенное прошлое.

Государство выделило ему казенную квартиру на лето и небольшую сумму денег на проживание. Это была не роскошь, а необходимость – голые стены, пахнущие старой краской, скрипучая кровать и одинокий стол у окна. Но для Пика это была оглушительная, невыносимая свобода.

И с тех пор у него будто съехала крыша.

Прошлая жизнь, где нужно было выживать каждую секунду, держала его в стальных тисках, не давая времени на чувства. Теперь, в этой тишине и одиночестве, плотину прорвало.

Центром его нового, шаткого мира стала фотография. Днем он заставлял себя не смотреть на нее, прятал в книгу, но с наступлением сумерек ритуал повторялся. Он доставал пожелтевшую карточку, клал перед собой на подушку и просто смотрел. И каждую ночь плакал.

Это были тихие, беззвучные слезы. Они текли по щекам, капали на одеяло, пока он вглядывался в лица, которые едва помнил. Он оплакивал не столько их, сколько себя – того мальчика, которого у него отняли, то детство, которого у него никогда не было. Он плакал от того, что ему пришлось пережить, и от того, что никто никогда не узнает, через что он прошел.

Днем его спасала учеба. Он обложился учебниками, решал задачи, читал параграфы наперед. Это было не желание, а инстинкт самосохранения. Он панически боялся потерять свои знания за лето, боялся приехать в столицу и оказаться глупее всех, снова стать мишенью.

Но больше всего, сильнее душевной боли и страха перед будущим, была ненависть к своему отражению. Ему хотелось блевать от того, что он видел. Тот шрам. Уродливая белесая полоса, перечеркнувшая его переносицу. Клеймо, которое ему оставили те выродки.

Он не мог смотреть в зеркало. В ванной он умывался, отворачиваясь, чистил зубы, глядя в раковину. Он видел лишь расплывчатый силуэт, но боялся сфокусировать взгляд, боялся встретиться с тем, в кого его превратили. Шрам был не просто меткой на коже. Это были их слова, их смех, их победа, застывшая на его лице. Каждый раз, когда он случайно ловил свое отражение, в горле поднимался спазм тошноты.

Слава богу, все теперь иначе. Он вырвался. Он в столице. Он свободен. Эта мысль была единственным спасательным кругом. Он повторял ее себе, как мантру, засыпая в слезах и просыпаясь с тяжестью в груди.

Все будет по-другому.

(Если, конечно, над ним не станут издеваться в академии).

***

Сон был вязким, тяжелым и без сновидений — просто черная дыра, в которую он провалился на несколько часов. Пронзительный писк будильника вырвал его из этого небытия ровно в семь утра. Пик сел на кровати, и на мгновение мир качнулся. Голова была чугунной, глаза слипались, а все тело ломило от напряжения прошедшей ночи.

Он успокоился только к четырем часам утра, когда слезы и ярость иссякли, оставив после себя лишь звенящую пустоту и полное выгорание.

Двигаясь как робот, он встал, умылся, стараясь не смотреть на свое отражение в маленьком зеркале, и натянул вчерашние джинсы и футболку. Он механически подхватил с пола рюкзак, который так и пролежал у стены, и направился к выходу. Нужно было идти. Куда — он еще не решил. Просто идти, чтобы не оставаться в этих четырех стенах, пропитанных его отчаянием.

Он повернул ключ в замке, потянул дверь на себя, но его шаг замер.

Прямо на пороге, блокируя выход, стояла какая-то коробка. Обычная картонная коробка без каких-либо опознавательных знаков.

Кто подсунул ее? И что в ней?

Инстинктивная тревога, отточенная годами в детдоме, заставила его замереть. Он быстро огляделся по сторонам — длинный, тускло освещенный коридор общежития был пуст и тих. Никого.

Он с прищуром посмотрел на коробку, словно ожидая от нее подвоха. Наконец, он присел на корточки и с опаской потянул крышку на себя.

Там, аккуратно сложенная на белой папиросной бумаге, лежала... школьная форма?

Темно-серый пиджак, брюки, белоснежная рубашка и галстук в тон. Нагрудный карман пиджака украшала вышитая золотой нитью эмблема академии. Та самая, которую он видел на фотографиях в приемной комиссии.

Пик застыл, все еще держа в руках крышку. Его мозг, и без того работавший в замедленном режиме, отчаянно пытался обработать эту информацию. Он провалил контрольную. Он был уверен в этом. Его должны были выгнать. Тогда... что это? Чья-то злая шутка? Ошибка?

Что?

Мозг, отказывавшийся работать, медленно проворачивал шестеренки. Шутка? Ошибка? Какая разница. Перед ним была чистая, новая форма, а у него — ничего, кроме старых джинсов и футболки, в которых он уже выглядел как белая ворона. Вчерашний провал на контрольной все еще горел клеймом в сознании. Прийти сегодня в неподобающем виде — значит привлечь к себе еще больше ненужного внимания.

Не раздумывая больше ни секунды, Пик затащил коробку в комнату и захлопнул дверь. Он быстро скинул с себя одежду и начал облачаться в новую. Рубашка была идеально белой, накрахмаленной. Жесткая, но качественная ткань пиджака и брюк легла на тело так, словно ее шили по его меркам.

Он застегнул последнюю пуговицу и подошел к зеркалу, впервые за долгое время заставив себя посмотреть на отражение. Форма сидела безупречно. Пиджак как влитой, брюки идеальной длины...

И тут его пронзила мысль. Размер как раз...

Но кто знал его размер? В академии никто не интересовался им. Он ни с кем не говорил, не заполнял никаких анкет с мерками. Никто... кроме одного человека, чей насмешливый взгляд, казалось, сканировал его каждый раз при встрече.

Разве что...

Точно. Вару.

Имя всплыло в сознании само собой, едкое и непрошеное. Только у него могли быть и средства, и наглость, и непонятная мотивация для такого поступка.

Понятно, кто это сделал.

Пик нахмурился, поправляя галстук, который казался удавкой. Но... это было как раз вовремя. Еще один день в старых вещах, и его бы точно отчитали перед всем классом. А это — последнее, что ему сейчас было нужно.

Это не было актом доброты. С Вару так не бывает. Это было что-то другое, какой-то ход в непонятной игре. И это "что-то" Пику совсем не нравилось. Но выбора не было. Он должен был этим воспользоваться.

Новая форма сидела на нем как вторая кожа — непривычно, чуждо и слишком правильно. Пик вошел в класс, чувствуя себя самозванцем в чужой одежде. Он сел за свою парту, стараясь быть как можно незаметнее, и бросил рюкзак на пол.

Первым уроком была география. Учитель монотонно бубнил что-то о климатических зонах, и класс вяло ему внимал. Пик, однако, не слушал. Его мозг, привыкший к постоянному анализу окружения на предмет угрозы, сканировал помещение.

Взгляд зацепился за Вару. Тот сидел не на своем обычном месте. Рядом с ним, закинув ноги на перекладину стула, развалился Дилан. Пик нахмурился: парень, который обычно сидел с Вару, сегодня почему-то не пришел. Дальше его взгляд скользнул по рядам. Агнесс, как всегда, была образцом прилежности — она что-то спокойно и сосредоточенно выводила в тетради.

Но было что-то еще. Какое-то ощущение незавершенности, неправильной картины. Пик любил задумываться о мелочах, они часто складывались в общую картину, которую другие не замечали. Он мысленно перебирал лица одноклассников, сверяясь с их привычными местами... И вдруг понял. Не хватало еще кое-кого. Того самого парня, который вчера в столовой "случайно" опрокинул на него стакан томатного сока. Его парты тоже не было.

Две пустые парты. Два отсутствующих человека, один из которых был напрямую связан с его вчерашним унижением. А на нем самом — новенькая форма, появившаяся из ниоткуда. Холодная, неприятная догадка начала обретать форму в его голове.

И в этот самый момент Пик почувствовал на себе взгляд. Тяжелый, внимательный, заставляющий кожу на затылке покрыться мурашками. Он медленно повернул голову.

Их глаза встретились. Вару смотрел прямо на него. На его губах играла легкая, почти невинная улыбка, а в зеленых глазах плясали насмешливые чертенята. И тут Вару, не разрывая зрительного контакта, медленно подмигнул ему.

Этот жест был громче любых слов. Он был подтверждением. "Да, это я. И что ты мне сделаешь?"

Щеки Пика вспыхнули. Его захлестнула странная, горячая волна. Это был не просто стыд или гнев. Это была гремучая смесь из унижения, необъяснимой признательности за форму и животного страха перед тем, на что был способен этот человек. Какой-то странный, неуместный румянец залил его лицо, и он резко отвернулся, уставившись в учебник, но не видя ни букв, ни карт. Сердце колотилось где-то в горле.

Звонок прозвенел пронзительно и резко, обрывая гул географических терминов. На смену ему пришла короткая, но оживленная суматоха перемены. Однако, не успели ученики вскочить со своих мест, как в класс вошел господин Штерн, второй учитель алгебры — сухощавый мужчина в строгом костюме, чей взгляд сквозь очки в тонкой оправе, казалось, мог вычислить не только корень из икса, но и все твои потаенные страхи.

— Прошу всех оставаться на своих местах, — его голос был монотонным, лишенным всяких эмоций. — Чтобы не тратить драгоценное время урока на административные мелочи, я сейчас объявлю результаты вчерашней контрольной работы.

В классе повисла напряженная тишина. Господин Штерн открыл журнал и начал зачитывать фамилии и баллы.

— Агнесс — девяносто два. Дилан — семьдесят восемь...

Список продолжался. Пик сжался в комок, его ладони вспотели. Он знал, что написал плохо, но надеялся на чудо.

— ...Пик — тридцать четыре балла. Самый низкий результат в классе.

Тишина в классе стала осязаемой, плотной. Пик почувствовал, как десятки глаз, словно иглы, впились в него. Кровь отхлынула от лица, в ушах зашумело. Он смотрел прямо перед собой, на царапины на своей парте, боясь поднять голову и встретиться с чьим-либо взглядом.

— И наконец... — учитель сделал едва заметную паузу. — Вару — сто баллов. Единственная высшая оценка. Как и ожидалось от гордости нашей академии.

По классу пронесся едва слышный гул — не удивления, а скорее, подтверждения очевидного.

Отчаяние было сильнее стыда. Рука, показавшаяся свинцовой, медленно поползла вверх.

— Господин Штерн... — голос Пика был неуверенным, почти шепотом. — Можно... можно мне переписать?

Учитель оторвался от журнала и посмотрел на него поверх очков. Взгляд был холодным и изучающим.

— Нет, — ответ был категоричным и отрезал всякую надежду. — Ваша оценка останется такой же. Поймите, молодой человек, — продолжил господин Штерн, и в его голосе не было ни капли сочувствия, лишь сухая констатация факта, — уровень учебы в поселковой школе и в лучшей академии столицы — это две разные вселенные. Вам не переписывать нужно, а подтягивать свои знания. Очень сильно подтягивать.

Слова учителя ударили, как пощечина. Пик медленно опустил руку и вжался в стул, чувствуя, как взгляды одноклассников теперь смешивались с жалостью и презрением. Новая, идеально сидящая форма вдруг стала казаться нелепым карнавальным костюмом, который лишь подчеркивал его несоответствие этому месту.

Он снова был на дне. Только теперь дно оказалось гораздо глубже.

Унижение, смешанное с отчаянием, было невыносимым. Как только прозвенел спасительный звонок, Пик вылетел из класса, не видя ничего перед собой сквозь пелену подступающих слез. Он почти бегом добрался до туалета, ввалился в самую дальнюю кабинку и сполз по стене, обхватив колени руками.

Плотина прорвалась. Он зарыдал, беззвучно, но судорожно, сотрясаясь всем телом. Каждый всхлип был выдохом боли. Все его старания, все бессонные ночи, весь его путь из детдомовской грязи — все это рассыпалось в прах от одного слова учителя и цифры "34" в журнале. Он снова был на дне.

Вдруг в дверь его кабинки тихонько постучали. Пик замер, пытаясь сдержать дыхание. Но было поздно. Дверь со скрипом открылась — в панике он даже не запер ее.

Напротив стоял Вару.

Он не смеялся. Он просто смотрел на сжавшуюся в углу фигуру. Затем, к полному изумлению Пика, он медленно опустился на корточки, оказавшись с ним на одном уровне.

— Ну и чего ревешь? — голос Вару был на удивление спокойным, хотя в нем и сквозила насмешка. — Твои всхлипы слышны за километр.

Пик поднял на него заплаканные, красные глаза. Он прекрасно понимал, что этому зеленоволосому дьяволу нет никакого дела до его слез. Скорее всего, он пришел насладиться зрелищем. Но сейчас, в эту минуту полного отчаяния, ему было все равно. Ему нужно было высказаться, выплеснуть эту горечь хоть кому-то, даже если это был его главный мучитель.

— А что мне еще делать?! — сорвался он на хриплый шепот, задыхаясь от слез. — Я думал, это мой шанс... Понимаешь? Шанс на нормальное, успешное будущее! Я со самого дна поднялся, чтобы сюда попасть! А теперь что? Я снова на дне! Я не понимаю всего этого, я не знаю, как мне подтягивать знания, чтобы хотя бы... хотя бы соответствовать! Я снова стану посмешищем, как и всегда!

Он говорил сбивчиво, отчаянно, вываливая весь свой страх и бессилие. И все это время Вару слушал его. Он не перебивал, не усмехался. На его губах играла все та же легкая, загадочная улыбка, а в глазах был странный, изучающий блеск.

Когда Пик замолчал, обессиленно опустив голову, Вару немного наклонился вперед.

— Так в этом проблема? — спросил он так, словно речь шла о какой-то пустяковой задаче. — Я могу тебе помочь. Объясню все темы, которые ты не знал или не понимаешь.

Пик резко поднял голову, недоверчиво глядя на него. Это ловушка. Определенно, какой-то новый, изощренный план по его унижению.

— Зачем... тебе это? — выдавил он.

— Скучно, — просто ответил Вару, пожав плечами. — А ты — интересный экземпляр. Так что, да или нет?

Пик молчал, его мозг лихорадочно работал. Поверить Вару? Это было безумием. Но что ему оставалось делать? Курсы оплачивать? У него не было ни гроша. Просить помощи у учителей, которые уже заклеймили его безнадежным? Бесполезно. Оставался только Вару, который, как бы дико это ни звучало, сам предложил помощь.

Выбора не было.

— ...Да, — почти неслышно произнес Пик.

Улыбка Вару стала шире, и в глазах его зажегся азартный огонек. Он тут же поднялся на ноги.

— Отлично! — его голос снова стал бодрым и деловитым. — Тогда договорились. Сегодня после школы приходи ко мне на ночевку, с вещами. Сразу и начнем. Мой отец подвезет нас до дома.

Прежде чем Пик успел что-либо ответить или отшатнуться, Вару сделал еще один немыслимый шаг. Он придвинулся ближе и быстро, почти невесомо, обнял его. Это было не объятие поддержки, а скорее короткое, собственническое похлопывание по спине, жест, который говорил: "Теперь ты мой". И так же быстро, как и появился, он развернулся и вышел, оставляя ошеломленного Пика одного в гулкой тишине туалета.

Пик еще несколько секунд сидел на полу, пытаясь осознать произошедшее. Тепло чужих рук на спине все еще ощущалось сквозь тонкую ткань рубашки. Может быть... может быть, он все это время ошибался насчет Вару? Может, за этой маской скрывалось что-то другое? Возможно, он не такой уж и плохой. Эта мысль была хрупкой и пугающей, но она пустила корень в его измученном сознании.

Остаток дня прошел как в тумане. Пик не слышал учителей, не видел одноклассников. Все его мысли были заняты предстоящим вечером. Гремучая смесь облегчения и тревоги бурлила внутри, не давая сосредоточиться.

И вот, когда прозвенел звонок с последнего урока, он даже не успел начать собирать вещи.

— Эй, колючка! Не спи! — веселый голос раздался прямо над ухом.

Вару уже стоял у его парты, буквально подпрыгивая на месте от нетерпения. Он схватил рюкзак Пика и закинул себе на плечо. Следом за ним, как тени, подошли Агнесс и Дилан.

Пик растерянно посмотрел на них, потом на Вару.

— Мы... мы что, поедем с ними? — тихо спросил он.

— Ага! — беззаботно ответил Вару. — Но не всю дорогу. Агнесс завезут в ее музыкалку, а этого качка, — он ткнул большим пальцем в сторону Дилана, — высадим возле спортзала. Нам просто по пути.

Агнесс молча смотрела на Пика снизу вверх, ее взгляд был задумчивым и непроницаемым. Она ничего не говорила, лишь слегка поджала губы. А Дилану, казалось, и вовсе было все равно на происходящее; он лениво ковырялся в телефоне, едва удостоив Пика взглядом.

Пик неуверенно кивнул, и вся четверка направилась к выходу из академии. Он знал, что отец Вару — это еще и директор, господин Ланж, поэтому ледяные тиски паники снова начали сжимать его изнутри. Нужно вести себя предельно спокойно и тихо. Не делать резких движений. Не говорить глупостей.

Пока они шли к главным воротам, где обычно парковались машины родителей, Вару все время прижимался к Пику. Он шел так близко, что их плечи постоянно соприкасались. Это физическое вторжение в его личное пространство сбивало с толку, но в то же время не давало ему снова погрузиться в свои мрачные мысли. Это было странно, неправильно, но почему-то именно это сейчас не давало ему развалиться на части.

Через несколько минут ожидания к воротам плавно подкатила черная машина представительского класса. Стекла были наглухо тонированы, и Пик невольно сглотнул, чувствуя, как внутри все холодеет. Дверь открылась, и Вару, как хозяин положения, запрыгнул на переднее пассажирское сиденье.

— Залезайте! — бросил он через плечо.

Троица молча разместилась сзади. Пик оказался зажат между молчаливым Диланом и задумчивой Агнесс. Машина тронулась почти бесшумно, погружая их в мир дорогой кожи и тихого гула мотора.

Атмосфера была напряженной. За рулем сидел мужчина с идеально уложенными темными волосами с проседью и строгим профилем. Пик старался не дышать, глядя в окно на проплывающие мимо улицы.

Первой высадили Агнесс. Машина остановилась у красивого старинного здания с большими арочными окнами, откуда доносились звуки фортепиано. Она молча вышла, бросив на Пика короткий, непонятный взгляд, и скрылась за массивной дверью. Следующая остановка была у современного стеклянного здания спорткомплекса. Дилан без слов вылез из машины, хлопнув дверью, и, закинув сумку на плечо, скрылся внутри.

И вот они остались втроем. Пик, Вару и его отец. Тишина в салоне стала почти оглушающей. Пик вжался в сиденье, молясь, чтобы его сделали невидимым. Но его молитвы не были услышаны.

— Ты ведь Пиковый Король, да? Новенький, — голос мужчины, сидевшего за рулем, раздался неожиданно. Он был спокойным, глубоким и властным. Директор смотрел на него через зеркало заднего вида.

Пик вздрогнул.

— Д-да, сэр, — сумел выдавить он, чувствуя, как пересохло во рту.

— Просто господин Ланж, — поправил его директор, не отрывая взгляда от дороги. Наступила короткая пауза. — Ну и как, нравится тебе в нашей академии?

Вопрос был простым, но для Пика он прозвучал как экзамен. Сказать правду? О том, как ему одиноко, страшно и как он провалил первую же контрольную? Нет, это было бы самоубийством.

— Да, господин Ланж, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Здесь... очень высокий уровень образования. И прекрасные условия для учебы.

Он надеялся, что этот формальный, заученный ответ удовлетворит директора. В зеркале он увидел, как уголок губ господина Ланжа едва заметно дрогнул, словно он оценил его попытку сохранить лицо.

Машина свернула в тихий, элитный район и остановилась у ворот, за которыми виднелся огромный особняк из стекла и темного камня. Это был не дом, а настоящий дворец современной архитектуры с панорамными окнами и идеально подстриженным газоном. "Везет же кому-то," — с тоской подумал Пик, выходя из машины.

Господин Ланж остался на улице, достав сигарету, а Вару схватил Пика за руку и потащил внутрь. Холл был еще более впечатляющим, чем дом снаружи — высокие потолки, минималистичная мебель и огромная лестница, ведущая на второй этаж.

Вару повел Пика в свою комнату. Та оказалась под стать всему дому: просторная, стильная, с огромным окном во всю стену, из которого открывался вид на задний двор с бассейном. Пик невольно засмотрелся, пока Вару не усадил его на край своей широкой кровати.

— И как тебе моя комната? — Вару сел рядом, с любопытством наблюдая за его реакцией.

— Красиво, — честно ответил Пик, все еще оглядываясь по сторонам. Стены украшали яркие постеры, а на полках стояли фигурки и стопки комиксов.

Вару самодовольно улыбнулся.

— Рад, что тебе нравится. Сейчас приступим к занятиям, но для начала нужно переодеться в домашнее. Школьная форма жутко неудобная.

С этими словами он встал прямо перед Пиком и начал расстегивать пиджак. Пик замер, наблюдая, как дорогая ткань скользнула с плеч. Затем Вару принялся за перламутровые пуговицы рубашки, расстегивая их одну за другой. Пик смотрел завороженно, не в силах отвести взгляд. Но когда рубашка была полностью снята, открывая вид на гладкую кожу и подтянутый торс, он словно очнулся от наваждения. Щеки вспыхнули, и он мигом отвернулся, уставившись в стену.

Он слышал лишь шорох одежды. Что-то, а отрицать который раз уже не может, что Вару безумно красивый. Когда звуки стихли, он рискнул обернуться. Вару уже стоял перед ним в свободной зеленой футболке и серых спортивных штанах.

— Теперь твоя очередь, колючка, — весело сказал он.

Пик смущенно опустил голову.

— Я... я забыл взять с собой вещи.

— Ничего страшного! — беззаботно махнул рукой Вару. — Сейчас что-нибудь придумаем.

Он выскочил из комнаты и через минуту вернулся со стопкой одежды. Это были черная футболка и темные шорты.

— Чьи это вещи? — с сомнением спросил Пик, принимая одежду. Она выглядела новой.

— Моего брата, — пояснил Вару, плюхаясь на кровать. — Он давно с нами не живет, съехал. Так что пользуйся, ему все равно.

С легкой неловкостью Пик взял одежду. Она была мягкой и пахла каким-то свежим, незнакомым парфюмом. Он повернулся к стене, стараясь как можно быстрее стянуть с себя школьную форму, но спиной он буквально чувствовал прожигающий взгляд Вару. В отличие от Пика, тот и не думал отворачиваться. Он сидел, подперев щеку рукой, и пристально, без тени смущения, следил за каждым движением одноклассника, пока тот не натянул на себя свободную футболку и шорты.

Когда неловкий момент с переодеванием был позади, они уселись за большой письменный стол. И началось то, чего Пик никак не ожидал.

Вару объяснял не так, как учителя в академии — сухо и заумно. Он находил простые аналогии, рисовал на листке забавные схемы, задавал наводящие вопросы, которые заставляли мозг Пика работать в правильном направлении. Он был терпелив, не злился, когда Пик переспрашивал, и с какой-то хищной радостью отмечал, когда тот ловил суть.

Прошел час, потом второй. Они разобрали целых пять тем, которые на уроке казались Пику китайской грамотой. И Пик понял их. Понял просто идеально. Впервые за долгое время сложные формулы и теоремы складывались в его голове в ясную и логичную картину.

Он смотрел на Вару, который с довольным видом чертил последнюю параболу, и в его голове пронеслась ошеломляющая мысль. Вару был прекрасным учителем. Наверное, он идеален и преуспел во всем. В учебе, в жизни, в навыках учителя, во внешности... Во всем! И, судя по всему, все же был хорошим человеком, совсем не таким, каким его рисовало воображение Пика.

— Ну вот, с этим разобрались, — Вару с довольным видом закрыл учебник и потянулся. — На сегодня хватит, а то у тебя мозги вскипят. Пора спать.

Пик, уставший, но на удивление воодушевленный, согласно кивнул. Он действительно чувствовал приятную усталость, а не безнадежное отупение, как после уроков.

— Отлично. Кровать у меня большая, поместимся, — как бы между прочим бросил Вару, направляясь к выключателю.

Щеки Пика, только-только вернувшие свой нормальный цвет, снова вспыхнули. Спать... на одной кровати? Он смутился, открыл было рот, чтобы что-то возразить, но тут же закрыл. После всего, что Вару для него сделал, спорить из-за такой мелочи было бы глупо и неблагодарно. Он лишь молча кивнул, наблюдая, как комната погружается в мягкий полумрак от ночника.

***

Вару, не дав Пику опомниться, повел его из спальни в смежную дверь. Это была не просто ванная, а целая комната отдыха, отделанная белоснежным мрамором и блестящим хромом. В центре возвышалась огромная овальная ванна, больше похожая на мини-бассейн.

— Нужно помыться после тяжелого дня, — произнес Вару, поворачивая серебристый кран. — Сейчас наберется вода с пеной, и мы сядем туда.

«Мы? Вместе?» — пронеслось в голове у Пика. Кровь снова бросилась ему в лицо, но возразить он не посмел. После всего, что произошло за этот день, спорить казалось неуместным. Он лишь молча кивнул, наблюдая, как из крана с шумом льется вода, а в ней растворяется какое-то ароматное средство, взбиваясь в густую белую пену.

Вот вода набралась. Пар поднимался от поверхности, наполняя воздух запахом лаванды и чего-то цитрусового. Вару повернулся к Пику. На его лице играла все та же спокойная, легкая улыбка, которая одновременно и обезоруживала, и заставляла нервничать.

— Раздевайся, — мягко сказал он.

Под пристальным взглядом зеленых глаз Пик почувствовал себя совершенно беззащитным. Неловко стягивая с себя одежду, он старался не смотреть на Вару, но чувствовал его взгляд каждой клеточкой кожи. Едва последняя вещь упала на пол, он пулей нырнул в спасительную теплую воду, скрывшись по шею в ароматной пене. Оказавшись в относительной безопасности, он поднял глаза и стал наблюдать за действиями одноклассника.

Вару же, никуда не торопясь, с той же легкой улыбкой потянул за пояс своего халата. Ткань начала расходиться, и Пик, не выдержав, резко отвернулся, уставившись на мраморную стену.

За спиной раздался тихий смешок. Вару улыбнулся шире, глядя на смущенного соседа. С тихим всплеском он опустился в воду напротив.

Они сидели в теплой, ароматной воде, разделенные лишь парой метров и густой пеной. Тишина была нарушена лишь тихим плеском воды. Пик смотрел на Вару и не мог отвести взгляд. В мягком свете ванной, с влажными, прилипшими ко лбу прядями изумрудных волос и каплями воды, стекающими по шее, он был так красив... Не той дерзкой, вызывающей красотой, которую он демонстрировал в академии, а какой-то другой — спокойной, завораживающей, почти нереальной.

И тут Вару медленно, словно не желая нарушать магию момента, зачерпнул ладонью пригоршню пены. Он плавно придвинулся ближе, так, что их колени почти соприкоснулись под водой. Пик замер, не зная, чего ожидать. Легким, почти невесомым движением Вару коснулся его носа, оставляя на нем маленький белый сугроб пены.

Пик вздрогнул от неожиданного прикосновения, но тут же, к собственному удивлению, не сдержал тихой улыбки. Это было так по-детски, так не похоже на того Вару, которого он знал.

Увидев его улыбку, Вару улыбнулся в ответ, и в его глазах что-то изменилось. Игривость ушла, сменившись чем-то глубоким и серьезным. И он начал двигаться к Пику. Так медленно, насколько это было возможно. Вода едва колыхалась вокруг него. Воздух будто загустел, и для Пика весь мир сузился до пространства между их лицами. Сердце ухнуло куда-то вниз и забилось с бешеной скоростью.

И вот, когда между их губами остались считанные миллиметры, Вару остановился на долю секунды, давая Пику шанс отстраниться. Но тот не шелохнулся. И тогда Вару впился в его губы.

Для Пика это было как удар тока. Мир взорвался тысячей ощущений. Губы Вару были мягкими, теплыми и настойчивыми. В первый момент Пик застыл от шока, его разум отказывался верить в происходящее. *Вару... целует его?* Но затем, когда поцелуй из простого касания стал глубже, увереннее, волна горячего тепла прокатилась по всему его телу, смывая удивление и оставляя после себя лишь пьянящее чувство правильности.

Он неловко, почти инстинктивно, приоткрыл рот, и его губы начали отвечать. Неуверенно и робко, но искренне. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь этому новому, головокружительному ощущению. Поцелуй был долгим, тягучим, полным невысказанной нежности, которая стирала все прошлые обиды и недопонимания, оставляя лишь их двоих в этом маленьком, пахнущем лавандой мире.

Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ощущение чужих губ на своих было таким реальным, таким теплым...

Пик резко сел на кровати, тяжело дыша. Прохладный ночной воздух остудил разгоряченную кожу. Он огляделся. Мягкий свет ночника освещал знакомую комнату. Рядом, отвернувшись к стене, спал Вару. Его дыхание было ровным и глубоким, изумрудные волосы растрепались по подушке. Он спал.

Это был всего лишь сон.

Сон с поцелуем... Пик коснулся своих губ. Так странно. И так разочаровывающе.

Он хотел посмотреть время, но своего телефона нигде не нашел. Взгляд упал на тумбочку со стороны Вару, где лежал его смартфон. Пик аккуратно, стараясь не разбудить соседа, потянулся и взял телефон. Яркий экран показал: три часа ночи. Мда.

Он уже хотел положить телефон на место, но любопытство взяло верх. В голове всплыл образ новой школьной формы и Вару. Та форма... была действительно не купленная, а сорвана с того парня, который ради издевки пролил на него томатный сок? Неужели Вару и правда сделал это?

Решение пришло само собой, стыдливое и неправильное. Пик осторожно взял руку Вару, которая безвольно лежала на одеяле. Она была теплой и расслабленной. Затаив дыхание, он приложил чужой указательный палец к экрану. Раздался тихий щелчок — телефон разблокировался.

Сердце забилось чаще от смеси вины и азарта. Пик решил первым делом зайти в Телеграм. Сразу бросился в глаза закрепленный чат — группа с Агнес и Диланом. Логично. Они же его друзья, может, обговаривали что-то интересное?

Он открыл чат. Переписка была оживленной: стикеры, шутки, обсуждение уроков. Пик начал листать вверх, к вчерашним сообщениям, в поисках хоть какого-то упоминания о себе или той ситуации. И тут он замер. Он листал чат и заметил одно видео. Маленькое превью в окошке сообщения. Снятое, по всей видимости, в школе. В мужском туалете...

Палец дрогнул, но он все же нажал на значок воспроизведения. Экран заполнился изображением.

Видео началось с трясущейся картинки пола, выложенного знакомой школьной плиткой, и звука быстрых, приглушенных шагов. Съемка велась от лица Вару. Впереди, спиной к камере, шел тот самый парень. Он, очевидно, не видел и не слышал, что за ним следят, и спокойно толкнул дверь мужского туалета.

Вару вошел следом. На видео он сделал несколько быстрых, хищных шагов и, прежде чем парень успел дойти до раковин, резко схватил его за волосы, дернув голову назад.

— Агх! — парень зашипел от боли и неожиданности, инстинктивно пытаясь вырваться. Он развернулся со злой гримасой, готовый броситься в драку, но, увидев, кто перед ним, замер. Ярость на его лице сменилась растерянностью и плохо скрытым страхом. — Что? Что ты делаешь, блять? — прошептал он.

Голос Вару из динамика прозвучал до отвращения спокойно и даже игриво.

— А что? Играюсь.

— Ты охуел? — парень попытался вернуть себе самообладание. — То, что твой папаша директор этой школы, не значит, что ты можешь позволять себе подобное! И не значит, что я не смогу тебя отпиздить!

Из динамика послышалась тихая усмешка.

— Да? — протянул Вару. — Может, прямо сейчас начнешь? А я после покажу всей академии видео, где ты за гаражами принимаешь наркоту... Интересно, что там? Героин? Опиум? Мефедрон? Прости, не разбираюсь.

Лицо парня на экране изменилось так резко, будто с него сорвали маску. Вся бравада испарилась, оставив после себя лишь бледный, липкий ужас. Его глаза забегали, губы задрожали. И тогда, под холодным, немигающим взглядом объектива, он медленно, униженно опустился на колени перед Вару.

И в этот момент из динамика полился смех. Но это был не веселый, заразительный смех Вару, который Пик слышал днем. Это был высокий, почти истерический, рваный хохот торжествующего хищника. Камера затряслась в руке, изображение смазалось.

Смех так же резко оборвался, как и начался. Вару успокоился. Камера снова сфокусировалась на съежившейся фигуре на полу.

— Ну ты чего сел? — голос Вару снова стал до жути спокойным. — Форма испачкается же...

На видео парень, все еще стоя на коленях, начал что-то лепетать. Голос его был сдавленным и заикающимся, полным отчаяния. Он умолял, обещал что угодно, лишь бы Вару не показывал это видео никому.

Пик не выдержал. Он не мог досмотреть. Тошнотворный комок подкатил к горлу. Смотреть на то, как над человеком так хладнокровно и расчетливо издеваются, как его ломают и втаптывают в грязь, было невыносимо. С резким движением он выключил видео и вышел из чата. Пальцы сами смахнули приложение, и экран телефона снова погас.

Он осторожно положил смартфон на тумбочку, стараясь не издать ни звука, и посмотрел на мирно спящего рядом Вару.

Тот же самый человек. Тот, кто несколько часов назад терпеливо объяснял ему математику. Тот, кто так по-детски оставил пену у него на носу. Тот, кто в его сне так нежно его целовал. И тот, кто с истерическим смехом доводил другого до униженного, животного страха.

Два этих образа никак не укладывались в голове. Пик не знал, как расценивать этот поступок. С одной стороны, было очевидно, что Вару сделал это из-за него. Эта форма, которую он сейчас носил, была добыта путем жестокого шантажа. Вару заступился за него. Но какими методами?

Он смотрел на безмятежное лицо соседа, на ресницы, что слегка подрагивали во сне, на расслабленные губы. В нем не было ни капли той жестокости, что сочилась с экрана телефона. Кто он на самом деле? Заботливый друг или расчетливый манипулятор, который просто решил, что Пик — его новая "игрушка", которую никто другой не смеет трогать?

Для чего Вару это сделал? Чтобы защитить? Или чтобы показать свою власть?

И главный вопрос, от которого по спине пробежал холодок: можно ли доверять Вару? Можно ли доверять тому, кто способен на такую жестокость ради своей цели, даже если сегодня этой целью была помощь тебе? Пик лежал в темноте, слушая ровное дыхание рядом, и впервые за этот странный день почувствовал настоящий, леденящий страх. И не находил ответа.

Мысли метались в голове, как пойманные птицы, не находя выхода. Страх, отвращение, непонятная благодарность и то странное, теплое чувство из сна — все смешалось в один тугой, болезненный узел. Ответов не было, а усталость тяжелым грузом давила на веки. Дальнейшие размышления в три часа ночи были бессмысленны. Пик понял, что нужно просто попытаться уснуть.

С предельной осторожностью, словно боясь разбудить не только Вару, но и собственные тревожные мысли, он взял телефон и вернул его на тумбочку, ровно на то же место, где он и лежал. Затем, вместо того чтобы отвернуться к стене, он, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, медленно, почти неохотно, повернулся на другой бок, лицом к Вару.

В полумраке его лицо выглядело абсолютно безмятежным. Растрепавшиеся изумрудные пряди падали на лоб, длинные ресницы отбрасывали легкие тени на щеки, а губы были слегка приоткрыты в расслабленной полуулыбке. Ни намека на ту жестокую усмешку с видео. Ни следа той холодной, расчетливой власти. Сейчас перед ним лежал просто красивый парень, который помог ему с учебой и дал свою одежду.

Пик смотрел на него, и хаос в его душе немного утих, сменившись глухим, тянущим недоумением. Он должен был бояться. Должен был чувствовать отвращение. Но вместо этого он ощущал лишь странное, необъяснимое притяжение.

«Почему же так тянет к тебе?» — пронеслось в его голове. Вопрос был обращен не к спящему Вару, а к самому себе. — «На меня это не похоже».

И на этой последней, сбивающей с толку мысли, не найдя сил на дальнейшие размышления, Пик провалился в сон. Тяжелый, беспокойный, но все же сон, в котором не было ни видео, ни поцелуев. Лишь темнота и тишина.

***

Для Вару мир всегда был соревнованием, в котором он неизменно занимал второе место. Он был тенью. Приложением к своему старшему брату, который всегда и во всем был лучше, ярче, правильнее. Особенно для отца.

Мать он почти не помнил. Остался лишь смутный, выцветший образ, как от старой фотографии, и ощущение пустоты. Кажется, она просто ушла, бросив их наедине с отцом. А отец... Отец был извергом, одержимым идеей безупречности. Он выстраивал их жизни, как архитектор строит здание — по строгому, холодному чертежу, где не было места ошибкам. И в этом чертеже будущее было только у одного его ребенка — у старшего сына. Вару он словно не замечал. Или замечал, но лишь для того, чтобы в очередной раз убедиться в его ничтожности.

Тяжелый дубовый стол, отполированный до зеркального блеска. Тишина, нарушаемая лишь скрипом карандашей и мерным тиканьем напольных часов. Маленький Вару и его старший брат сидят напротив друг друга, склонившись над листками с очередной самостоятельной по математике.

— Время вышло.

Голос отца, ровный и холодный, как сталь, разрезал тишину. Он забрал их листочки, и его глаза быстро пробежались по строчкам цифр. Мгновение, и на его суровом лице промелькнуло подобие одобрения, адресованное, конечно, не Вару.

— Стайлз, — произнес он, — идеально. Ни единой ошибки.

Отец встал, подошел к книжному шкафу и достал тяжелую деревянную линейку. Он молча протянул ее в руки старшему сыну. Затем его ледяной взгляд впился в Вару.

— Руки. Вытяни руки. Он не усвоил урок.

Вару посмотрел на отца полным отчаяния, жалобным взглядом. Он молил без слов, но лицо отца было подобно гранитной скале — непреклонной и безразличной.

Стайлз, его старший брат, сжал линейку в руке. Он посмотрел на дрожащие, протянутые ладонями вверх руки младшего брата, потом на отца.

— Я не могу ударить своего брата, отец... — тихо произнес он.

— Ты хочешь занять его место? — голос отца не повысился ни на децибел, но в нем прозвучала такая угроза, что Стайлз вздрогнул и опустил глаза.

Первый удар. Второй. Третий. Вару стиснул зубы, чтобы не издать ни звука. Боль была острой, жгучей, но куда сильнее болело внутри. На нежной коже маленьких рук мгновенно проступили ярко-красные полосы. А слезы... слезы не стекали. Они стояли в глазах горячим, соленым туманом, обжигая изнутри, но не смея вырваться наружу. Он уже научился, что слезы — это слабость, а слабость — приглашение для новой боли.

Он уже привык.

Удары линейки по рукам прекратились, но жгучая боль осталась. Вару продолжал стоять, вытянув руки, пока брат, наконец, не опустил свое «орудие наказания». Он не смотрел на Стайлза. Он смотрел на отца, и в его взгляде смешались ненависть и презрение. Он презирал собственного отца за его жестокость и презирал собственного брата за его слабость.

Но в этот момент, сквозь пелену боли и унижения, в его детском сознании зародилась холодная, ясная мысль. Если он хочет, чтобы это прекратилось, если он хочет чего-то добиться в этом доме, нужно действовать. Жалость к себе — это путь в никуда. Он станет лучше своего брата. Он станет безупречным.

Его остановила одна мысль, уколовшая совестью... Если он станет лучше своего брата, то ему придется бить его?.. Придется стать таким же, как отец?

Но тут же в голове раздался тихий, вкрадчивый голос, похожий на шепот дьявола. *«А Стайлзу разве жаль тебя? Он бьет. Он выполняет приказ. Ему все равно».* Этот голос был таким убедительным, таким логичным. Вару с силой мотнул головой, выгоняя прочь ненужные сомнения. Жалость — это слабость.

И он начал заниматься. Усердно. Фанатично. Он перестал быть ребенком. Пока другие дети играли во дворе, Вару сидел над учебниками. Его детство стиралось, как грифель с бумаги, уступая место формулам, правилам и теоремам. Маленький мальчик должен быть ребёнком, а не вундеркиндом, одержимым идеей превосходства. Но Вару так не считал. Для него это была война.

И вот. Новая самостоятельная. Тот же стол, те же лица. Отец берет их листочки, и его брови удивленно ползут вверх. Вару оказался лучше. Идеально. Безупречно.

Наступает момент возмездия.

— Стайлз. Руки, — ровным голосом произносит отец и передает линейку Вару.

Старший брат, бледный, вытянул руки. Вару взял знакомую, тяжелую линейку. Он даже не посмотрел в лицо брата. Он просто начал бить. Удар. Еще один. С каждым ударом на его губах расцветала легкая, почти незаметная улыбка. И, стоит признать, это доставляло ему удовольствие. Наконец-то. Наконец-то не он в этой унизительной позиции. Наконец-то боль испытывает кто-то другой. А отец… отец смотрел на эту картину с широкой, довольной ухмылкой. Наверное, ему нравился этот разлад между братьями. Он получил то, чего хотел — идеального, беспощадного сына.

Вару рос. И эта система работала. Он всегда был лучшим. Он всегда был победителем.

Единственное, что его смущало, — это еженедельный ритуал. Каждое воскресенье их семья шла в церковь. С самого детства. Раньше он не понимал, что делает, просто повторял движения за взрослыми. Но сейчас он понимал: люди молятся, чтобы искупить свои грехи. Чтобы попросить прощения.

Но что делать, если у тебя их нет? В своем мире Вару не совершал грехов. Он лишь отвечал на жестокость жестокостью. Он выживал. Он не видел смысла в том, чтобы стоять на коленях и бормотать слова, в которые не веришь.

А если смысла в чем-то нет, то его нужно получить… Нужно дать себе повод для молитвы. Настоящий повод.

Идея, родившаяся в холодной тишине церкви, оказалась ядовитым семенем, которое упало в самую плодородную почву — душу, жаждущую смысла. Если для искупления нужны грехи, значит, он будет грешить. Он даст Богу повод его прощать.

С этого момента у Вару словно сорвало предохранитель. Его жестокость по отношению к брату перестала быть просто ответной реакцией. Она стала целенаправленной, изобретательной и холодной. Он издевался с расчетливым блеском в глазах. Когда Стайлз сидел за домашним заданием, Вару мог небрежно подойти и одним движением смахнуть все его учебники и тетради на пол. Он ставил подножки в коридоре, наслаждаясь глухим звуком падения, а потом, пока отец не видел, мог добавить несколько коротких, злых ударов ногой.

Но дом стал для него слишком тесен. Когда Вару стал старше, его жажда греха вырвалась наружу. Он начал сбегать по ночам. Он менял свой образ до неузнаваемости: дешевая подводка для глаз, рваная одежда, купленная на карманные деньги, уложенные гелем до состояния шипов волосы. В этом маскараде его никто не мог узнать, и он упивался анонимностью.

Он бегал по сомнительным клубам, где липкий пот смешивался с запахом дешевого алкоголя, а музыка гремела так, что, казалось, вытряхивала душу. Он танцевал на шесте, ловя на себе чужие жадные взгляды, и чувствовал головокружительное чувство власти и падения одновременно. Распутство, прелюбодеяние, вызывающее поведение — он коллекционировал грехи, как другие дети коллекционировали марки. В пятнадцать лет он мог без страха сесть в машину к совершенно незнакомому парню, взять из его пальцев тлеющую сигарету и сделать первую в жизни затяжку. Принять предложенную бутылку с теплой водкой и пить прямо из горла, чувствуя, как обжигающая жидкость прокладывает путь по его пищеводу.

Он делал все, что хотел. Все, что было запрещено. Все, что считалось грязным и порочным.

А каждое воскресенье, с похмельной головной болью и едва заметными остатками вчерашнего макияжа под глазами, он приходил в церковь. Он становился на колени на холодный каменный пол, и там, среди запаха ладана и мерцания свечей, преображался. С плотно зажмуренными глазами, дрожащими руками он начинал просить... Нет, умолять Бога простить его. Он перечислял свои прегрешения, упиваясь каждым словом, каждой деталью, вымаливая прощение с такой страстью и отчаянием, будто от этого зависела его жизнь.

И этот ритуал — от падения в бездну порока до отчаянного раскаяния — зажёг в нем азарт. Впервые в жизни что-то приносило ему настоящее, острое, всепоглощающее удовольствие. Грех и раскаяние стали двумя сторонами одной монеты, и звон этой монеты был единственной музыкой, которая заставляла его чувствовать себя живым.

Несмотря на всю распутность его двойной жизни, на флирт на грани и отношения, которые он заводил с легкостью мотылька, секса у Вару не было. Нет, он бы мог. Партнеров хватало, и парни, и девушки слетались на этот ледяной огонь. Но он просто не хотел.

Вару обладал холодной, почти неземной красотой, которая завораживала и отталкивала одновременно. Когда он был в отношениях с парнями, он инстинктивно играл пассива. Он мог бы доминировать, но предпочитал получать — внимание, заботу, власть, которую давала чужая одержимость. Отдавать он не хотел ничего. Но главной причиной его воздержания была извращенная игра, которую он вел сам с собой. Ему нравилось быть непорочным ангелом, которому «еще никто не присунул». Это был его последний бастион, единственная «чистота», которую он хотел сохранить в это мутное подростковое время, делая контраст между его поведением и его телом еще более острым и пьянящим.

На самом деле, он не нуждался в людях. Они все для него были лишь грязью из-под ногтей, инструментами для достижения целей или утоления скуки. Но как же ему нравилось строить из себя милашку в стенах академии! Нравилось внимание, которое ему оказывали на полной громкости. Восхищенные взгляды, шепот за спиной, попытки завоевать его расположение — все это льстило его самолюбию, было бальзамом на раны, нанесенные в детстве.

А брат… Стайлз ушел на второй план для всех. Стал блеклой тенью, средним учеником, о котором почти не вспоминали. И что самое сладкое — для отца тоже. Теперь отец гордился Вару. Теперь Вару был его идеальным, безупречным сыном.

Вару стал первым. Не благодаря кому-то, а вопреки всему. Он стал первым благодаря себе, когда в него никто не верил, считая ошибкой и вторым сортом.

И он не позволит никому сдвинуть его с этого пьедестала. Он слишком долго был на втором месте. Теперь он на первом. И останется на первом. Навсегда.

***

Первые лучи утреннего солнца пробивались сквозь щель в шторах, рисуя на стене золотистую полосу. Вару медленно проснулся, ощущая приятную негу после сна. Он открыл глаза и увидел перед собой Пика. Тот не спал. Он сидел на краю кровати, спиной к окну, и просто пялился в одну точку на противоположной стене. Его силуэт казался напряженным и чужим в утреннем свете.

Вару сладко потянулся, разминая затекшие мышцы, и на его губах появилась привычная беззаботная улыбка.

— Доброе утро, — с легкой хрипотцой произнес он. — Давно проснулся? Как спалось?

Пик медленно повернул голову. Его взгляд был каким-то отстранённым, пустым, словно он смотрел сквозь Вару. Не было ни утренней сонливости, ни обычного хмурого выражения. Была лишь холодная пустота. Он проигнорировал вопросы.

— Эта форма, — тихо, но отчетливо сказал Пик. — Это же ты мне ее… подарил?

Улыбка Вару стала шире, в глазах заиграли довольные искорки. Он воспринял это как запоздалую благодарность.

— Да, а что?

Пик издал короткий, невеселый смешок. Скорее язвительный, чем радостный.

— Сам купил или одолжил у кого-нибудь?..

Что-то в его тоне заставило Вару насторожиться. Легкость начала улетучиваться, уступая место напряженному ожиданию. Он начал понимать, к чему все идёт.

А Пик продолжил, медленно вставая с кровати. Каждое его движение было выверенным и тяжелым.

— Я взял твой телефон ночью.

Сердце Вару пропустило удар.

— Увидел видео в чате с Агнес и Диланом.

И в этот момент до Вару дошло. Окончательно и бесповоротно. Улыбка медленно сползла с его лица, как тающий воск.

Краткий миг уязвимости — расширившиеся зрачки, едва заметно дрогнувший уголок губ — и вот маска снова на месте. Вару вернул себе самообладание так же быстро, как и потерял его. Привычная, насмешливая улыбка снова натянулась на его лицо, стирая все следы смятения.

Он медленно, почти лениво, сел на кровати, а затем встал, словно это было не напряженное утро после разоблачения, а обыденное начало дня. Неспешными, кошачьими шагами он начал подходить к Пику.

Пик же стоял ровно, как статуя, не сводя с него тяжелого, изучающего взгляда. Он смотрел на то, как Вару сокращает дистанцию, и не двигался с места. Вару подошел вплотную, остановившись так близко, что ему пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы заглянуть Пику в глаза. Пик был выше на голову, а может, и на две, и эта разница в росте сейчас ощущалась особенно остро.

— И что ты хочешь мне сказать? — спросил Вару, его голос был обманчиво спокоен и даже немного скучающ.

— Зачем ты издевался над ним? — голос Пика был низким и глухим, лишенным всяких эмоций, но от этого звучал только страшнее.

— Я? — Вару театрально вскинул брови. — Это он издевался над тобой. И получил то, что заслужил. Все просто.

— А форма? — Пик проигнорировал его оправдание. — Зачем ты забрал его форму и отдал мне? Ради чего, блять?

Вару посмеялся. Негромко, но так, будто услышал самую глупую шутку в своей жизни.

— На тебе абсолютно новая форма, Пик. Купленная за мои деньги.

— Не пизди.

Улыбка Вару стала острее, хищнее. Он сделал еще полшага вперед, почти вторгаясь в личное пространство Пика.

— Да, ты прав. Я забрал форму того ублюдка, — признался он с легкой, небрежной интонацией. — Я принес ее ему в лицо и сказал, что теперь эту вещь будет носить Пик. Тот самый сброд, которого он так презирал. Для него это было бы высшим унижением — знать, что его одежду носит тот, кого он считает ниже себя.

Он сделал короткую паузу, наслаждаясь тем, как меняется выражение лица Пика, как в его глазах недоумение борется с гневом.

— А тебе я купил новую, — закончил Вару почти шепотом. — Не хочу, чтобы ты донашивал одежду за всякими выродками.

Лицо Пика исказилось. Это было не то недоверие, которое он испытывал мгновение назад, а чистое, неподдельное удивление, смешанное с подозрением.

— Почему? — вырвалось у него. — Что это за благородство?

Вару не ответил. Он просто отвел взгляд в сторону, на долю секунды его лицо стало непроницаемым, словно он заглянул внутрь себя. Затем он медленно вернул свой холодный, изучающий взгляд на Пика.

— Значит, ты и в курсе всего остального, да? — его голос был тихим, но в нем прозвенела сталь.

Пик вопросительно вскинул бровь, его замешательство только усилилось.

— В курсе чего?

— Ну как же? — Вару улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — О моей одержимости.

— Что, блять?

Ответом ему была лишь все та же хищная, знающая улыбка. Вару отошел от него, плавно, как хищник, взял с тумбочки свой телефон и вновь подошел к Пику, вторгаясь в его личное пространство. Он разблокировал экран и открыл галерею. Затем, повернув телефон экраном к Пику, он начал медленно листать ее большим пальцем.

Там были его фотографии. Десятки, сотни. Вот он нахмурившись сидит над учебником в академии. Вот он спит в своей кровати, растрепанный и беззащитный. Вот он смеется с кем-то в коридоре общежития. А потом… потом кадры стали другими. Более старыми, зернистыми. И что самое удивительное — на них был Пик из детства. Маленький мальчик на трехколесном велосипеде, подросток с дурацкой стрижкой…

Пик смотрел на это все с приоткрытым ртом, чувствуя, как холод расползается по его венам.

— Что это?.. — прошептал он, не в силах оторвать взгляд от экрана.

И тут палец Вару остановился на каком-то документе. На нем была фотография женщины, подозрительно похожей на его мать. Не успев осознать, что делает, Пик выхватил телефон из рук Вару. Он нажал на фотографию, и она развернулась на весь экран. Это было досье. Полное досье на его мать. Дрожащим пальцем он пролистнул дальше, и на экране появилось досье его отца.

Телефон чуть не выпал из его ослабевших пальцев. Пик резко перевел взгляд, полный невысказанных вопросов и зарождающегося ужаса, на Вару.

А тот, с невозмутимым спокойствием, нежно и медленно взял телефон из рук Пика, словно забирая игрушку у ребенка. Он убрал его в карман своих штанов и, склонив голову набок, посмотрел прямо в душу Пика.

— Ну я же должен быть в курсе всего, что произошло в твоей жизни. Разве нет, Пик?

Пик смотрел на Вару, не в силах вымолвить ни слова. Воздух в комнате загустел, стал тяжелым, и казалось, что каждое биение его сердца отдавалось гулким эхом в наступившей тишине. Его мозг отчаянно пытался сложить воедино все, что он только что узнал: издевательства, украденная форма, фотографии, досье на его родителей…

— Зачем? — наконец выдавил он из себя. Голос был хриплым, чужим. — Зачем тебе все это?

Вару склонил голову, и на его лице промелькнуло нечто похожее на задумчивость.

— Наверное, это потому, что ты мне нравишься? — сказал он так просто, будто говорил о погоде. — Не в любовном смысле или как это там называют. Просто нравишься. Ты смог меня заинтересовать. А мне нужно знать все о том, кто смог меня заинтересовать.

Он сделал еще один, последний шаг, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Их тела почти соприкасались.

— Поцелуемся? — спросил Вару, поднимая на Пика свои огромные зеленые глаза. В них плескалась такая кристальная, поддельная невинность, что на секунду можно было поверить в его ангельскую сущность.

Но Пик знал. Он только что получил неопровержимые доказательства. Вару — монстр. Искусный, красивый, завораживающий, но монстр.

И бог знает, какому импульсу он поддался в тот момент — шоку, оцепенению или извращенному любопытству, — но он кивнул. Один короткий, едва заметный кивок, все еще находясь в состоянии полнейшего ступора.

Улыбка тронула губы Вару, на этот раз она была мягкой, почти довольной.

— Положи руку мне на талию, — прошептал он, словно давая инструкцию к сложному механизму.

Пик подчинился. Медленно, словно во сне, он поднял свою руку и опустил ее на тонкую талию Вару, пристально глядя ему в глаза, пытаясь разгадать эту безумную загадку. Пальцы ощутили под тонкой тканью футболки тепло кожи и упругость мышц. Он рефлекторно огладил ее, словно проверяя, реально ли все происходящее.

В ответ на это прикосновение Вару прижался к нему ближе, встал на носочки и, сократив последние миллиметры, впился в губы Пика.

Это было похоже на удар тока. Вся заторможенность Пика испарилась в одно мгновение. Он тут же ответил на поцелуй — требовательно, почти грубо, словно пытаясь найти в этом физическом акте ответы на свои вопросы. Второй рукой он взял Вару за его милое, лживое личико, пальцы утонули в зеленых волосах. А Вару, почувствовав его ответную реакцию, победно обнял Пика за шею, притягивая еще ближе и углубляя поцелуй, в котором смешались одержимость, шок и полное отрицание всякой логики.

Поцелуй был похож на поединок. Пик целовал требовательно, почти властно, пытаясь вырвать из этого безумного акта хоть какой-то смысл, хоть крупицу правды. Вару же отвечал с умелой податливостью, которая на самом деле была чистейшей формой контроля. Он позволял Пику вести, но каждый его ответный вздох, каждое движение губ были просчитаны и направлены на то, чтобы еще глубже затянуть Пика в эту пучину.

В какой-то момент, не разрывая поцелуя, Вару подался назад, увлекая Пика за собой. Равновесие было потеряно, и они вместе рухнули на мягкую кровать, на которой всего час назад мирно спали. Их тела неуклюже столкнулись, и этот толчок заставил их отстраниться друг от друга.

Они тяжело дышали, глядя друг на друга. Глаза Пика, потемневшие от желания и шока, искали ответ в зеленых омутах напротив.

— Что ты хочешь, Вару? — хрипло спросил он.

На губах Вару снова заиграла его фирменная, сводящая с ума улыбка. Он лежал под Пиком, совершенно расслабленный, словно они просто дурачились.

— А что сейчас хочешь ты, Пик? Хочешь ли ты?..

Он медленно поднял свою руку и опустил ее на пах Пика. Его тонкие, прохладные пальцы аккуратно огладили твердый бугорок под тканью пижамных штанов. Затем он мягко, но уверенно сжал его, оставляя свою ладонь на этом волнующем месте.

— …войти в меня своим вставшим чле…

Вару не успел договорить.

— Да.

Ответ прозвучал мгновенно, без тени сомнения. Глухой, гортанный и абсолютно честный.

Улыбка Вару стала шире, в глазах сверкнул триумф. Но он покачал головой.

— Нельзя.

Пик замер, а затем отстранился, садясь на кровати. Завеса возбуждения спала, обнажая чистое недоумение и зарождающееся раздражение.

— Почему?

Вару звонко рассмеялся, садясь напротив него и поправляя растрепавшиеся волосы.

— Господи, ты серьезно хотел меня трахнуть? — он смотрел на Пика с насмешливым умилением, будто на наивного ребенка. — Я не против, Пикуша, но давай чуть позже. Отец дома, а нам нужно собираться в академию…

Дорога до академии прошла в давящей тишине. Отец за рулем, сосредоточенный на дороге, создавал поле напряжения одним своим присутствием. Вару к этому привык. Он откинулся на кожаное сиденье, закинув ногу на ногу, и с легкой ухмылкой наблюдал за мелькающими пейзажами, полностью погруженный в свои мысли. Пик же, наоборот, чувствовал себя как в клетке. Утренние события все еще стояли перед глазами, и эта молчаливая поездка только усугубляла его смятение. Он то и дело бросал косые взгляды на Вару, пытаясь прочитать хоть что-то на его безмятежном лице, но не находил ничего, кроме спокойствия.

Машина плавно затормозила у главных ворот академии.

Вару, как всегда, выскользнул первым, грациозно и легко. Пик вышел вторым, чувствуя себя немного неуклюже. Отец вышел последним, захлопнув дверь с глухим стуком.

— Удачи вам, ребята, — бросил он, поправляя пиджак, и, не дожидаясь ответа, направился ко входу в здание.

Вару уже хотел было последовать за ним, влиться в поток студентов и продолжить свою игру, но сильная рука перехватила его за локоть. Пик резко притянул его к себе, разворачивая лицом. Прежде чем Вару успел что-то сказать, Пик наклонился и коротко, но уверенно чмокнул его в губы.

На лице Вару расцвела искренняя, веселая улыбка.

— Ого, чего это ты так? — спросил он с игривым любопытством.

— Ну, мы же теперь встречаемся, — сказал Пик. В его голосе была неуверенность, словно он сам пытался убедить себя в этом, найти хоть какую-то логику в утреннем хаосе.

Вару издал тихий, мелодичный смешок. Он поднял руку и легонько щелкнул Пика по носу, как непослушного котенка.

— Нет.

— В смысле? — растерянно моргнул Пик, его уверенность мгновенно испарилась. — Мы же поцеловались...

Вару посмотрел на него своими огромными зелеными глазами, в которых не было ни капли смущения, лишь чистое, незамутненное веселье.

— Пикуша, — он протянул его имя с издевательской нежностью, — это все дружба. Просто очень близкая дружба.

***

Недели плавно перетекли в месяцы. Их странные, запутанные отношения вошли в свою собственную колею, превратившись в негласную традицию. Ночевки Пика у Вару стали регулярными. Днем они были просто соседями по комнате в глазах отца и «очень близкими друзьями» в академии, а по ночам комната превращалась в учебный класс.

Под тихий шепот формул и законов физики, которые Вару объяснял с пугающей легкостью, Пик впитывал знания, как губка. Его оценки, когда-то болтавшиеся на грани отчисления, поползли вверх с невероятной скоростью. Учителя удивленно качали головами, а Пик чувствовал, как внутри него просыпается что-то новое — уверенность. Их ночи были наполнены не только учебой; мимолетные прикосновения, украденные поцелуи и двусмысленные шутки Вару стали привычным фоном, который Пик, к своему ужасу, научился принимать как должное.

И вот настал конец первой четверти. Время итоговых контрольных, которые решали все. Воздух в академии был наэлектризован напряжением. Рейтинг учеников — вот что было главной валютой, и Вару всегда был самым богатым. Первое место в списке было не просто его целью, а константой, аксиомой его существования. Он собирался оставаться на своем троне.

Последний экзамен. Алгебра. В классе стояла тишина, густая, как мед, нарушаемая лишь скрипом перьев по бумаге. Вару работал спокойно и методично, его рука уверенно выводила сложные уравнения. Он уже заканчивал, мысленно предвкушая, как первым положит работу на стол учителя.

Но звук отодвигаемого стула заставил его поднять голову.

Кто-то встал. Кто-то закончил.

Это был Пик.

Он спокойно прошел к учительскому столу, положил на него свой лист и так же спокойно вернулся на место, встречаясь взглядом с Вару.

И в этот момент Вару посмотрел на него каким-то… не своим взглядом. Привычная насмешка стерлась с его лица. На ее месте проступило что-то чужое, почти неуловимое — тень смятения, смешанная с проблеском… страха? Словно он увидел не своего подопечного, а соперника. Нечто, что он сам создал, и что теперь вышло из-под контроля. Это длилось лишь долю секунды. Вару тут же опустил взгляд в свою работу, но строчки вдруг поплыли перед глазами. Он закончил вторым.

Прозвенел звонок, резкий и оглушительный. Студенты с облегченным гулом начали собирать вещи. Вару молча встал и направился к выходу, где его уже ждали Агнесс и Дилан.

— Ну что, король, снова всех порвал? — весело спросил Дилан.

Вару натянул улыбку.

— А ты сомневался?

Он бросил быстрый взгляд через плечо. Пик остался в кабинете, в одиночестве сидя за своей партой и глядя в окно. Вару отвернулся и пошел с друзьями гулять по залитым солнцем коридорам академии, стараясь, чтобы его смех звучал как можно беззаботнее.

Вару, Агнесс и Дилан неспешно шли по залитому солнцем коридору, вливаясь в общий гул студентов, освободившихся от бремени последнего экзамена. Разговоры, как и ожидалось, крутились вокруг контрольных и будущих оценок. Агнесс, не отрываясь от своего отражения в маленьком карманном зеркальце, подводила контур губ блестящей помадой.

— Кстати, Агнесс, ты на каком месте была в прошлом учебном году по рейтингу? — внезапно спросил Дилан, нарушая ее ритуал.

— На шестом, — ответила она, щелкнув колпачком помады и оценив результат.

— Смотрю, за учебой ты особо не гонишься, — бросил Вару с легкой усмешкой, скорее по привычке, чем со злым умыслом.

Агнесс грациозно повернулась к парням, убирая зеркальце в карман юбки.

— У меня и так хороший результат. Для меня все равно главное — красота, — заявила она и картинно поправила свои идеально уложенные волосы.

Дилан усмехнулся.

— Никогда не пойму эту твою чрезмерную любовь к стандартам красоты.

Взгляд Агнесс стал странным, почти колючим.

— Что? Я ненавижу стандарты красоты.

Дилан явно сбился с толку.

— Что?.. Но ты же… — пробормотал он так тихо, что это было почти незаметно.

Но Агнесс услышала. Она уже нахмурилась, ее идеальное личико исказила гримаса раздражения.

— Если я пытаюсь им соответствовать, это не значит, что я их люблю! Мне приходится.

— А тебя кто-то заставляет, разве? — с искренним недоумением спросил Дилан.

Агнесс резко остановилась, выставила вперед руку и показала ему средний палец.

— Завались.

— Ой, полегче, детка, — Дилан поднял руки в примирительном жесте, но на его лице все еще играла беззаботная усмешка, показывающая, что он не воспринял ее вспышку всерьез.

Но Вару воспринял.

Он, до этого момента наблюдавший за перепалкой с ленивым интересом, слегка сузил глаза. Его взгляд скользнул от разгневанного лица Агнесс к недоумевающему Дилану и обратно. Это было не просто подозрение. Это было узнавание.

Агнесс всегда гонялась за стандартами красоты, за этим глянцевым, недостижимым идеалом, и Вару, в отличие от Дилана, знал почему. Он знал о давлении, о словах, которые шепчут за спиной в ее семье, о зеркале, которое из друга превратилось во врага. Он видел трещины за ее идеальным макияжем, которые она так отчаянно пыталась скрыть.

Именно это знание, эта маленькая, уродливая тайна, которую он хранил, и была тем клеем, что удерживал их странную дружбу. Он никогда не говорил об этом вслух, никогда не использовал это против нее. Он просто знал.

Вару не видел в этом ничего особенного. Для него это было просто фактом, еще одной слабостью в человеческой натуре, которую можно было понять и, при желании, использовать.

Но Агнесс так не считала. Для нее его молчание было знаком принятия, формой защиты. Он был единственным, кто видел ее клетку, но не пытался судить ее за то, что она в ней сидит. И сейчас, видя, как Дилан по своей наивности топчется по ее больному месту, Вару почувствовал, как что-то холодное и расчетливое шевельнулось внутри. Дружба дружбой, но чужие слабости всегда были его любимым полем для игры.

Прежде чем Дилан успел ответить на столь любезное предложение, между ними плавно вклинился Вару.

— Хватит, вы оба, — его голос звучал ровно и немного скучающе, мгновенно сбивая градус напряжения. Он положил руку на плечо Дилану, мягко отводя его на шаг назад. — Дилан, ты наступаешь на больную мозоль, даже не понимая этого. Агнесс, твоя реакция слишком бурная. Скучно.

Агнесс демонстративно закатила глаза, словно говоря, что этот разговор ниже ее достоинства, но в то же время было видно, что она с облегчением приняла его вмешательство. Она сменила тему с отточенной легкостью.

— Вару, твой отец сможет после последнего урока подвезти меня в музыкалку?

Вару кивнул. Сегодня в планах не было ночевок с Пиком, никаких дополнительных занятий и двусмысленных игр, поэтому машина и правда пустовала.

— Ну, а я тогда сам до спортзала дойду, — с явным облегчением сказал Дилан, радуясь возможности сбежать от неловкости, которую сам же и создал. — Хочу пройтись, музыку в наушниках послушать.

Вару снова кивнул, принимая его решение без лишних комментариев. Хрупкое перемирие было заключено. Трио продолжило свой путь по коридору, и хотя поверхностный разговор возобновился, под ним остался едва заметный осадок невысказанного.

***

Рык мотора вырвал Агнесс из мыслей. Машина плавно тронулась с места. Внутри воцарилось тяжелое, почти осязаемое молчание, которое было визитной карточкой отца Вару. Он сидел за рулем, прямой как скала, его взгляд был прикован к дороге, но Агнесс чувствовала, что его внимание заполняет собой все пространство салона.

Она перевела взгляд с мужчины на его сына. Вару сидел рядом, откинувшись на кожаное сиденье, и безучастно смотрел в окно. Но это было показное безразличие, Агнесс это знала. Она видела, как напряжены его плечи под тканью академической формы.

Какие чувства она питает к этому зеленоволосому дьяволу? Сложный вопрос. Она завидовала ему. Его уму, его легкости, его первому месту в рейтинге, которое он занимал так, будто родился на нем. Она ненавидела его за то, что он видел ее насквозь, знал все ее слабые места. Но в то же время, именно он, а не кто-то другой, раз за разом вытаскивал ее из всяких передряг, решая проблемы одним щелчком пальцев.

Но она не была наивной. Она знала, что он делает это не за просто так. Каждая его услуга была вложением, которое он когда-нибудь потребует обратно с процентами. Вся их дружба — это просто ложь. Удобный альянс сильных игроков. Они все друг друга обсуждают за спиной, ненавидят и презирают, а держатся вместе для показухи, потому что так проще, так удобнее.

Агнесс снова посмотрела на Вару, и в ее взгляде промелькнуло нечто похожее на сочувствие. У него самого проблем выше крыши. С менталкой, с этим вот каменным изваянием за рулем, которое он называет отцом. Эта тишина в машине была тому лучшим доказательством. Из всей их компании, кажется, человек со здоровой психикой — это только Дилан. Да и по нему видно... Он простой, как три копейки, и в этом его сила.

Машина плавно затормозила у высокого здания музыкальной школы.

— Выходи, — ровным, лишенным эмоций голосом произнес отец Вару.

Вару лишь слегка повернул голову и кивнул Агнесс на прощание.

— Пока, — бросила она им обоим и, выскользнув из машины, быстро зашла в высокие двери музыкальной школы, оставляя отца и сына наедине в их ледяном молчании.

Дверь захлопнулась, герметично запечатывая их вдвоем в ледяном пространстве дорогого автомобиля. Машина тронулась с места, и тишина снова сгустилась, став еще более тяжелой, чем раньше. Вару отвернулся к окну, погружаясь в привычную роль безразличного пассажира.

И вдруг отец заговорил.

— Я хотел поговорить о Пике.

Это имя прозвучало в стерильном салоне как выстрел. Вару резко, почти как от удара, перевел взгляд на отца. Все его показное безразличие слетело в один миг, сменившись настороженностью хищника.

Отец не смотрел на него, его взгляд был по-прежнему прикован к дороге.

— У этого паренька заметно повысились оценки. С откровенно плохих до весьма хороших.

Вару напрягся всем телом. Он знал этот тон. Спокойный, анализирующий, лишенный эмоций. Тон хирурга, который нащупал больное место и готовится резать. Он понимал, что сейчас скажет его отец.

И отец продолжил, идеально выдерживая паузу:

— Мне же незачем волноваться, да, Вару?

Вару кинул на него презрительный взгляд, полный такой концентрированной ненависти, что, казалось, стекло могло бы треснуть. *Хоть бы раз.* Хоть бы раз он поинтересовался сыном, а не его оценками, не его положением в рейтинге. Хоть бы раз спросил, как он себя чувствует. Уже было бы хорошо. Но нет. Отец видел все, но только через призму полезности и контроля.

Он знал. Он, конечно же, знал об их «крепкой дружбе». Он видел, что Пик — первый, с кем Вару так возится, в кого вкладывает свое время и силы. А значит, он ему небезразличен. Как бы Вару это ни отрицал, Пик стал его слабым местом. Уязвимостью. И отец, этот мастер манипуляций, уже нащупал эту точку, зная, что будет бить именно туда в случае чего.

Вару заставил себя расслабить стиснутые челюсти. Он вернул лицу непроницаемое выражение и ответил голосом, холодным как сталь:

— Тебе незачем волноваться. Я как был лучшим, так и останусь.

Отец коротко кивнул, принимая ответ. Это было все, что он хотел услышать.

— Хорошо. — И после секундной паузы добавил, впечатывая каждое слово: — Но не смей облажаться.

Разговор был окончен. Тишина вернулась, но теперь она была пропитана ядом невысказанных угроз. Вару снова отвернулся к окну, но уже не видел мелькающих зданий. Он видел лишь шахматную доску, на которой его собственное сердце только что превратилось в пешку, которую могут с легкостью принести в жертву.

Как только Агнесс переступила порог музыкальной школы, ее идеальная осанка чуть ссутулилась, а на лицо легла тень. Воздух здесь был другим — спертым, пахнущим полиролью для дерева и застарелым напряжением. Каждый звук — гамма на фортепиано из-за одной двери, распевка из-за другой — сливался в ее голове в единую какофонию мучений. Она ненавидела это место. Ненавидела всей душой.

Ее маска уверенной и беззаботной красавицы академии треснула, а затем и вовсе осыпалась, пока она шла по гулкому коридору к нужному кабинету. Вот она, эта дверь. Рука на мгновение замерла на холодной латунной ручке. Глубокий вдох.

Она вошла.

В ярко освещенной комнате, у окна, стояла арфа, похожая на изящный инструмент для пыток. А рядом, в кресле, сидела ее мать — безупречная, строгая, с собранными в тугой пучок волосами и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Она даже не подняла головы, лишь отреагировала на звук открывшейся двери.

— Ты опоздала. — Голос был ровным и холодным, как лед.

— Простите, — тихо бросила Агнесс и, не глядя на мать, скользнула на стул перед арфой. Ее пальцы, которые еще час назад так уверенно держали помаду, теперь казались чужими и непослушными.

— Начинай. Соната.

Агнесс положила руки на струны. Они приступили к занятию. Первые несколько тактов дались ей с трудом, но она справилась. Но затем, на сложном переходе, ее палец соскользнул, и вместо чистой, переливчатой ноты в тишине комнаты прозвучал дребезжащий, фальшивый звук.

Реакция последовала незамедлительно. Резкий, унизительный подзатыльник заставил ее дернуться вперед.

— Бездарность, — прошипела мать ей в затылок. — Сколько можно повторять одно и то же?

Агнесс закусила губу, чтобы не разреветься, и снова поставила пальцы на струны. Она попыталась сосредоточиться, но старые мозоли на подушечках пальцев отчаянно заныли от напряжения. Она чуть поморщилась, пытаясь перетерпеть острую боль.

Ее мать это увидела. Ее глаза хищно сузились, а на губах появилась презрительная усмешка.

— Значит, с мужиками ты шляешься как проститутка, и у тебя ничего не болит, — прошипела она ядовитым тоном. — А как делом заняться, так сразу какая-то болячка нарисовалась?

Эти слова ударили сильнее любого подзатыльника. Агнесс замерла, глядя на струны невидящим взглядом, чувствуя, как унижение и бессильная ярость ледяной волной поднимаются изнутри.

Слова матери продолжали хлестать, как плетка, каждое из них было выверено, чтобы нанести максимальную боль.

— Ты думаешь, твоя красота вечна? Ты ничтожество, Агнесс. Бесталанное, ленивое ничтожество. У тебя нет будущего, кроме как висеть на шее у какого-нибудь богатого идиота, пока ты не увянешь.

Что-то внутри Агнесс оборвалось. Струна, которая натягивалась годами, с оглушительным звоном лопнула. Она резко вскочила, опрокинув стул.

— Завались, — прошипела она хриплым, сдавленным шепотом, который едва узнала сама.

Она с силой оттолкнула мать, которая отшатнулась скорее от удивления, чем от силы толчка, и выбежала из кабинета. И так всегда... Каждый раз одно и то же. Унижение, боль, бегство.

Не разбирая дороги, она влетела в женский туалет, захлопнув за собой дверь. Слезы застилали глаза, превращая кафельные стены в размытое пятно. Она подбежала к раковине, уперлась в нее руками и подняла голову, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

На нее смотрело чудовище. Размытое, заплаканное отражение с покрасневшими глазами и дрожащими губами. Идеальные стрелки потекли черными ручьями по щекам, смешиваясь с тональным кремом. Вся ее тщательно выстроенная красота распадалась на глазах.

И вдруг резкий, ледяной спазм скрутил ее желудок. Тошнота подступила к горлу так внезапно и мощно, что она едва успела согнуться. Словно все ядовитые слова матери, все унижения и боль, скопившиеся внутри, решили вырваться наружу.

Ее тело содрогнулось в конвульсии. Прямо в белоснежную раковину изверглась омерзительная, густая масса из остатков еды, перемешанная с желчью. Но среди этого было что-то еще. Что-то, чего быть не должно. Отчетливые, пугающие алые прожилки.

Агнесс замерла, тяжело дыша и кашляя. Дрожащей рукой она приложила к своим губам два пальца. Осторожно, словно боясь обжечься, она отняла их и поднесла к глазам.

На белой коже подушечек пальцев горел яркий, неоспоримый мазок. Алая кровь...

Кровь.

Первый ледяной ужас сменился странным, искаженным узнаванием. Агнесс вспомнила. Было время, несколько месяцев назад, когда она видела такую же алую кровь в раковине. Тогда это был извращенный знак победы. Это значило, что все идет хорошо, ее похудение идет отличным, бескомпромиссным образом. Но тогда она вызывала рвоту сама, доводя себя до исступления, втыкая два пальца глубоко в горло. А сейчас… сейчас это случилось само. Тело бунтовало без ее приказа.

Эта мысль была тревожной, но она утонула, едва появившись. Потому что Агнесс подняла взгляд от своих пальцев на отражение в зеркале. И физическая боль, страх болезни, все это испарилось, вытесненное ужасом иного рода.

— Страшная… — прошептала она, глядя на заплаканное, опухшее лицо в зеркале.

Ее пальцы, все еще испачканные в крови, потянулись к щекам. Она начала трогать их, давить, словно пытаясь вдавить внутрь воображаемую припухлость. Она видела не свое лицо, а уродливую, одутловатую маску. Агнесс не была толстой. Не была даже полной. Она была худышкой, с острыми ключицами и тонкими запястьями, но зеркало показывало ей монстра. Искаженная реальность, созданная ее собственным разумом, была убедительнее любой правды.

Ее взгляд метнулся в сторону. Возле раковины, затесавшись в уголок, лежал какой-то гладкий камешек, похожий на шарик из серого гранита — видимо, элемент декора, выпавший из вазы в холле. В приступе слепой, всепоглощающей истерики она схватила его. Холодный вес камня в ладони был единственным, что казалось реальным.

— Ненавижу!

Это слово сорвалось с ее губ вместе с яростным выдохом. Она швырнула камень со всей силы в ненавистное отражение.

Раздался оглушительный треск. Зеркало взорвалось серебристой паутиной трещин, осколки посыпались на кафель звонким дождем. Разбитое отражение показало ей десятки искаженных, плачущих лиц.

Но Агнесс этого уже почти не видела. Мир перед ее глазами поплыл, края разбитого зеркала смазались в одно большое черное пятно. Силы покинули ее тело. Ноги подкосились, и прежде чем она успела что-либо осознать, в ее глазах окончательно потемнело, и она рухнула на холодный кафельный пол среди блестящих осколков своего собственного отражения.

***

Ключ повернулся в замке, и Пик вошел в свою комнату в общежитии. Устало опустившись на кровать, он обвел взглядом свое новое пристанище. С тех пор как он начал здесь жить, комната преобразилась. Она перестала быть безликой казенной коробкой и превратилась в его личное пространство, в место, где можно было выдохнуть. Появились постеры на стенах, книги были расставлены в его собственном, немного хаотичном порядке, а на кровати лежало его любимое, а не стандартное академическое, покрывало.

И дело было не только в вещах. Он сам изменился. Пик стал чувствовать себя гораздо комфортнее с тех пор, как сдружился с Вару. Да, для всех остальных Вару был ядовитым, жестоким и непредсказуемым. Но по отношению к Пику — нет. Он был другим. Он защищал. Эта простая, почти животная уверенность в том, что за спиной есть кто-то, кто не даст тебя в обиду, была пьянящей и новой. Эта мысль вызвала на его лице легкую, искреннюю улыбку.

Его взгляд скользнул по комнате и остановился на комоде рядом с кроватью. Там, в простой деревянной рамке, стояла фотография его родителей. Он сам поставил ее туда несколько недель назад. Раньше, когда он только приехал, она лежала лицом вниз в ящике стола.

Вспомнив об этом, Пик посмотрел на улыбающиеся лица на фото. Раньше этот взгляд был пыткой. Каждую ночь он доставал ее и плакал, захлебываясь от бессилия и одиночества, пока подушка не становилась мокрой. В самые темные моменты, когда очередная истерика от безысходности накрывала с головой, он всерьез думал о том, чтобы пойти к психологу.

Но, видимо, психолог у него уже был. И бесплатный.

Вару. Его личный, язвительный, но до смешного эффективный психолог. С момента, когда он начал по-настоящему доверять этому зеленоволосому черту, ночные слезы прекратились.

Пик снова улыбнулся своим мыслям. Он протянул руку, взял рамочку и поднес ее ближе. Он всматривался в счастливые, застывшие во времени лица, в их улыбки, которые больше не причиняли ему острой боли, а вызывали лишь теплую грусть.

И, обращаясь то ли к ним, то ли к тишине комнаты, он тихо произнес вслух:

— Кажется, это первый раз… когда я улыбаюсь, смотря на вас.

Пик откинул голову на подушку и прикусил нижнюю губу, сдерживая счастливую, немного глупую улыбку.

Вару...

Вару был первым. Первым, кому Пик так безоглядно доверился. Первым, с кем поцеловался. Этот неуклюжий, но такой головокружительный момент в пустом классе до сих пор обжигал память. Сексом заняться, конечно, не получилось, но Вару позволял себя целовать, и этого Пику было более чем достаточно. Он был рад каждому украденному мгновению, каждому прикосновению.

Вару всегда его защищает. От насмешек, от косых взглядов, от всего мира, если потребуется.

А Пик... сможет ли он защитить Вару, когда ситуация потребует этого?

Он не был уверен. Нет, он не тряпка, он что-то среднее. Пик знал, что где-то внутри него определенно есть стержень, есть дух. Но проявится ли он в нужный момент?.. Пик не знал.

Но мог предположить, что да.

Раньше, когда над ним издевались, он был один. Запуганный, затравленный, без единой руки, за которую можно было бы схватиться, без кого-то, кто мог бы помочь. Но если бы тогда рядом был кто-нибудь... кто-нибудь важный... Пик бы защищал его. Он был в этом уверен. Он бы вцепился зубами, но защитил бы.

А сейчас у него появился Вару.

Эта мысль прояснила все. Она была простой и ясной, как солнечный свет. Раз есть тот, кого нужно защищать, значит, и силы появятся. Значит, Пик сможет за него постоять.

Улыбка вернулась на его лицо, уже более уверенная и теплая. Он снова посмотрел на фотографию родителей, а затем перевел взгляд в пустоту комнаты, словно видел там зеленую макушку.

— Вару, я люблю тебя, — прошептал он в тишину, и эти слова прозвучали как клятва.

К этой тихой радости примешивалась и другая, более приземленная, но не менее важная. Пик был рад, что поднялся в учёбе.

И в этом тоже была заслуга Вару. Пик с усмешкой вспоминал эти вечера в библиотеке, когда Вару, цокая языком и закатывая глаза, объяснял ему очередную теорему. «Ты совсем дурак, Пик?» — шипел он, но потом терпеливо, на свой ядовитый манер, раскладывал все по полочкам, пока до Пика наконец не доходило. Он не жалел ни времени, ни сил.

Но была одна вещь, которая омрачала эту радость. Скоро должны были объявить рейтинг по итогам первой четверти. И ледяной палец страха снова коснулся его сердца. А что, если он окажется на самом последнем месте?

Паранойя, она такая. Старый, въевшийся под кожу страх быть неудачником, мишенью для всех, все еще сидел внутри, хоть и был приглушен теплом, которое дарил ему Вару.

Но результат, Пик отчаянно надеялся, будет другим. Неплохим. Хотя бы где-то в середине. Ему не нужно было первое место, он просто не хотел снова оказаться на дне.

Не зря же Вару так отдавался этому процессу? Не зря же он буквально вбивал в его голову знания, как гвозди в неподатливое дерево? Этот труд не мог пропасть даром. Он должен был принести плоды. Хотя бы ради Вару.

***

На следующий день академия гудела, как растревоженный улей. Пик шел по коридору в приподнятом настроении, совершенно забыв о грядущем событии. Он думал, что рейтинг выставят только через неделю, поэтому был спокоен. Но когда он завернул за угол, то увидел плотную толпу студентов, сгрудившихся у большой доски объявлений. Гул голосов и возбужденные перешептывания заставили его полюбопытствовать.

Он начал протискиваться сквозь толпу, извиняясь и работая плечами. Наконец, он вышел в первые ряды. Перед ним висел свежеотпечатанный лист: «Рейтинг успеваемости учеников. Первая четверть».

Сердце ухнуло вниз. Он повернул голову, и его взгляд встретился с глазами Вару, который стоял прямо рядом с ним. Он не толкался, не пытался пробиться — он уже был здесь и смотрел прямо на Пика, словно только его и ждал, ожидая, когда тот найдет себя в списке.

Привычка, выработанная годами унижений, заставила Пика посмотреть для начала вниз рейтинга. Его там не было. Облегчение. Он повел взглядом выше, по середине списка. Тоже нет. Странно.

И тут он посмотрел наверх.

Первая строчка. Его имя. Пик.

Яркая, ослепительная улыбка озарила его лицо. Он! На первом! Неверие боролось с ликованием. Но его радость была недолгой. Инстинктивно он опустил глаза на второе место. Вару.

Улыбка застыла и погасла. Глаза Пика быстро метнулись к настоящему Вару, который стоял рядом и улыбался своей обычной легкой, чуть насмешливой улыбкой, с нескрываемым интересом разглядывая калейдоскоп эмоций на лице Пика.

Пик замялся. Вару… на втором? Он прошелся испуганным взглядом по Вару, а потом по толпе. Ему казалось, что все смотрят на них, что все шепчутся и обсуждают именно второе место Вару, его проигрыш. Пик знал, как важно быть первым для Вару. Тот никогда не говорил об этом вслух, но Пик видел. Видел это звериное усердие, этот плохо скрываемый страх в его глазах, когда однажды Пик сдал контрольную работу на несколько минут раньше.

Его взгляд, полный вины и растерянности, вернулся к Вару. Пик открыл рот, чтобы сказать что-то — извиниться, объяснить, он и сам не знал что, — но Вару его перебил. Его голос был тихим, но в шуме толпы Пик услышал каждое слово.

— Если бы на первом месте был кто-то другой, я бы злился. Но я рад, что это именно ты.

***

Ключ провернулся в замке. Вару вошел в пустой дом. Он ушел с последнего урока под предлогом головной боли, поэтому отец его не подвозил. Тишина оглушала.

Пустым, невидящим взглядом он прошел в свою комнату и, едва закрыв за собой дверь, медленно скатился по ней вниз. Его тело обмякло, словно из него выпустили весь воздух. Когда он наконец коснулся ягодицами пола, он уткнулся лицом в колени и крепко обхватил их руками. Взгляд, устремленный в ковер, был испуганным, загнанным.

Что теперь будет?

Пик обошел его.

Этот простой факт бился в его черепе, как набатный колокол. Он был вторым. Вару боялся. И, к своему собственному отвращению, он понимал, что боится больше за себя, чем радуется за Пика. Боялся реакции отца. Боялся потерять свой статус непобедимого. Боялся этого нового, унизительного чувства.

И это его расстраивало. Почему он всегда думает о себе?.. Почему даже сейчас, когда его самый близкий человек добился невероятного успеха, первая его реакция — эгоистичный, животный страх?

Он не злился на Пика, нет... Он рад за него. Он должен быть рад.

Агрх, ладно. Злился.

В глубине души, там, где не было места логике и привязанности, он кипел от ярости. Ненавидел. Ненавидел Пика за то, что тот заставил его это почувствовать. Ненавидел себя за эту ненависть. Но он не мог, не имел права этого показать. Он сам вырастил этого победителя, сам вложил в него силы. И теперь должен был улыбаться.

Эта мысль стала последней каплей.

Внутренняя пружина лопнула. Вару резко вскочил на ноги. Его взгляд метнулся по комнате и остановился на столе, где в изящной стеклянной вазе стоял одинокий цветок. В следующий миг он схватил эту вазу и со всей силы швырнул ее в противоположную стену.

— НЕНАВИЖУ!

Крик сорвался с его губ, хриплый и полный боли. Ваза разлетелась на сотни осколков с оглушительным звоном. Вода и лепестки разлетелись по полу.

Громкий звук, казалось, выбил из него все силы. Он рухнул на колени посреди комнаты, тяжело дыша. А затем, обессиленно, завалился на бок и свернулся на полу калачиком, среди осколков своего самообладания.

— Ненавижу Пика, — прошептал он в ковер, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Как же больно... Я на втором месте.

Лежа на полу, Вару вдруг начал дрожать. Это была не дрожь от холода, пробирающего сквозь тонкую ткань рубашки. Это была мелкая, судорожная дрожь паники и бессильной ярости. Он заскрипел зубами так сильно, что в ушах зазвенело, а губы превратились в тонкую, бескровную линию.

Его руки, словно живя своей жизнью, вцепились в волосы. Пальцы сжались на зеленых прядях, рванули на себя. Острая, жгучая боль в коже головы была почти желанной — она отвлекала от боли внутренней, от унизительного пожара, бушевавшего в груди. Он рванул еще раз, и в его дрожащем кулаке остались несколько клочков его прекрасных зеленых кудряшек. Он бился в беззвучной истерике, его тело содрогалось на полу, как в лихорадке.

Что же делать? Что теперь делать?!

Это конец. Конец всему. Второе место. Не просто цифра в списке, а клеймо. Позор.

А Пик… Пик сейчас торжествует. Радуется. Наверняка улыбается своей этой дурацкой, искренней улыбкой, которую Вару так любил и которую сейчас ненавидел больше всего на свете.

Сукин сын.

Слово вырвалось ядовитым шепотом, смешанным со слюной.

Сын бляди.

Ненавижу его! НЕНАВИЖУ.

Осколки самообладания были спешно сметены и выброшены, но дрожь унять было невозможно. Вару сидел на своей кровати, закутавшись в одеяло так туго, что оно стало походить на кокон. Он сжимался, пытаясь стать меньше, незаметнее, и дрожал как осиновый листочек на пронизывающем ветру.

В руке мертвой хваткой был зажат телефон. Его экран то и дело вспыхивал в полумраке комнаты, показывая время. Вару смотрел на цифры как ненормальный, проверяя каждую минуту, словно его взгляд мог остановить их бег. 18:31... 18:32... С минуты на минуту должен прийти отец. Звук его машины во дворе станет приговором.

Ледяные тиски страха сжимали грудную клетку, мешая дышать. Вару закрыл глаза и прикрыл лицо ладонями, вжимая пальцы в кожу.

— Нет, нет, нет, — зашептал он, раскачиваясь взад-вперед. Шепот был сухим, срывающимся. — Не приходи, не приходи, не приходи, прошу, прошу, умоляю, не приходи...

Он повторял это как мантру, как заклинание, которое должно было отвести беду. Он так погрузился в свой отчаянный шепот, что почти пропустил тихий щелчок замка входной двери. Но его подсознание уловило его. А затем послышались размеренные, тяжелые шаги по лестнице.

...не приходи, не приходи...

Ручка его двери медленно, беззвучно повернулась.

Во время очередного "прошу" Вару услышал, как открывается дверь. Он замер, оборвав мольбу на полуслове. В комнату вошел его отец. Высокий, статный, с легкой, почти добродушной улыбкой на лице.

Вару медленно опустил руки. Он посмотрел на отца широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

Отец медленно, почти лениво, осмотрел дрожащую фигуру в одеяле, а после его взгляд скользнул на пол, к россыпи блестящих осколков у стены. Уголки его губ поползли вверх в усмешке, которая не имела ничего общего с весельем. Она была холодной, хищной.

— Ну чего ты мусоришь, сынок? — его голос прозвучал обманчиво спокойно, почти ласково.

Не дожидаясь ответа, он присел на корточки и начал аккуратно, методично собирать осколки в ладонь. Вару не смел пошевелиться. Он просто смотрел, как в руке отца растет кучка острого, переливающегося стекла. Тихий, скребущий звук казался оглушительным в мертвой тишине комнаты.

Когда последний осколок был подобран, отец медленно поднялся. Он сделал два шага к кровати, и Вару инстинктивно вжался в подушки еще сильнее. А затем отец, все с той же жуткой улыбкой, с широкого, театрального размаха швырнул всю горсть острых осколков ему в лицо.

Инстинкт заставил Вару дернуться и отвернуть голову, но было слишком поздно. Острая, жгучая боль полоснула по щеке и виску.

— Ай! — вырвался у него короткий, задавленный вскрик.

Мужчина же продолжал улыбаться. Он подошел вплотную и безжалостной хваткой схватил Вару за его зеленые волосы, поворачивая лицом к себе. Жесткие пальцы впились в кожу головы, заставляя смотреть прямо в холодные, ничего не выражающие глаза.

— Не надо... — прошептал Вару, и по его щеке, смешиваясь с мелкими каплями крови, покатилась слеза.

Его взгляд метнулся ниже и замер. В другой руке отец держал линейку. Большую. Толстую, деревянную линейку, которой обычно чертят на доске. И сейчас она выглядела страшнее любого оружия.

Улыбка мужчины не дрогнула, не исчезла. Она стала лишь шире, обнажая идеально ровные зубы. Это была улыбка хищника, предвкушающего боль своей жертвы.

— Не надо? — переспросил он тихим, вкрадчивым голосом, который был страшнее любого крика. — Ты говоришь мне «не надо»? Второе место, Вару. Второе. Ты понимаешь, что это значит?

Плач и крики Вару его не трогали. Для этого изверга они были лишь фоновой музыкой, подтверждением его власти.

— Пожалуйста, папа, не надо, я все исправлю, я...

Он не дал ему договорить. Он отпустил волосы, но лишь для того, чтобы мертвой хваткой схватить его за запястье и вытянуть руку. Вару попытался вырваться, но хватка была железной.

Первый удар пришелся по вытянутым пальцам. Сухой, трескучий звук дерева о кость эхом пронесся по комнате. Острая, взрывная боль пронзила кисть до самого плеча, и крик, уже не сдержанный, вырвался из горла Вару.

— Первый — это победитель, — нравоучительно произнес отец, занося линейку для нового удара. — А второй... второй — это первый из проигравших. Ты — лучший из неудачников, сын. И за это нужно наказывать.

Второй удар пришелся по другой руке. Потом по костяшкам. Вару рыдал, умолял, пытался убрать руки, но отец был сильнее. Он держал его, как в тисках, и методично, без злости, без гнева, а с каким-то ледяным, расчетливым удовольствием наносил удар за ударом.

— Ты подвел меня. Ты опозорил нашу фамилию. Все мои вложения, все мои усилия — коту под хвост! Ради чего? Чтобы какой-то выскочка обошел тебя?

Вару уже не мог говорить. Он свернулся в клубок, насколько позволяла хватка отца, пытаясь закрыть голову руками, подставить спину, плечи — все что угодно, лишь бы уберечь лицо и искалеченные пальцы. Удары посыпались на его ноги, спину, плечи, каждый оставляя на коже горящий, багровый след. Его мольбы превратились в бессвязные, захлебывающиеся всхлипы. Боль была повсюду — острая, тупая, жгучая. Но страшнее боли было холодное безразличие в глазах отца. Ему было все равно. Он не наказывал. Он уничтожал.

Наконец, когда Вару уже почти не двигался, лишь мелко дрожал на кровати, отец остановился. Он отбросил линейку в сторону, она со стуком упала на пол. Он брезгливо вытер руку о брюки, словно испачкался.

— Надеюсь, ты усвоил урок, — спокойно сказал он, глядя на съежившуюся, плачущую фигуру. — Я разочарован в тебе, сын.

Он развернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихими, полными боли и отчаяния рыданиями. Остался только Вару, лежащий на кровати в своем коконе из одеяла, среди осколков вазы и осколков собственного достоинства.

...

Тусклый серый свет утра просачивался сквозь задернутые шторы, не неся с собой ни тепла, ни надежды. Сознание возвращалось к Вару нехотя, цепляясь за спасительную темноту забвения. Первым, что он ощутил, была липкая влажность под спиной и тупая, ноющая боль по всему телу.

Он кое-как очнулся. Голова гудела, а избитые вчера конечности горели огнем. Он до сих пор валялся на кровати, свернувшись в тот самый кокон из одеяла. Попытка пошевелиться, просто сменить позу, вызвала новую волну острой, режущей боли, которая заставила его замереть с полувздохом.

Он с трудом разлепил веки. Простыни, некогда бывшие белыми, были пропитаны темно-алыми пятнами, слипшимися и уже начавшими подсыхать. Его одежда превратилась в кровавую кашу. И среди этого багрянца что-то блестело.

Осколки.

Он всю ночь ворочался на этом стеклянном крошеве. Каждый поворот, каждое движение во сне впивало в его кожу десятки мелких, острых лезвий. Он был буквально покрыт ими.

Понимание обрушилось на него с оглушительной силой. Он попытался приподняться на локте, и тут же несколько осколков, впившихся в плечо, вошли глубже.

Вару резко втянул воздух сквозь зубы, и это превратилось в громкое, злое шипение. Боль была такой внезапной и всепроникающей, что он не сдержался и тонко, жалко взвизгнул, как побитый щенок.

Он рухнул обратно на подушку, и его взгляд, полный отчаяния и ненависти, уставился в потолок.

— Сука, да лучше подохнуть, блять, — прохрипел он в пустоту, чувствуя, как по щеке снова течет что-то теплое — то ли свежая кровь из нового пореза, то ли запоздалая слеза.

***

Пик вошел в академию с легкой победной улыбкой на губах. Он чувствовал на себе взгляды, слышал шепот за спиной — теперь он был номером один. Войдя в класс, он по привычке окинул взглядом ряды парт, ища зеленую макушку.

Ее не было.

Улыбка медленно сползла с его лица. Пустое место Вару выглядело неестественно, как дыра в полотне реальности. Пику стало немного не по себе. *Наверное, сидит грустит у себя дома.* Мысль была логичной. Вару был слишком горд, чтобы легко принять поражение. *Жаль.* Пик ощутил укол совести. *Надо будет наведаться и поддержать! Сразу после академии.*

Он сел на свое место, но праздничное настроение улетучилось. Прозвенел звонок, начался урок, но мысли Пика были далеко.

Следующим уроком по расписанию была физкультура. Звонкая трель звонка вырвала его из раздумий. Вместе с остальными парнями он направился в раздевалку. Гул голосов, лязг металлических шкафчиков, запах дезодоранта — обычная суматоха перед уроком. Пик стягивал через голову рубашку, когда до его ушей донеслось знакомое имя.

— Слышь, а Вару-то нашего сегодня не видать, — сказал один парень, захлопывая свой шкафчик.

— А ты не догадываешься? — ответил ему второй с ехидной усмешкой. — Вчерашний триумф Пика для него, видать, стал фиаско века. Забился в угол и плачет, наверное.

— Да ладно, плачет... Я слышал, у него папаша тот еще тиран, — встрял третий, сидящий на скамейке. — Помешан на том, чтобы его сынок был лучшим. Думаете, он ему второе место простил?

Второй парень цинично хмыкнул.

— Точно. Видимо, папашка ему вчера так вломил, что он сегодня встать не может. Вот тебе и цена за проигрыш.

Руки Пика, замершие на футболке, застыли. Беззаботное настроение, с которым он пришел в раздевалку, испарилось без следа. Разговор парней, брошенный вскользь, как злая шутка, упал на него ледяной тяжестью.

Его план "наведаться и поддержать" вдруг показался глупым и наивным. В желудке образовался холодный ком. Он вспомнил отца Вару — всегда идеально одетого, сдержанного, с холодным, требовательным взглядом. Слухи всегда ходили, что он строг, но чтобы настолько...

Настроение Пика не просто ухудшилось. Его затопила глухая, черная тревога.

Солнце слепило глаза, а крики и стук мяча о ладони с волейбольной площадки раздражали. Физкультура проходила на улице. Пик никогда не любил командные игры с мячом — слишком много суеты и бессмысленной беготни. Поэтому он, сославшись на легкое недомогание, отошел к пустым трибунам, где уже сидело несколько таких же "нелюбителей" из его класса.

Он присел на ступеньку выше, погруженный в свои мрачные мысли, но даже здесь ему не было покоя.

— Опять про Вару, блять!

Он услышал это имя и его уши невольно напряглись.

— Да сто процентов, батя ему взбучку устроил, — лениво протянул один из парней, ковыряя заусенец. — Он же у него чокнутый на первенстве. Представляю, что там вчера было.

— Ну, с одной стороны, пацана, конечно, жалко, — подхватил второй, и в его голосе проскользнула плохо скрываемая радость. — А с другой... как-то... Ну недолго же ему на первом месте сидеть пришлось! Быстро его с небес на землю опустили.

Смешок, последовавший за этой фразой, стал для Пика последней каплей. Ледяная ярость, медленно закипавшая в нем с самого утра, выплеснулась наружу. Он молча поднялся. Вся апатия и тревога сменились одним-единственным желанием — причинить боль.

Его взгляд зацепился за большую сетчатую корзину, доверху набитую тяжелыми, оранжевыми баскетбольными мячами.

Не говоря ни слова, Пик подошел к этой корзине. Его движения были плавными и смертоносно спокойными. Он вынул один мяч, взвесил его в руке. Парень, который больше всех радовался "свержению" Вару, все еще ухмылялся, повернувшись к своему приятелю.

Пик не целился долго. Резкий, выверенный бросок.

Мяч с глухим, тяжелым шлепком врезался парню прямо в затылок. Тот издал сдавленное шипение и, схватившись за голову, согнулся пополам. Другие опешили, уставившись на Пика с открытыми ртами. Но он не дал им времени прийти в себя. Второй мяч уже летел в лицо тому, кто первым начал разговор. Третий — в плечо еще одному. Вот с чем-чем, а с меткостью у Пика никогда не было проблем.

На его губах появилась холодная, злая улыбка, пока он смотрел, как его одноклассники хватаются за ушибленные места. Он вложил в эти броски всю свою глухую, бессильную ярость, которую некуда было деть.

— Ты че, охуел, блять?! — взвыл первый парень, приходя в себя и злобно глядя на Пика.

— Жить надоело?!

Пик медленно опустил руки. Его улыбка стала еще шире, но глаза оставались ледяными.

— Закрыли рты в сторону Вару, — произнес он тихо, но так, что каждый слог прозвучал как удар хлыста. — Я понятно объяснил?

Слова Пика, произнесенные тихо, подействовали на парня, получившего мячом в затылок, как красная тряпка на быка. Унижение от удара и публичного порицания вскипятило в нем кровь. Он вскочил на ноги, его лицо исказилось от ярости.

— Да ты!.. — взревел он и бросился на Пика, замахиваясь для неуклюжего, широкого удара.

Пик даже не отступил. Он сделал неуловимое движение корпусом в сторону, и кулак со свистом пронесся мимо его уха. В то же мгновение он шагнул вперед, сокращая дистанцию, поднырнул под руку противника, одной рукой обхватил его за талию, а другой подцепил под бедро.

Рывок.

Короткий полет, прерванный глухим ударом тела о твердую, вытоптанную землю у трибун. Из горла парня вырвался сдавленный хрип — удар выбил из него весь воздух. Но Пик не закончил. Прежде чем тот успел опомниться, Пик уже сидел на его спине, надавливая коленом между лопаток и с хрустом заламывая ему руки за спину в болезненном замке.

Он наклонился к самому уху поверженного врага, и его леденящий взгляд впился в остальных, застывших от ужаса с открытыми ртами.

— Я неясно сказал? — прошипел он так, что слышали все.

В наступившей тишине его тихий голос прозвучал громче любого крика. Паника. Это была чистая, животная паника в глазах его одноклассников. Их показная бравада испарилась, оставив лишь страх перед человеком, который только что с пугающей легкостью нейтрализовал их приятеля.

— Воу, тихо, все хорошо! — торопливо выпалил один из них, поднимая руки в примирительном жесте. — Мы заткнулись, чувак, спакуха!

Пик подержал парня еще секунду, впечатывая его лицом в пыльную землю, чтобы урок усвоился наверняка. Затем он с брезгливой силой оттолкнул от себя тело, словно тот был чем-то грязным, и поднялся на ноги.

Он отпустил выродка. Тот остался лежать на земле, кашляя и пытаясь вдохнуть, униженный и побежденный. Пик, не говоря больше ни слова, отряхнул руки и направился прочь, оставляя за спиной мертвую тишину и троих перепуганных одноклассников.

Уроки закончились. Пик не пошел, он практически побежал в общежитие. Быстро сменив школьную форму на обычную одежду, он, не теряя ни секунды, направился к дому Вару. Тревога сжимала горло ледяными тисками, а в голове стучал единственный вопрос: "Что, если они правы?"

***

Тем временем в аду, который раньше был его комнатой, время застыло. Вару лежал на кровати, бездумно втыкая в серый потолок. Боль стала привычным фоном, тупым и постоянным гулом. Каждый вдох отзывался десятками иголок в спине и боках, каждое движение было пыткой. Он уже не плакал, слезы кончились. Осталась только звенящая пустота.

Щелчок замка в его двери прозвучал громче выстрела.

Дверь медленно открылась, и на пороге выросла высокая, строгая фигура отца. Его лицо было как всегда непроницаемо, но в глазах горел холодный огонь.

Паника. Животная, инстинктивная. Вару рванулся с кровати, забыв про боль, про осколки, про все. Страх перед отцом был сильнее любой физической муки. Но тело не забыло. Острые края стекла снова впились в истерзанную кожу, вырывая из его горла сдавленный, болезненный хрип.

Он вскочил на ноги, шатаясь, и замер, вцепившись в край одеяла, чтобы не упасть. Испуганный, окровавленный, он смотрел на отца, как загнанный в угол зверек смотрит на охотника.

Отец улыбнулся, смотря на испуганную, жалкую фигуру сына. Эта улыбка не имела ничего общего с радостью. Это была холодная, хищная ухмылка человека, наслаждающегося чужим страхом.

— Нужно поговорить, — его голос был обманчиво спокоен, что пугало еще больше. — По поводу твоего... друга. Пика.

Каждый мускул в теле Вару напрягся. Он насторожился, пытаясь угадать, какой новый виток пытки приготовил для него этот человек.

— Что тебе надо? — дрожащим голосом выдавил он.

— Я хочу, — отец сделал шаг в комнату, и Вару инстинктивно отшатнулся, — чтобы ты порвал с ним все связи. Полностью. И не просто разошелся. Ты должен сделать это на плохой ноте. Грязно. Чтобы уж наверняка.

Вару вздрогнул, словно от удара. Сердце ухнуло в ледяную пропасть. Он боялся как раз этого. Мысль о том, чтобы причинить боль Пику, была невыносимее его собственной.

— Нет... — выдохнул он, находя в себе остатки смелости. — Я не буду этого делать. Он... он мне дорог.

Отец тихо посмеялся. Этот смех, лишенный всякого тепла, пробрал до костей.

— Что ж, выбор за тобой, — сказал он, подходя почти вплотную. — Либо так, либо я испорчу жизнь этому уроду. И поверь, я могу. Я добьюсь его отчисления из академии за какую-нибудь мерзкую провинность, которую я сам же и организую. Он вернется в свой жалкий поселок, в котором нет никакого будущего. И даже там, — отец наклонился, и его ледяное дыхание коснулось щеки Вару, — я позабочусь о том, чтобы его никуда не взяли. Чтобы он сломался. Чтобы стал наркоманом, который сопьется и будет жить на помойке.

Вару закрыл глаза. Перед ним мгновенно встала картина, нарисованная отцом. Пик, потерявший все. Пик, чью мечту, чье будущее, ради которого тот так упорно трудился, растоптали в грязь. Он знал, как Пику было важно вырваться, как ему было важно его будущее.

Новая волна дрожи сотрясла его тело. Это был уже не страх за себя. Это был ужас за единственного человека, который был ему дорог.

Ему пришлось согласиться.

Сквозь новую волну дрожи, Вару едва заметно кивнул. Потом еще раз, уже увереннее, словно припечатывая свой приговор. И приговор Пику. И Вару написал ему о встрече.

Дрожащими пальцами Вару набрал короткое сообщение: "Срочно нужно встретиться. Возле моего дома". Отправить. Дело сделано.

Пик в это время уже шел по направлению к дому Вару, его шаг был быстрым, а в голове роились самые мрачные предположения. Телефон в кармане завибрировал. Он достал его и увидел сообщение. Внутри что-то щелкнуло, и ледяной ком тревоги в груди растаял, сменившись волной облегчения. Он сам ему написал! Значит, все хорошо! Значит, он может ходить, он в порядке! Пик невольно улыбнулся и ускорил шаг.

Вару же, отправив сообщение, направился в ванную. Глядя на свое отражение, он скривился. Нужно было скрыть худшее. Чтобы не выглядеть как щенок, которого побили. Он аккуратно обработал самые заметные ссадины, заклеивая их пластырями, а запястье, на котором красовался особенно уродливый синяк, замотал эластичным бинтом. Каждое движение отзывалось тупой болью, но он терпел. Это было частью плана.

Когда наступило назначенное время, Пик уже стоял у ворот, ведущих во двор дома Вару. Он с нетерпением ждал, вглядываясь в парадную дверь. И вот она открылась.

Появился Вару.

Пик расплылся в широкой, искренней улыбке. Он здесь, он идет к нему. Он окинул его взглядом. Та же самая легкая, чуть насмешливая улыбка на губах, та же красота, от которой у Пика всегда перехватывало дыхание, но… Что это? Белый пластырь на скуле, еще один выглядывает из-под воротника толстовки, перемотанное запястье. Неужели?.. Неужели его все-таки побили?..

Вару подошел ближе, все так же улыбаясь, словно ничего не произошло. Пик встряхнул головой, отгоняя дурные мысли. Главное — он здесь. Не раздумывая больше ни секунды, он шагнул вперед и кинулся на Вару, заключая его в свои крепкие объятия, желая защитить, спрятать от всего мира.

В ответ он почувствовал резкий и сильный толчок в грудь. Вару оттолкнул его, да так, что Пик аж пошатнулся и отступил на шаг назад. Он опешил, его руки повисли в воздухе. Улыбка сползла с лица.

— В чем дело? — растерянно спросил он, глядя в холодные, чужие глаза напротив. — С тобой все хорошо? Что… что с тобой произошло?

На лице Вару появилась холодная усмешка, стершая все следы былой приветливости.

— А что? Тебе так интересно? — его голос звучал чужо, с незнакомыми ядовитыми нотками. — А ты мне кто?

Пик вопросительно выгнул бровь. Сердце, еще мгновение назад трепетавшее от радости, пропустило удар и забилось тревожно.

— В смысле?

— В прямом, — Вару пожал плечами, и этот жест был полон пренебрежения. — Мы никто друг другу. Просто одноклассники. С чего бы мне что-то тебе рассказывать?

Пик нахмурился, его лицо исказилось от непонимания. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Я ничего не понимаю...

Вару сделал шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство, и заглянул ему прямо в глаза. Его взгляд был ледяным.

— Ну ты ведь не думал, что я искренне тебя поддерживал?

И он начал смеяться. Не весело, а зло, почти истерично, прикрывая рот ладонью с перемотанным запястьем, словно пытался сдержать этот уродливый звук.

У Пика защипало в глазах. Горячая, злая влага начала скапливаться в уголках, угрожая пролиться. Мир расплывался.

— В чем... в чем смысл этой игры? — его голос сорвался.

Вару улыбнулся ещё шире, и эта улыбка была похожа на оскал.

— Просто люблю забавляться. Люблю, когда кто-то мной одержим. Это было весело, — он протянул руку. — Дай сюда свой телефон.

Пик, не понимая, почему он это делает, словно во сне, протянул ему свой аппарат.

Пальцы Вару забегали по экрану. Он знал пароль. Конечно, он знал. Он зашел в какое-то незнакомое Пику приложение, нажал пару кнопок.

— Что ты делаешь? — тихо спросил Пик.

— Отключаю прослушку и доступ к просмотру местоположения, — бросил Вару, не отрываясь от экрана. — Игра окончена.

Мир Пика рухнул. Не просто треснул, а рассыпался в пыль. Прослушка? Местоположение? Он удивленно уставился на Вару. Значит... все это время он что-то делал с его телефоном? Значит, в телефоне Пика было разрешение на то, чтобы Вару отслеживал его и прослушивал? И он, Пик, даже не подозревал об этом?..

Одна-единственная слеза, горячая и предательская, сорвалась с ресниц Пика и медленно покатилась по щеке.

Взгляд Вару тут же впился в эту блестящую дорожку. На его губах заиграла торжествующая, уродливая ухмылка. Он заметил. И решил добить.

— Знаешь, я ведь с самого начала видел в тебе соперника, — сказал он тихо, почти доверительно, что делало слова еще более ядовитыми. — А я обожаю соперничать. Правда, жаль, что пришлось специально опуститься на второе место в рейтинге. Ради правдоподобности, понимаешь?

Воздух стал густым и вязким, в ушах зазвенело. Казалось, Пик сейчас просто умрет, прямо здесь, на этом тротуаре. Каждое слово Вару было как удар молотом по стеклу, и он чувствовал, как что-то внутри него — доверие, привязанность, надежда — разлетается на миллионы острых осколков.

Хотелось закричать, упасть на колени, биться в истерике, спросить "За что?". Но Пик держался. Он сглотнул ком в горле, чувствуя соленый привкус собственной слезы на губах. Он просто стоял, не отрывая взгляда от Вару, словно пытался разглядеть за этой маской жестокости хоть что-то настоящее, хоть крупицу того парня, которого, как ему казалось, он знал и которым так дорожил.

— Прощай, Пик, — бросил Вару через плечо, не удостаивая его даже последним взглядом.

Он развернулся и пошел к дому. Уверенно, не оборачиваясь. Тяжелая входная дверь открылась и так же быстро захлопнулась, отрезая его от мира. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

В этот момент силы, державшие Пика на ногах, иссякли. Ноги подкосились, и он с глухим стуком опустился на колени прямо на холодный асфальт. Беззвучный крик застрял в горле, вырываясь наружу сдавленными, судорожными рыданиями. Он уткнулся лицом в ладони, позволяя слезам, которые так упорно сдерживал, наконец-то хлынуть наружу.

И вот опять. Опять провал. Опять его разбили, растоптали, использовали и выбросили.

Но как только фигура Вару окончательно скрылась за дверью, а первый шок начал отступать, в оглушенном болью сознании Пика что-то щелкнуло. Он поднял голову, глядя на безмолвное окно дома.

Перед глазами снова встал образ Вару. Но не тот, что смеялся ему в лицо. А тот, что был покрыт свежими пластырями и бинтами. Побитый.

Слова, слухи, обрывки фраз, которые он слышал в академии: «Его отец — монстр».

Что если?.. Что если это все было неправдой? Что если его заставили? Эта мысль была тонкой, слабой соломинкой надежды в океане боли. Может быть, травмы — это дело рук его отца? Может, именно поэтому Вару пришлось так жестоко его оттолкнуть?

Но слова... жестокие, выверенные слова, сказанные с такой убедительной усмешкой, резали память и сердце хуже любого ножа. Даже если его заставили, почему он выбрал именно такие выражения? Почему сделал все, чтобы причинить максимальную боль? Эта надежда была слишком хрупкой, а раны, нанесенные словами Вару, — слишком глубокими.

***

Как только замок на входной двери щелкнул, Вару сорвался с места. Он не шел, он летел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, задыхаясь от сдерживаемых рыданий. Залетев в свою комнату, он захлопнул за собой дверь, отрезая себя от всего мира.

Маска безразличия и жестокости, которую он так старательно держал на лице, треснула и рассыпалась в пыль. Он сполз по двери на пол, обхватив голову руками. Тело сотрясала крупная дрожь. Беззвучные, горькие слезы обжигали щеки, капая на колени.

Больно. Невыносимо больно. Он ведь любил Пика... Хотя... любил ли?.. Эта мысль, уродливая и ядовитая, заставила его заскулить от отчаяния. Он предал единственного человека, который видел в нем нечто большее, чем просто занозу. Он растоптал его. Собственными руками.

В этой оглушающей тишине, прерываемой лишь его собственными всхлипами, раздался резкий, пронзительный звук телефона.

Вару вздрогнул. Он не хотел никого слышать, никого видеть. Но звонок был настойчивым. С трудом разлепив заплаканные глаза, он посмотрел на экран. Дилан.

Он смахнул слёзы тыльной стороной ладони, сделал несколько глубоких, рваных вдохов и принял вызов.

— Алло?

Голос Дилана на том конце провода звучал неуверенно и встревоженно.

— Вару?.. Эм... привет... Ты свободен? Можешь говорить?

Вару молчал. Пять секунд, показавшиеся вечностью. Он собирал остатки самообладания в кулак, заставляя голос не дрожать, прогоняя из него предательский хрип.

— Что случилось? — наконец выдавил он.

— Агнес в больнице, — выпалил Дилан. — Она... она упала в обморок прямо в музыкалке. Её мама звонила, просила, чтобы мы приехали. Меня и тебя зовёт. Придёшь?

Услышав имя Агнес, Вару на мгновение удивился, а потом мысленно закатил глаза. Ну конечно. Вечно с этой дурой что-то не так. Она была ходячей проблемой. И все же, что-то в груди неприятно сжалось.

— Хорошо. Я приеду, — ровным, почти безжизненным голосом ответил он.

— Буду ждать. Я уже тут, — с облегчением выдохнул Дилан.

Звонок оборвался. В ту же секунду на телефон пришло сообщение с адресом больницы. Вару, не раздумывая, поднялся с пола, наскоро умыл лицо холодной водой, чтобы хоть немного скрыть следы недавней истерики, и вылетел из дома.

Он шел быстрым, почти срывающимся на бег шагом, игнорируя боль в побитом теле. Мысли о Пике были насильно вытеснены на задворки сознания новой, более срочной проблемой. Несмотря на то, что Агнес была той еще дурой, перфекционисткой до мозга костей и часто его раздражала, он волновался.

Всё-таки не чужие же.

И он, черт возьми, знал, почему она упала в обморок. Не было нужды в догадках. Он видел это не раз: как она забывала поесть, репетируя часами; как не спала ночами, доводя до идеала очередную мелодию. Довела себя. Снова.

Идиотка.

Дилан нервно переминался с ноги на ногу в стерильно-белом коридоре больницы. Дверь палаты, где лежала Агнес, была плотно прикрыта. Вдруг она открылась, и из нее вышла ее мать. Женщина окинула Дилана своим обычным строгим, холодным взглядом, поджала губы и, не сказав ни слова, ушла прочь по коридору, цокая каблуками.

Терпение Дилана лопнуло. Не дожидаясь разрешения врачей или возвращения этой ледяной статуи, он толкнул дверь и вошел в палату.

Агнес лежала на кровати, сжавшись в комок, ее плечи вздрагивали. Лицо было красным и опухшим от слез. Дилан посмотрел на нее с невыразимой болью и сочувствием.

— Что опять эта старая карга тебе сказала? — тихо спросил он, прикрыв за собой дверь.

— Неважно, — прошептала Агнес, не поворачивая головы.

Он подошел и сел на край кровати. Взял ее тонкую, холодную руку в свою, заставляя обратить на себя внимание. Агнес посмотрела на него заплаканными глазами.

— Отпусти.

— Зачем ты довела себя до такого? Для чего? — проигнорировал ее просьбу Дилан, его голос был напряженным.

— До чего? — она попыталась изобразить непонимание.

— У тебя РПП, Агнес. Жизнь буквально висит на волоске, — его слова стали жестче. — Почему ты молчала, что тебя рвет кровью? Что ты сама ее вызываешь? Что у тебя крошатся зубы и выпадают волосы? Зачем ты довела себя до такого состояния?!

Агнес смотрела на него, и в ее глазах снова заблестели крупные бусинки слез. И тут ее тихий шепот сорвался на крик.

— Потому что я некрасивая! Страшная! — она почти задыхалась от рыданий. — Это единственный способ нравиться кому-то! Когда ты худая и красивая! Только тогда на тебя смотрят!

Дилан дослушал ее тираду, не перебивая.

— Ты и так мне нравишься, — сказал он тихо, но твердо. — Ты и так красивая.

— Так говорит каждый! — выкрикнула она. — Но на самом деле все считают меня страшной! Все они!

Дилан выгнул бровь.

— Ты про того, кому ты отсасываешь каждый вторник?

Агнес вздрогнула всем телом, словно ее ударили. Ее глаза расширились от ужаса. Откуда?.. Откуда он знает?

Дилан будто прочел ее немой вопрос.

— Это очевидно, Агнес. Просто очевидно. Этот человек старше тебя на пятнадцать ебаных лет! Чем ты думала?!

— Он не единственный, — прошептала она, и это прозвучало как приговор. — Их много.

Дилан застыл, его лицо окаменело от шока.

— Ты что, шлюхой устроилась?

Слово вылетело прежде, чем он успел подумать. Жестокое, несправедливое. Агнес зарыдала еще сильнее, захлебываясь слезами, и в этот момент Дилан понял, что переборщил. Он проклял себя за эти слова.

Не говоря больше ничего, он придвинулся ближе и крепко прижал ее дрожащее тело к своей груди, позволяя ей плакать, уткнувшись ему в плечо.

Агнес рыдала, вцепившись в рубашку Дилана, словно утопающий за соломинку. Он дал ей выплакаться, а затем осторожно отстранил ее от себя.

— Прости, — выдохнул он, глядя ей в глаза.

Они долго смотрели друг на друга. В ее заплаканных глазах он увидел не только боль, но и какую-то хрупкую растерянность. В его — сочувствие, смешанное с отчаянием и чем-то еще, более теплым и нежным.

Дилан не сдержался. Он наклонился и поцеловал ее. Мягко, почти невесомо, словно боясь разбить. Агнес, обессиленная, просто ответила на поцелуй, вложив в него остатки своих сил.

Когда они отстранились друг от друга, на ее губах появилась слабая, кривая усмешка.

— А мне казалось, ты гей и ненавидишь женский пол, — пошутила она, ее голос был хриплым.

— Прости? — Дилан удивленно моргнул, и на его лице тоже проступила тень улыбки.

Агнес тихо посмеялась, и в этот самый момент дверь в палату распахнулась. На пороге стоял Вару с широкой ухмылкой.

— Не помешал, голубки?

Улыбки мгновенно слетели с их лиц.

— Ну и че ебальники позакрывали? Смерть увидели? — язвительно бросил он, входя внутрь.

Дилан закатил глаза. Вару подошел к кровати и, к абсолютному изумлению обоих, обнял Агнес. Его объятие было неловким, костлявым, но на удивление крепким. Агнес замерла на секунду, а потом неуверенно обняла его в ответ.

— Давно говорил тебе, что это не выход, — тихо сказал Вару ей на ухо. — Но никто не сможет тебя спасти, пока ты не захочешь спасти себя сама.

Агнес отстранилась и посмотрела на него. В ее взгляде промелькнуло что-то новое. Она, хоть и чуточку, но ошибалась в нем. Не такой он уж и плохой...

Дилан посмотрел на эту картину с тенью ревности, которая тут же сменилась искренней улыбкой. Это, наверное, был первый раз за всю историю их знакомства, когда они втроем смотрели друг на друга так... добро. Без яда и ненависти. С чистотой.

И тут взгляд Агнес сфокусировался на лице Вару, на пластырях и синяках.

— О боже, что с тобой?

— Сейчас о себе думай, — отмахнулся Вару. — Мы все будем помогать тебе лечиться.

— Нет, Вару, что случилось? — настойчиво спросил Дилан, видя, как тот отвел взгляд.

Вару молчал с минуту. Его плечи опустились, словно с них сняли непосильный груз.

— Отец, — глухо произнес он. — Из-за второго места... Он меня избил. И заставил... покончить с Пиком. Ну, общение.

Слова Вару повисли в воздухе, тяжелые и удушающие, как дым. На несколько секунд в палате воцарилась оглушающая тишина, в которой был слышен лишь писк медицинского оборудования.

Лицо Дилана изменилось. Вся маска недоверия и легкой ревности, которая была на нем мгновение назад, рассыпалась, обнажив чистое, незамутненное потрясение. Агнес смотрела на Вару широко раскрытыми глазами, в которых ужас смешивался с пронзительным сочувствием. Она, как никто другой, знала, что такое родительское давление, доводящее до отчаяния.

— Что значит... "покончить с Пиком"? — наконец выдавил из себя Дилан, его голос был едва слышен.

Вару горько усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Сказать ему, что я его использовал. Что всё это было игрой, спором, чем угодно, — он говорил отрывисто, каждое слово давалось ему с видимым трудом. — Сделать так, чтобы он меня возненавидел. Чтобы никогда больше не подошел ко мне. Это было условие.

Он опустил взгляд на свои руки, сжатые в кулаки так, что побелели костяшки. Впервые на их памяти он выглядел не язвительной сучкой, а сломленным, загнанным в угол подростком.

— Теперь я понимаю... — прошептала Агнес. Она протянула свою свободную руку и осторожно накрыла его ладонь своей. Вару вздрогнул от прикосновения, но руку не убрал. Этот простой жест поддержки был для него сейчас важнее любых слов.

— Твой отец — чудовище, — твердо сказал Дилан. В его голосе не было осуждения в адрес Вару, только ледяная ярость, направленная на человека, которого он никогда не видел. — Это не просто жестокость. Это садизм. А Пик? Он... он поверил?

Вару медленно кивнул, не поднимая головы. В этом простом движении было столько боли, что Агнес сильнее сжала его руку.

В этот момент в больничной палате произошло нечто немыслимое. Три совершенно разных человека, чьи отношения всегда строились на конфликтах, насмешках и соперничестве, объединились. Их связало не общее горе, а общее понимание чужой боли. Воздух больше не был наэлектризован от напряжения, он стал густым от сочувствия.

— Нужно всё рассказать Пику, — сказал Дилан так, словно это было единственно верное решение в мире. — Прямо сейчас. Он должен знать правду.

Вару резко дернул головой, словно отгоняя саму мысль.

— Нельзя, — его голос прозвучал глухо, но твердо. — По крайней мере, не сейчас.

Дилан хотел было возразить, но, увидев выражение лица Вару, замолчал. В его глазах не было упрямства или гордости. Только выжженная пустыня страха.

— Он прав, — тихо сказала Агнес, ее пальцы все еще слабо сжимали руку Вару. — Если его отец узнает, что он все рассказал... станет только хуже.

Осознание этого опустилось на Дилана холодной волной. Они имели дело не просто с жестоким родителем. Они имели дело с монстром, который держал собственного сына в клетке. Пытаться сейчас что-то исправить — все равно что дразнить этого монстра через прутья.

Они поговорили еще немного, но уже о другом. О врачах, о том, что нужно Агнес, о планах на ее восстановление. Напряжение спало, сменившись странным, хрупким ощущением единства. Вару даже умудрился съязвить по поводу больничной еды, и Агнес в ответ слабо улыбнулась.

Наконец, Вару поднялся. Эмоциональное истощение давало о себе знать, а боль в теле от побоев снова начала напоминать о себе тупым гулом.

— Выздоравливай, Агнес, — сказал он, и в его голосе не было ни капли привычной издевки. Он кивнул Дилану и вышел из палаты.

— Я останусь, — сказал Дилан, когда дверь за Вару закрылась. Он придвинул неудобный больничный стул поближе к кровати Агнес. — По крайней мере, сегодня.

Вару шел по темным, пустым улицам. Ночная прохлада приятно холодила горящее лицо. В груди было странное, смешанное чувство. Часть его души, отвечавшая за дружбу, которая, как он думал, давно умерла, ощущала неожиданное облегчение. Он не был один. Впервые за долгое время он почувствовал, что его поняли и приняли, даже со всей его болью и уродливыми секретами. По крайней мере, с друзьями все наладилось.

Но это облегчение лишь ярче подсвечивало другую, зияющую рану в его сердце.

Теперь Пик...

Имя отозвалось в сознании мучительным эхом. Он спас свои дружеские отношения, но какой ценой? Ценой любви, которую он сам же растоптал. И сейчас, в этой тихой ночи, он понятия не имел, как собрать осколки того, что он так жестоко разбил.

***

Вернемся к Пику.

Он вошел в общежитие, и щелчок закрывающейся за ним двери прозвучал в пустой комнате оглушительно громко. Истерика схлынула, как мутная волна, оставив после себя холодную, звенящую пустоту и тяжесть в груди. Он больше не плакал. Вместо этого в его голове начала прорастать мысль — острая, колючая и настойчивая.

Что-то здесь не так.

Слова Вару, жестокие и режущие, теперь казались… фальшивыми. Слишком наигранными, слишком злыми, словно он зачитывал чужую, плохо написанную роль. Пик знал Вару. Знал его едкие шутки, его колкости, но в сегодняшней тираде было нечто иное — отчаянная, почти театральная жестокость. Вару не мог так правдоподобно играть небезразличие к нему все это время, чтобы потом так легко и просто все обрубить.

И тут в памяти всплыли обрывки слухов, пронесшихся по академии. Что-то о том, что Вару избил его отец. Тогда Пик отмахнулся от этого, как от очередной сплетни. Но сейчас... синяки на скулах, разбитая губа, то, как Вару морщился при резких движениях... Если это правда, то это объясняет все. И раны, и отчаянную попытку оттолкнуть его.

Нужно было поговорить. Наедине. В спокойной обстановке, когда Вару не будет так вспыльчив и окружен своей броней из язвительности.

И Пик вспомнил. Бассейн.

Вару постоянно ходил в бассейн поздно вечером. В это время он был уже закрыт для всех остальных, но отец Вару платил за то, чтобы сын мог пользоваться им в одиночестве. Это было его единственное убежище, место, где он смывал с себя не только хлорку, но и всю грязь дня.

Пик прокрутил в голове его расписание. Вторник, пятница, воскресенье. Сегодня четверг. Значит, завтра. Завтра вечером он будет там.

Тут же возникла другая мысль, полная беспокойства. Но... будет ли Вару плавать, имея столько ран? Вода будет щипать, движения причинять боль. Скорее всего, нет.

Неважно. Пик решил, что все равно пойдет. Даже если Вару не будет в воде, он будет там. Может, будет просто сидеть у бортика, глядя на неподвижную синюю гладь. Нужно проверить. Убедиться.

Вдруг что...

Пятница наступила с привкусом надежды. Пик почти не слушал лекции в академии, его мысли были далеко — в тихом, пахнущем хлоркой помещении бассейна. Вару снова не было на занятиях, но это уже не вызывало тревоги, а лишь укрепляло решимость Пика.

Вечер опустился на город медленно, неохотно. Пик дождался, пока стемнеет окончательно, и направился к бассейну. Он осторожно приоткрыл тяжелую дверь, и в нос ударил знакомый влажный воздух. Поначалу казалось, что здесь никого нет. Свет был приглушен, и тишину нарушало лишь тихое гудение вентиляции и едва слышное плескание воды.

А потом он его увидел.

В дальнем углу, спиной к входу, сидел Вару. Он был одет в свободные шорты и футболку, его ноги были опущены в подсвеченную голубым воду, создавая легкую рябь на ее поверхности. Он неподвижно смотрел на свое отражение, и в его позе было столько одиночества, что у Пика сжалось сердце.

Улыбка тронула губы Пика. Не раздумывая, он на бесшумных шагах подошел сзади и быстро, но крепко обнял Вару за плечи, уткнувшись носом в его макушку.

— Я искал тебя! — выдохнул он.

Вару вздрогнул всем телом, как от удара током. Он тут же оттолкнул от себя руки Пика и вскочил на ноги, разворачиваясь. На его лице был испуг, мгновенно сменившийся злой, защитной маской.

— Какого черта ты здесь делаешь?! — прошипел он. — Тебе сюда нельзя!

— Я знаю, что здесь что-то не так, — спокойно ответил Пик, делая шаг навстречу. — Я знаю, что ты скрываешь от меня самое главное.

— Я ничего не скрываю! — огрызнулся Вару. — Я тебе все сказал. Я не врал о том, что использовал тебя. Господи, отвали ты!

— Это не так, — голос Пика был тихим, но настолько убедительным, что заставил Вару замолчать. — У нас все было по-настоящему. Каждое мгновение.

Вару нервно, горько рассмеялся.

— А ты откуда знаешь? Думаешь, знаешь меня настолько хорошо?

— Да, — без колебаний ответил Пик, глядя ему прямо в глаза.

Вару удивленно вскинул брови. Такая непоколебимая уверенность выбивала его из колеи. Он решил пойти ва-банк.

— Пик, я следил за тобой, как ебаный сталкер, — выплюнул он слова, словно яд. — Как ненормальный отслеживал тебя по геолокации и прослушивал твои звонки. И после этого ты до сих пор лезешь ко мне?

Он ожидал увидеть отвращение, что угодно, что заставило бы Пика уйти. Но тот даже не моргнул. Его взгляд остался таким же прямым и теплым.

— Мне плевать, — сказал он. — Мне плевать на то, что ты делал. Я хочу быть с тобой. И я хочу, чтобы ты мне доверял.

— Чтобы я тебе доверял? — Вару отшатнулся, словно от удара. В его глазах сверкнула ярость, рожденная из чистого страха. — Пошел ты, Пик. Просто отвали от меня!

Он резко развернулся и быстрым шагом направился к выходу, оставляя за собой мокрые следы на кафеле. Он не оглядывался.

Пик смотрел ему в спину. Уговоры не сработают. Слова бесполезны. Значит, нужны действия. Его взгляд метнулся к высокой, многоярусной вышке для прыжков в воду.

Не теряя ни секунды, он рванул к ней. Металлические ступени холодили босые ноги, пока он быстро, почти бегом, взбирался на самый верх. Вару уже был у двери, его рука легла на ручку.

— Посмотри сюда! — крикнул Пик.

Его голос эхом разнесся по огромному пустому помещению. Вару замер и медленно, с явным раздражением, обернулся. Он увидел Пика, стоящего на краю самой высокой платформы, темным силуэтом на фоне тусклых ламп.

— Если что, плавать я не умею, — спокойно произнес Пик, глядя прямо на него.

И прыгнул.

Он не нырнул. Он просто шагнул в пустоту, и его тело неуклюже рухнуло в глубокую часть бассейна, подняв фонтан брызг. Секунда. Две. Пик не сопротивлялся. Он не пытался выплыть или барахтаться. Он просто опускался на дно, как камень, с приоткрытым ртом, из которого выходили последние пузырьки воздуха.

Мозг Вару отказывался верить. Оцепенение сменилось животным, леденящим ужасом.

— Пик! — его крик был сорванным, полным паники.

Проклиная все на свете, Вару, как бешеный, сиганул в воду. Ледяная хлорированная вода обожгла раны на его теле, но он не почувствовал боли. Единственное, что имело значение — темная фигура, безвольно лежащая на дне. Он нырнул, схватил Пика за рубашку и со всей силы потянул наверх. Тело было тяжелым, обмякшим.

Кое-как он вытащил его на скользкий кафель у бортика. Пик не дышал. Его лицо было бледным, губы посинели.

— Пик! Эй! Приди в себя! — Вару тряс его за плечи, но тот не реагировал.

Страх сменился отчаянием. Вару положил ладони ему на грудь и начал резко давить, пытаясь запустить сердце. Раз. Два. Три. Ничего. Сердце бешено колотилось в его собственной груди. Он вспомнил уроки первой помощи. Запрокинув голову Пика, он зажал ему нос и, на мгновение зажмурившись, прижался своими губами к его холодным, безжизненным губам, вдыхая воздух. Не помогло.

— Да очнись ты, ублюдок! — в отчаянии закричал Вару и со всей силы ударил его кулаком в грудь.

И тут Пик резко согнулся, и из его рта хлынула вода. Он закашлялся, судорожно хватая ртом воздух. Глухой, рваный кашель сотрясал все его тело. Вару смотрел на это, и надежда, острая и яркая, пронзила его. Он жив. Он дышит.

Пик откашлялся в последний раз, тяжело дыша. А потом... он начал смеяться. Сначала тихо, хрипло, а потом все громче, запрокинув голову. Он сел, глядя на ошарашенного, насквозь промокшего и перепуганного Вару.

— А ты говоришь, что тебе на меня все равно... — усмехнулся Пик, его голос все еще дрожал. Он окинул Вару внимательным взглядом. — Сам-то как? Раны щиплет?

Вару не был в силах что-то ответить. Он просто смотрел. Смотрел на мокрого, смеющегося и до ужаса живого Пика, и в его голове не было ни одной связной мысли. Только белый шум шока, остаточный ледяной страх и оглушительное облегчение, которое парализовало и тело, и язык. Вся его броня, выстроенная из яда и лжи, рассыпалась в прах за те несколько минут, что Пик был под водой.

Пик видел это. Видел трещину в его броне, видел растерянность в его глазах, видел, как дрожат его руки. И он понял, что слов больше не нужно.

Он сам набросился на Вару, сократив разделявшее их расстояние в одно движение. Он впился в его губы, затягивая в поцелуй — влажный, холодный и отчаянный.

Первой реакцией Вару был протест. Его кулаки заходили по плечам Пика — раз, другой. Но удары были слабыми, рефлекторными, словно тело действовало по старой программе, в то время как душа уже сдалась. В них не было злости, только последняя, паническая попытка оттолкнуть то, чего он хотел больше всего на свете.

А потом он сдался.

Его руки замерли, пальцы разжались и вцепились в мокрую футболку Пика, словно утопающий, нашедший спасательный круг. Он ответил на поцелуй.

Это был не поцелуй-примирение. Это был шторм. Сумбурный, жадный, на грани безумия. Вкус хлорки смешивался с соленым привкусом отчаяния и облегчения. Это был поцелуй, в котором не было нежности — только голод. Голод по правде, по близости, по всему тому, от чего они так долго и мучительно бежали. Губы Пика были требовательными, он целовал так, словно пытался вдохнуть в Вару свою собственную уверенность, свою веру в них. А Вару отвечал ему с той же яростной отдачей, вкладывая в этот поцелуй весь свой страх, всю свою боль и всю свою скрытую, задавленную любовь.

Они стояли на коленях на холодном кафеле, промокшие до нитки, забыв о боли от ран и ледяной воде. Вокруг был только гулкий пустой бассейн и эхо их сбитого дыхания. Этот поцелуй сносил все стены, сжигал все маски и оставлял после себя только одну, неопровержимую правду: они были нужны друг другу. Отчаянно. Безрассудно. Полностью.

Когда воздуха стало катастрофически не хватать, они наконец отстранились друг от друга. Дыхание было сбитым, тяжелым. Вару часто-часто моргал, пытаясь сфокусировать взгляд. С его длинных ресниц срывались капли воды, а в широко распахнутых глазах застыло такое ошеломленное, почти детское выражение, что он выглядел до смешного глупо и беззащитно.

Пик не сдержал тихой усмешки.

— Ты такой милый, когда не пытаешься меня убить морально.

Щеки Вару мгновенно залил румянец, резким контрастом проступивший на бледной коже. Он что-то пробормотал, отводя взгляд, но Пик не дал ему спрятаться. Он мягко взял его за подбородок, заставляя посмотреть на себя.

— Теперь мы пара. Официально. И точка.

Остатки тумана в голове Вару рассеялись, сменившись тревогой.

— А отец? — выпалил он. — Блять, Пик, мой отец готов испортить твое будущее, если увидит нас вместе! Ты придурок!

— Значит, сейчас ты мне все расскажешь, — спокойно ответил Пик, его большой палец поглаживал мокрую щеку Вару. — Каждую деталь. И мы вместе придумаем, что делать. Но впредь, — его голос стал тверже, — ты мне все доверяешь и рассказываешь. Никаких больше игр и секретов. Договорились?

Не дожидаясь ответа, Пик снова наклонился и коротко, но нежно поцеловал его в губы. Это был уже совсем другой поцелуй — не шторм, а обещание. Он отстранился, заглядывая Вару в самые зрачки.

— Вару, я люблю тебя. Я правда не хочу тебя терять. Мы найдем способ быть вместе. Давай поклянемся, что связь между нами останется навсегда.

И он протянул Вару свой мизинец.

Вару смотрел на этот простой, почти детский жест. Вся тяжесть ситуации, весь страх перед отцом на мгновение отступили перед этой искренней, непоколебимой верой Пика в них. Уголок его губ дрогнул в усмешке.

— Не слишком ли это по-детски? — с привычной долей сарказма спросил он, но в голосе не было яда.

Он протянул в ответ свой мизинец и сцепил его с мизинцем Пика. Их пальцы, холодные и мокрые, крепко переплелись.

— Навсегда, — ответил Вару, и это слово прозвучало в гулкой тишине бассейна как самая нерушимая клятва.