whisper

      Дин не понимает, почему Люцифера называют змеем-искусителем — грёбанный Михаил подходит на эту роль куда лучше, нашёптывая в голове то, что слышать совсем не хочется.       Чёрт бы побрал дебильных демонов, распустившихся после смерти Кроули, тупое стадо, потерявшее пастуха и творящее беспредел, и если бы не они, то ничего бы этого не было, то Михаил и дальше сидел в каморке подсознания, бесполезно и громко долбаясь в дверь, но нет — демоны вылезли, напали, ранили Сэма и избили Каса, почти прикончив, и Дин должен был сделать что-то, должен был остановить их, должен был спасти свою семью. Что он и сделал, воспользовавшись силой архангела, и все вроде в шоколаде, целые и здоровые, и демоны мертвы, и охота успешна, но Сэм смотрит на него как на умирающего щенка, а Кас таращится грустными глазами побитого щенка.       Полный отстой.       брось, дин, всё не так плохо, и разве ты не хотел силы, чтобы защитить своих? теперь у тебя есть эта сила.       Михаил не замолкает, проскользнув сквозь щёлочку, и теперь болтает почти постоянно, мельтешит раздражающей тенью, персональным надоедливым призраком, которого не изгнать солью и железом — шепчет, предлгает, рассказывает о возможностях архангела, рассказывает о том, как он может преобразовать мир, скольких людей спасти, и, если быть честным с собой, звучит это чертовски соблазнительно. Быть честным с собой Дин не привык, но тут деваться некуда, потому что на кону слишком многое, нельзя допустить даже крошечного шанса на проигрыш, и потому Дин признаётся себе, что да, он хочет эту силу, хочет огромные крылья за спиной, способные перенести в любую точку планеты за секунду, хочет исцелять любые раны одним касанием, хочет убивать толпы щелчком, хочет быть неуязвимым для пуль, клыков и когтей.       Но вот проблема — получить эту силу можно лишь с риском оказаться снова запертым в заполненным водой ящике, с Михаилом у руля и надвигающейся гибелью мира.       Хреновые перспективы получаются, и Дин в ужасе, когда случайно, подумав о закусочной с классными бургерами в два ночи, оказывается прямо перед ней, пялясь на неоновую вывеску в одних домашних штанах и халате.       Пиздец тотальный, а Михаил тихо смеётся где-то с краю, и его удовлетворение раздражающе шкрябает виски.       Сукин сын, вот уж действительно, лучше бы продолжал греметь в тщетных попытках выломать дверь кладовой, чем это — гул и яростный крик выносить гораздо проще, чем болтовню. И болтает ведь не об очищении, преображении или уничтожения мира, так, упоминает вскользь, сосредотачиваясь на вскапывании его памяти и расписывании манящих перспектив — ведь сколько Дин может сделать, обладая мощью архангела, скольких спасти, сколько повидать, и семья будет в безопасности, и Сэм, и Кас, и мама, и Джек, даже Ровенна. Все, потому что целительные силы Михаила почти равны божественным, чёрт возьми, он даже воскрешать может, и противное чувство безопасности липнет к коже жвачкой.       Дин всегда хотел был тем, на кого полагаются, кто может решить любую проблему и защитить от любого чудовища, но раньше он был слишком слаб, всего лишь человек, а теперь — теперь у него в голове живёт грёбанный Михаил, настоящий справочник, переводчик, чудо-доктор и ядерный заряд, всё в одном.       Слишком соблазнительно, слишком опасно, он знает, понимает, что есть подвох, что сладкие речи — приманка, ловушка, наёбка для уёбка, и в конце его оставят с кровью близких на руках, но всё же. Всё же от этого понимания легче не становится, и разглядывая Каса, готовящего Джеку полезный завтрак по инструкциям Сэма, маму, тепло улыбающуюся и отпивающую кофе, Джека, спрашивающего, почему нельзя есть только хлопья с молоком, Дин остро ощущает боль — и жгучую жажду оберегать их, этот момент, возможность собираться вместе, вертеться в кухне и спорить о правильном питании, без тени тревоги или печали.       Михаил шепчет, что поможет, что одолжит свою силу, что подождёт, что уйдёт в следующий мир, оставив их, и Дину очень хочется поверить, повестись на очевидную ложь — наконец снова почувствовать себя больше, чем человеком, как тогда с меткой, растекающейся отравленной суперсывороткой по венам. Стать героем, спасающим день, а не убийцей, охотником, выслеживающим добычу и пускающим кровь — не чудовищем, не бездной, в которую он вглядывался с детства, кем-то достойным.       достойным? достойным кого, этого ангела, который перерезал половину своих? не смеши, дин, и не будь дураком, кастиэль далеко не милый и пушистый ангелочек, каким ты пытаешься его видеть. так что прекрати обелять его и очернять себя.       Дин не слушает, потому что мудак не прав, потому что Кас, несмотря на всё дерьмо, верит, по-настоящему верит в счастливый финал, верит, что в нём есть что-то хорошее, верит в будущее — а Дин не видит уже давно ничего, кроме смерти, кроме очередного витка боли, сомнений и трудных решений, кроме погребальных костров и слёз тайком, молитв в пустоту и гнева. Всепожирающего, абсолютного, жадного гнева, захватившего его целиком, и иногда ему кажется, что ничего, кроме гнева, в нём и не осталось, что эта ярость — единственное настоящее чувство, на которое он способен.       А всё остальное — так, хвост ускользающей кометы, вода сквозь пальцы, короткое дуновение ветра на лице, нечто мимолётное, неважное, исчезающее быстрее, чем он успеет поймать и осознать. Дин хочет быть чем-то большим, чем этот гнев, хочет правильно заботиться о семье, хочет быть добрее к Джеку, которого обожает Кас и который нравится Сэму, которого считают частью семьи все, кроме него.       Но гнев, злость и боль клубятся внутри, напоминая о ярком свете и глухом падении пустого тела, о том, кто его отец и что сделал — и это сильнее него, это не вытравить ничем, и Дин знает, что по-настоящему никогда не сможет простить и отпустить, забыться и полностью довериться, не готовясь к удару.       Кас был бы разочарован и обижен, если бы знал.       Но Кас не знает, потому что Дин молчит, всегда молчит, держа эту дрянь под замком, держа самого себя под замком — ведь это слабость, недопустимая в их работе, недопустимая в такое время, когда мир вот-вот разрушится. Беда в том, конечно, что мир постоянно балансирует на грани, в одном выдохе от падения в пропасть, и чувства всегда не к месту, всегда не вовремя, и он старается быть холодным, собранным и разумным, и лишь чёртов проклятый гнев пробивается наружу сквозь стену, хаотично выплёскиваясь на любого, кому не посчастливится оказаться рядом.       Наверное, он проклят, в каком-то смысле, наверное, что-то не так с его головой или его ДНК, наверное, от этого дерьма не отмыться никогда. И хотелось бы, чтобы было иначе, чтобы он мог проработать свою ярость, чтобы убийств монстров было достаточно, чтобы хотя бы семья не страдала, но с губ срываются злые слова, которые не вернуть, и всё неумолимо, неотвратимо идёт трещинами, и Дин знает, что однажды их семья развалится на куски, и виноват будет он.       Потому что он почти ненавидит Джека, и это станет концом для них — для него и Каса точно, потому что Джек сын не только Люцифера, потому что по непонятной причине Кас искренне любит Джека и заботится, и Дин не уверен, кого Кас выберет, если предложить. Дин или Джек, Джек или Дин — кого спасти, кого бросить, с кем остаться и от кого уйти?       перестань, дин, мы оба прекрасно знаем ответ. кастиэль выберет своего ненаглядного сыночка, и ты ничего с этим не сделаешь. время, когда ты был для него всем, когда он был готов сжечь целый мир ради тебя — прошло, и тебе его не вернуть.       И ублюдок прав, и Дин бесится от беспомощности, от слепой ярости и боли, от желания повернуть время вспять и не выпускать Люцифера из клетки, чтобы чёртова Келли не залетела, чтобы Джек никогда не рождался, чтобы Кас по-прежнему смотрел только на него, выбирал только его.       И кем это его делает? Отвратительным другом, отвратительным человеком — монстром, последней сволочью, подобием демона, чем-то грязным и недостойным, но Дин не может, просто не может вырвать из себя эти чувства, эти мысли, они застряли, зацепились крюками и намертво прикипели.       Это уничтожит их, и если Михаил продолжит шептать на ухо, то уже совсем скоро, в любой момент, оказавшийся достаточно неудачным — борьба с Михаилом утомляет, раздражает, заставляет сомневаться и думать о том, о чём не хочется, и стоит Джеку подвернуться под руку, ляпнуть какую-нибудь глупость, и Дин сорвётся. Сорвётся, наорёт, ударит, и Кас встанет на защиту Джека, встанет напротив Дина, а не плечом к плечу, и всё. Наступит конец, настоящий, необратимый, который не остановить, не исправить ни магией, ни сделками, ни кулаками, ни ножами.       У Дина сохнет в горле и рефлекторно сжимаются кулаки.       Михаил тихо смеётся в голове.

***

      Утро начинается отвратительно — всю ночь вместо приятных снов про стриптизёрш или рыбалку его доставал Михаил, щедро делясь своими воспоминаниями о другом мире, о войне, о битве с другим Люцифером, о чистке среди людей, о другом Кастиэле, так непохожим на того, которого знает Дин. И в тоже время до странного напоминающем Каса, каким был в самом начале — грозный воин, верный Небесам как натасканный пёс, довольно равнодушный к людям и не задающий вопросов. Не самое лучшее время, и видеть кого-то с лицом Каса, кого-то, кто в сущности всё тот же Кас — просто неудачливый, просто не встретивший ни Дина, ни Сэма, мастерски обладающий искусством разламывая разума на части, пиздец как неправильно.       И грёбаный Михаил, заметив его отношение, устроил ему чудную ночь кино, в красках показывая, как другой Кас расправлялся с людьми по приказу Михаила, не сомневаясь, не спрашивая, не возражая — потому что ему наплевать на человечество, наплевать вообще на всё, кроме воли его босса, его хозяина, его нового Бога.       Очешуенная ночка, которую он не хочет повторять и которую Михаил определённо прокрутит на бис.       Срочно нужен кофе, виски и огромный сэндвич с беконом.       Дин плетётся на кухню, потирая глаза, и чувствует себя разбитым, словно при ломке от печати, словно ему очень срочно надо набить кому-то морду и выпустить кишки — наверное, от этого даже полегчает, отвлечься на охоту, на драку, на сужающий мысли адреналин, на знакомую до родного усталость и ноющие синяки, на волнение за ушибы Сэма. Но пока всё чисто и тихо, до омерзительного спокойно, будто монстры, учуяв настрой, забились по углам и не показывают носа — и Сэм умчался на пробежку вместе с Мэгги, втянувшуюся в здоровый образ жизни.       какая идиллия, просто прелесть. и всем нашлось место в дивном новом мире — всем, кроме тебя, не так ли, дин?       Дин игнорирует.       Ублюдок не первый раз говорит об этом, издевается, предлагает перерезать всех иномирцев, нарушивших привычное течение жизни, вторгшихся в бункер, который Дин считал домом — но именно что считал, потому что теперь место, где живёт помимо семьи куча незнакомцев, домом быть не может. Здесь нельзя полностью расслабиться, всегда нужно быть готовым к удару, всегда приглядывать за своими краем глаза, ведь нельзя быть уверенным — мало ли, какую дрянь притащат в себе или с собой.       Хотя Сэм доволен, вроде бы.       А Дин — нет.       Но не выставить же их за порог, бросив в чужой реальности, и он лжёт, улыбается, шутит, притворяется, что всё нормально, что его ничего не бесит, что всё отлично — ага, нихера подобного, и Михаил знает об этом, давит, расшатывает нервы, и гнев просачивается по капле сквозь стены, вот-вот выплеснется потоком кипятка, обжигая всех и каждого.       И чего ему не сиделось в кладовке.       По дороге встречается лишь пара человек, остальные, привыкшие вставать до рассвета, уже рассосались, занимаясь охотой, изучением этой реальности или ещё чёрт знает чем — Дин вяло кивает и заходит в кухню, надеясь, что там никого не будет и он сможет в спокойствии приготовить завтрак и умыкнуть из холодильника бутылку виски.       Но в кухне Кас, вертится у плиты, без плаща, с закатанными рукавами, на столе разложены ингредиенты для то ли пирога, то ли пирожков — Кас оборачивается, слегка хмурясь, но стоит ему увидеть Дина, как на лице расцветает улыбка. — Дин! Доброе утро.       И сразу становится легче, пружина, зажавшая рёбра, расслабляется, и Дин по-дурацки улыбается в ответ. День уже не кажется таким отстойным, как всего минуту назад. — Что химичишь? — Пробую приготовить пирог с вишнёвым вареньем.       Поставив кружку в кофемашину, Дин с любопытством разглядывает кривоватое творение чужих рук — пирог выглядит не как конвейерный, конечно, без идеальной симметрии, но отчего-то гораздо вкуснее всех тех, что Дин покупал в забегаловках или супермаркетах. Наверное потому, что этот приготовлен Касом лично, для них, и когда в последний раз кто-то что-то пёк для них, для него?       Ещё в прежней жизни это была мама, а с тех пор — никто. — Выглядит потрясно.       Кас довольно кивает и принимается убирать противень в духовку, а Дин вытаскивает ингредиенты и начинает собирать сэндвич, который получится слишком большим, чтобы засунуть в рот.       думаешь, это для тебя? не заблуждайся.       Нож соскальзывает и разрезает кожу на пальце, но Дин не чувствует боли, тупо уставившись на выступившую кровь — а Кас взволнованно вскрикивает и мгновенно оказывается рядом, исцеляя, а он молча наблюдает и задаётся вопросом, почему его жизнь с каждым годом всё дерьмовее. Должно же быть наоборот, разве нет?       Но почему-то всё становится хуже, геометрическая прогрессия дерьма, наваливающегося на них — от простых вендиго и призраков до параллельнных миров и сестры Бога, и кто будет следующим? Что будет в следующем году, как долго они смогут выносить это, сколько ещё раз уворачиваться от смерти и возвращаться с той стороны? Сколько ещё он сможет выносить это, вставая с колен и делая вид, что ничуть не больно, что нет ничего проще?       Начинает казаться, что уже не сможет вовсе.       не беспокойся, пока я в твоей голове — смерть тебе не грозит.       И это не облегчение, ничуть, потому что какая-то постыдная, позорная часть хочет умереть, хочет, наконец, всё закончить, отправиться на заслуженный покой, и даже не в Рай. В Пустоту, как обещала Билли, в блаженное ничто, где не будет ни мыслей, ни чувств, ни воспоминаний, где не будет его — просто перестать существовать, просто раствориться в пустоте, но до этого далеко, и он не может, не имеет права уходить. Столько всего надо сделать, и как он может бросить свою семью, Сэма, Каса, маму?       Да, блять, никак, он обязан жить и защищать их, поддерживать, прикрывать спину, и пока всё не уляжется, пока единственными чудовищами не останутся вампиры и призраки, Дин никуда не денется. Потому что Сэм не вытянет один, потому что Дин всё ещё хочет быть шафером на его свадьбе и понянчить его детей, потому что наивные мечты о доме, обычной жизни и кольцах жгут душу — но не для него, для брата. Ему не светит счастье, это он уяснил давно и прочно, приняв и смирившись. Что поделать, у каждого свой путь, и его будет окрашен кровью и устелен трупами, от самого себя не сбежать — но Сэм другой, Сэм сумеет вырваться и зажить нормально, женившись и проживая хорошую долгую жизнь, которую будет рассказывать внукам.       А Дин — Дин однажды умрёт на охоте, вот и всё. Не оставив после ничего, и мир продолжит крутиться, будто его и не было никогда, потому что у Сэма будет своя семья, потому что у Каса будет Джек, потому что мама привыкла справляться сама или с поддержкой другого Бобби.       ты можешь изменить это, если пожелаешь. просто убей пацана, свалив вину на кого-то другого или обставив как несчастный случай, а затем утешь кастиэля. и он твой, как прежде.       Аппетит пропадает.       Дин раздражённо вздыхает и убирает сэндвич в холодильник, щедро наливает в кружку с кофе виски и коротко прикладывается к горлышку — алкоголь уже не жжёт ни язык, ни глотку.       Слишком привычно.       Обеспокоенный взгляд Каса щекочет кожу, Дин нервно передёргивает плечами и убирает бутылку назад, вопросительно вскидывая бровь — Кас поджимает губы то ли недовольно, то ли расстроенно.       посмотрите на него, кто он такой, чтобы осуждать тебя? ему-то легко, его чувства урезаны вполовину, ему никогда не понять, что ты чувствуешь и насколько тебе тяжело — ты ведь всего лишь человек, а не ангел. — Что?       Получается зло, агрессивно, и большая часть гнева предназначена вовсе не Касу, но ярости плевать, кого жечь, главное вырваться и подпалить кого-то, кого угодно, и Касу сегодня не повезло. — Тебе не следует так много пить, Дин. Сейчас раннее утро, ты ещё даже не завтракал.       какая прелесть, будто его заботят такие вещи.       Михаил жмётся к спине, держит за плечи крепко, так крепко, что почти больно, и это заземляет, немного усмиряет гнев, и Дину противно, что теперь тем, кто держит крепко и вытаскивает из бездны является этот ублюдок, а не Кас. Кас уже давно не является тем, кто утихомиривает нечто злобное внутри, скорее наоборот, дразнит ещё сильнее — но Михаил, поддерживающий фоновое перманентное раздражение, одновременно не позволяет сорваться и сотворить что-то глупое.       Сплошной парадокс, Дин его совершенно не понимает.       но зато это доказывает, что никакой счастливый финал тебе не светит — прими и смирись, дин. кастиэль никогда не будет твоим, никогда не откажется от джека, никогда не будет у вас дома, собаки и семейных поездок, ничего не будет.       Дин хочет возразить, но возразить нечего. Вообще. Михаил прав, как обычно, и это бесит до зубного скрежета и глухого отчаяния — Кас не останется здесь навсегда, не осядет в одном месте вместе с Дином, не позволит Джеку жить самостоятельно, не в ближайшие лет десять точно. А потом, наверное, вернётся на Небеса, в место, которое считает своим настоящим домом даже после всего случившегося, и их история закончится.       он — ангел, живущий миллиарды лет, а ты — человек, не способный прожить и один век. ты для него словно бабочка, притягательная, но мимолётная, не слишком важная.       Он действительно ненавидит Михаила. — Прекращая читать мне мораль, Кас. Я в норме. Это для меня норма. — В этом нет ничего нормального, Дин.       Хмурится, источая недовольство столь явно, что любому понятно и иных трактовок не предусмотрено, и Дин начинает по-настоящему беситься от нелепости ситуации. С каких пор, в конце концов, Каса стало заботить его пристрастие к выпивке? Это никогда не было проблемой, так чего сейчас начинать — ему давно не двадцать пять, поздновато уже для нотаций о правильном образе жизни. Да и применимо ли это вообще к их жизни, что у них правильно-то?       дело не в тебе, дин, он говорит это не потому, что переживает за твою печень — его волнует то, что ты подаёшь джеку дурной пример. а джек, как легко заметить, во многом ориентируется именно тебя.       Слова Михаила звучат правдоподобно, убедительно, ведь после того случая у входа в Рай на детской площадки кроме Джека всё стало неважным, Каса не беспокоит никто и ничто, кроме его ненаглядного ребёнка, и он готов бросить кого угодно, готов бросить Дина ради Джека — что он и сделал, вырубив его и Сэма и просто уехав, просто оставив их лежать там, без сознания, без защиты, на открытом месте, куда в любой момент могли заявиться демоны в поиске Келли, куда могли забрести монстры, да просто люди, пьяные или отбитые на голову.       Но Касу было плевать — и плевать с тех пор.       Кулаки сжимаются, а гнев застилает глаза.       Михаил раскатисто хохочет, издевается, насмехается, чёртова бездушная скотина, отчего-то неистово презирающая Каса — и показывает, как его-их руки бьют, швыряют по кухне, ломают кости и режут кожу, как окрашиваются в кровь, как Кас жалко сопротивляется и умоляет прекратить, как клинок вонзается в грудь и всё озаряется ярким сиянием, а на полу расцветают обугленные тени крыльев. — Отвали. Кто ты такой, чтобы мне нотации читать? Что-то не устраивает — где дверь знаешь, а если так хочется поиграть в семью, займись мелким ублюдком Люцифера.       И вот оно.       Слов назад не вернуть, что Дин и не хочет, он хочет посмотреть, что Кас ответит, как отреагирует, уйдёт или нет — и правда в том, что ему лучше уйти, лучше сбежать до того, как Дин сорвётся по-настоящему, как картинки, показанные Михаилом, станут реальностью, до того, как Михаил отравит его. Теперь становится ясно, чего он добивается, что хочет заставить его сотворить — убить Каса, убить их всех, и Дин почти повёлся, почти поддался, почти позволил проскользнуть глубже, наполнить тело силой, достаточной, чтобы причинить боль ангелу.       Кас потрясённо распахивает глаза, глядя на него неверяще, а затем шок уступает гневу — ну конечно.       Но Кас не устраивает сцен, ничего не говорит, просто молчаливо поправляет рукава рубашки, забирает плащ и уходит из кухни.       Наверное, собирать вещи, свои и Джека.       Наверное, так будет лучше, так Дин защитит их — поднять руку на Сэма его не заставит ничто, но с Касом и Джеком сложнее и проще, и Михаил это отлично знает.       Дин опускается на пол, закрывая лицо руками, и ненавидит себя, а Михаил ухмыляется и шепчет, что они всё равно догонят Каса, как бы далеко и быстро он ни бежал.