Эхо Внутри

Кир Курседов Утро началось с мне заведомо плохого чувства. Я пришёл в школу молча, зашёл в актовый зал, поставил гитару в угол и сел так, чтобы видеть вход. Мы договорились держать максимальную дистанцию, даже разговаривать только в крайних случаях, после того случая в туалете. Но дистанция — это не антисептик для воспоминаний. Она скорее буфер: помогает не обжечься моментально, но не спасает, если внутри кто‑то уже поджигает лес. Но судьба — та еще сука, Нас запрягли готовить какую-то развлекательную херню для младших классов. Меня с Рейзом — за частые прогулы, Никиту и Макса — потому что "нужно, чтобы хоть кто-то здравомыслящий был", Мишу — потому что "случайно" подорвал унитаз, а Сережу запрягли просто потому что он друг Кусаки. Последний, как раз, был первым, кто заглянул в актовый зал. Он просто махнул головой в знак приветствия и сел на той же лавочке, что и я, но на другом краю. Он держался ровно, но в его взгляде была та отстранённость. Никита и Кирилл расселись на противоположной скамье, Макс уткнулся в телефон, Миша принёс термос и поставил его на стол — простой жест заботы, который никто не отменял. Мы говорили мало. Я перебирал аккорды, пытаясь найти тот самый звук, который мог бы сожрать тишину. Внезапно Серёжа встал и подошёл ко мне. Я ощутил лёгкое напряжение в плечах. — Кир, — он сказал тихо. — Можно тебя на секунду? Кивнув, я прошел за ним куда-то в закулисье, где ребята нас не увидят, и сел на скамью. Кто бы, блять, сомневался, что мы нарушим правила, которые сами же и придумали? Мы когда-нибудь вообще перестанем это делать? Он сел рядом, но не касался. И ровно в тот миг, когда он решил всё же коснуться, потому что, как ни странно, иногда нужна именно рука друга, чтобы не провалиться, я почувствовал не своё воспоминание. Оно было его. В одной секунде меня пронзила чужая волна — дикая, первобытная, как удар по барабану в пустоте. Это было не картинкой, это был звук, поднявшийся в позвоночнике, и я понял: это — ярость. Не просто "я разозлился", а "мне нужно выйти, сломать что-то, чтобы стало легче". Мой мир стал простым, как молоток и стекло. Я слышал в себе крик, древний, почти животный: ломай. Всё тело отвечало отдельной программой: напряжение, сосредоточенность, расправление пальцев, поиск опоры. Это было не осознанно; так, как рыба чувствует воду, я чувствовал агрессию, и она уже делала выбор за меня. Серёжа вздрогнул рядом — похоже, что он тоже почувствовал, как та волна пришла не только ко мне, а и от меня через прикосновение. Его лицо поменялось: сначала удивление, потом страх, потом — совсем другое, острее. Я увидел мимолетный обрывок: рука с ранами, кровь, бумажные полотенца в мусорном ведре, лицо, которое пытается объяснить, почему это произошло. И тот же звук — крик, только теперь он был направлен внутрь: "Так я почувствую себя живым". Я дрогнул. Если раньше мне приходилось бороться с чужой болью, теперь она держалась за горло с обеих сторон: я почувствовал не только желание разрушать, но и грубую необходимость причинить себе боль как способ «управления», как якорь в мире, где всё перевернулось. — Блять, — прошептал я, но голос мой звучал чуждо, отдалённо, как через занавес. В тот момент я ощутил, как пальцы сами тянутся к ближайшему предмету — к полке с гитарными медиаторами и к металлическим уголкам стойки. Желание ломать было физиологическим: оно шевелило мускулами, заставляло сердцебиение ускоряться и думать только о одном — сцеплении силы и боли. Казалось, если я не выпущу это наружу, оно выдавит меня изнутри. Серёжа выглядел хуже меня: он побледнел, пальцы зажали ладонь на собственных шрамах, и я увидел, как он дрожит не только телом, но и изнутри. Его взгляд метался; он пытался выровнять дыхание. Мы оба стояли на краю какой‑то ямы, и в этот миг я понял: наши передачи становятся не просто болезнью, они провоцируют ответ. Он — моя боль, я — его ярость, и это взаимодействие опасно вдвойне. — Слушай, — сказал я ему, едва слышно. — Видимо, тебе придется верить моим словам о сочувствии. Потому что это — реальный пиздец. Он кивнул, как будто это был приказ себе самому — и отсел подальше. Сергей Акумов Я хотел, чтобы площадь вокруг нас не наполнялась страхом прошлого. Я думал, что если мы будем аккуратны, сможем пройти через это. Но иногда поддержка оборачивается зеркалом — и ты видишь в нём то, чего боишься в себе. Когда я коснулся его руки, внутри меня что‑то вздумало открыть сундук. В этом сундуке лежала моя собственная волна — не тихая и не аккуратная, а дикая и первобытная. Я помню тот самый переломный момент: мне тогда было плохо, и я нашёл способ почувствовать власть над собой — через боль. Это был не акт планирования; это было спасением в форме разрушения. Я резал себя, чтобы понять, что ещё жив; это было и есть ужасно. И вот — через прикосновение к Киру — моё прошлое вырвалось наружу. Сначала пришёл гул, потом — желание сделать себе боль. Это было как порыв выключить свет, чтобы видеть искру. Я не хотел этого. Но когда в сознании всплыли разрезы, их образ наполнил меня рвением: сделать боль себе, чтобы как‑то упорядочить хаос. Я смотрел на Курседа и видел, как его мускулы напрягаются. Его взгляд стал животным. Мне показалось, что я могу передавать то, что сам ощущал тогда — ярость, потребность сломать, нужда в физическом, чтобы прозреть. Я почувствовал, как это переполняет его, и тогда во мне сработала паника: я не хочу быть причиной его разрушения. Я видел, как его пальцы готовы ударить. Хоть что-то удврить. Я попытался вытащить себя из этого потока. Старался задержать дыхание, считать до десяти, смотреть на пол — всё, что практиковал у психолога. Но воспоминание било меня не только в сознание — оно шло в тело: руки дрожали, кожа горела как будто от холода, пальцы сами искали острый край, чтобы снова что‑то почувствовать. Я дёрнул руку назад от собственного запястья, где покоились, совсем недавно зажившие, шрамы, и всюду в голове слышалось: "Еще один раз. Это последний, честно". Я испугался так, как пугается тот, кто видит в зеркале чужую тень, но понимает: тень — это часть тебя. Моя тень — опасна для других. И именно тогда, когда я почувствовал, что могу стать насилием для Кира, я сделал то, чего боюсь больше признать: я отстранился. Мне нужно было уйти, пока не переправил свою старую дыру в его горло. Я стоял, спиной к стене, и думал: как жить, когда каждый контакт — это мини‑игра "не урони другого в пропасть"? Но проблема в том, что отойти — значит оставить. И я этого не хотел. Я не хотел оставлять его одного со взрывом. Я не хотел, чтобы он подумал, что я его бросил.