Эксперимент с судьбой

Шикамару постучал в дверь кабинета отца и, не дожидаясь разрешения, вошёл внутрь. Особого смысла в формальностях не было, ему всегда позволяли заходить без спроса. Кабинет встретил его полутьмой и тишиной. Открытое окно едва заметно колыхало занавески и впускало внутрь серебристый лунный свет. Одна стенка была заставлена двумя чёрными диванами, между которыми стоял небольшой столик. Вдоль других стен располагались высокие шкафы, заполненные книгами, документами и свитками, необходимыми для управления кланом. В дальнем углу стоял массивный письменный стол, сделанный из дерева, выращенного в лесах клана Нара. За ним в широком кожаном кресле сидел Шикаку в раздумьях, пробегая глазами по очередному отчёту. Членам клана Нара всегда было проще и привычнее работать в полумраке, их глаза лучше видели в темноте, чем при ярком свете. Шикамару лениво зевнул, прошёл к дивану и опустился на его край, откинувшись и удобнее устроившись. Он ощущал усталость, казалось, что у Сакуры дома он пробыл целую вечность. Конечно, ему нравилось рассматривать её детские фотографии, слушать истории Мебуки о её проделках, но хозяйка явно задерживала его дольше, чем ему хотелось бы. — Я так понимаю, ты не просто так пришёл ко мне в такой час? — с лёгкой усмешкой начал Шикаку отложив отчет и встречаясь взглядом с сыном. Шикамару кивнул, бросая взгляд в окно на ночной сад. — Слышал, — продолжил глава, не сдерживая ироничной нотки в голосе, — ты поднял на уши весь клан из-за поисков Сакуры. — Проблемная женщина… — протянул Шикамару, не скрывая лёгкой раздражённости. — Вечно всё не так просто с ней. Шикаку с интересом склонился чуть вперёд: — Уж кому, как не тебе, знать. Так что у вас произошло? Шикамару, всегда такой сдержанный, собранный, попытался что-то сказать... но слова застряли в горле. Лёгкая дрожь, едва заметная, пробежала по его пальцам, когда он опустил взгляд. — Со мной… — начал он, но оборвал себя на полуслове, растерянно сжав кулаки. Его губы подрагивали, в глазах впервые за много лет мелькнула неуверенность, даже страх. Шикаку слегка приподнял бровь в удивлении: обычно его сын всегда знал, что сказать. — Со мной происходит что-то странное, — наконец заговорил Шикамару, медленно подбирая слова. В тот же миг Шикаку почувствовал, как его сердце сжалось: догадываясь, к чему ведёт сын. В кабинете повисла короткая тишина, только шелест занавески на сквозняке нарушал её. — Мои чувства… — Шикамару на мгновение задумался, — они как будто не мои, но в то же время мои. Будто что-то берет надо мной верх, и я становлюсь другим человеком. Но в то же время я всё ещё я, — прошептал он, испугавшись собственного признания, и встретился глазами с отцом. В его взгляде читалась тревога и растерянность. — Я не знаю, что со мной. Шикаку смотрел в глаза сына, которого всегда старался оберегать, и болезненно понимал, что больше не способен защитить его так, как ему хотелось бы. Он медленно поднялся с кресла, шагнув к шкафу, доставая оттуда виски и два стакана. Без спиртного тут было не обойтись. — Что привело тебя к такому выводу, сын? — тихо спросил он, присаживаясь рядом. Шикамару следил за отцом отстранённым взглядом, вспоминая, что тот пьёт только в самых тяжёлых случаях, и осознание этого делало всё только хуже. — Я понял это, когда впервые… — он запнулся, вспоминая ощущение, которое пугало его до дрожи, — …захотел отрезать Наруто пальцы только за то, что он коснулся моей Сакуры. Шикаку с тяжёлым вздохом прикрыл глаза. Как же он надеялся, что это случится намного позже, когда связь окончательно закрепится и его сын будет к этому хоть немного готов… Но у судьбы, как водится, ужасное чувство юмора. Шикамару продолжил, не отводя взгляда от отца: — Но началось всё раньше. С того момента, как между мной и Сакурой появилась… связь. На крыше госпиталя. Я хотел быть с ней мягким, показать, что ей не стоит меня бояться. Но в то же время… — он сжал губы, едва заметно дрогнув, — …в то же время внутри бушевало желание просто подчинить её себе. Он смотрел на отца с паникой в глазах. Шикаку смотрел на сына с тем особым сочувствием, что бывает только у тех, кто понимает, что уже ничего нельзя изменить. — Мои чувства, мои желания… Они не совпадают. Они идут вразрез друг с другом. Шикаку слушал сына, и собственные воспоминания тех дней поднимались в нем глухой болью. От взгляда отца Шикамару становилось только хуже и он опустил взгляд на собственные руки, не в силах больше встречаться взглядом. — Но сегодня всё стало иначе... — Он задержался, подбирая слова, почти задыхаясь. — Я хотел убить Шино Абураме... — прошептал он сквозь стиснутые зубы, пальцы дрожали. — Потому что мелькнула мысль, что она была с ним. — В его голосе звенело обжигающее, до слёз, презрение. — Хотел раздавить его как жука. Шикаку невольно замер: Шино Абураме, тот самый перспективный парень, на которого Сакура обратила внимание несколько дней назад. — Я… — Шикамару сглотнул, глубже вжимаясь в плечи, — Я хотел забрать воспоминания её родителей. Просто... вырвать их, а затем... убить их, — голос его дрогнул, захлебнулся на полуслове и сорвался почти в шёпот. — Потому что у них было то, чего у меня, никогда не будет. Он весь сжался, пальцы судорожно выдирали у корней собственные волосы, веки крепко сжаты, дыхание тяжелое, прерывистое. — А потом… — Шикамару застыл, ослабев под тяжестью собственной исповеди, — в её комнате… что-то овладело мной. Я целовал её и не мог остановиться. Мне нужно было ее тепло, её запах… Я думал, что схожу с ума, отец… В этот момент Шикаку увидел перед собой не сына, а себя самого, когда проклятие солнца впервые проснулось в его крови. Он когда-то, так же сидел в этой комнате, сжимая в кулаках волосы и умирая от страха, что его жена все же решит вернуться на службу в отряд шиноби... — Ты уже догадываешься, что с тобой происходит? — спросил он мягко, желая узнать, что ему уже известно. — Сначала думал, что всему виной связь соулмейтов, — нехотя признался Шикамару, голос его был приглушён, как после бури. — Потом решил, что причина обычная ревность. Но теперь… — он глубоко втянул воздух, как будто искал силу в каждом вдохе, — теперь я понимаю, что всё дело в моей тени. — Он поднял встревоженный взгляд на отца. Шикаку смотрел на сына с нежностью, в которой звучала тень вины и сострадания, желая снять с него груз с его плеч. — Мы называем это проклятием солнца, — проговорил он едва слышно. За запотевшим стеклом медленно шевелилась тень дерева. Комната наполнилась шелестом листвы, играя тенями лиц присутствующих. — Каждый из рода Нара несёт это бремя, — продолжал Шикаку, скрестив руки на груди, стараясь казаться спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. — Никто из нас точно не знает, откуда оно взялось. Но однажды… каждый из нас становится одержим. Кем-то или чем-то. Глаза Шикамару расширились, не столько от ужаса, а от понимания. — Я... я одержим Сакурой? — прошептал он. Шикаку еле заметно покачал головой и слабо улыбнулся горько, с невозможной усталостью. — Не совсем так, — ответил он спокойно, привычно подобрав нужные слова. — Ты одержим своим соулмейтом. Твоё проклятие дремало, пока не появилась связь. Теперь оно проснулось, — он сделал паузу, давая Шикамару время привыкнуть к этим словам. — И тебе предстоит научиться жить с этим. Шикамару замер. Мысли мелькали в голове вспышками. . В памяти всплыли образы людей из его клана, большинство из них по-особому горели чем-то, уходили с головой в странные хобби, отдавая свободное время бисеру, оригами, выращиванию редких растений или коллекционированию жуков. — Как ты научился жить с этим? — спросил он негромко, голос дрогнул, стал едва слышен. Как вообще можно привыкнуть к этому, когда внутри тошнит от собственных чувств, что были настолько дикими и захлёстывающими, что казались невыносимыми. Шикаку смотрел на сына с сожалением, что ему не дать ответа, который понравился бы ему. И в этом взгляде было всё: и та же страшная жгучая одержимость, и долгие ночные страхи, и желание хоть как-то облегчить боль тому, кого любишь больше, чем себя. — Это было сложно, — наконец произнёс он, медленно выдыхая. — Первое время меня тоже захлёстывали эмоции. Я терял над ними контроль: ревность, радость, желание, страх… — Он налил виски в два стакана, передав один Шикамару, его рука заметно дрожала, но он либо не замечал этого, либо не хотел показывать. — Я думал, что сойду с ума, — горько усмехнулся Шикаку. — Но, как видишь, справился. Теперь просто… живу с этим, как и все мы, Нара. — Можно ли когда-нибудь полностью привыкнуть к этому? — едва слышно спросил Шикамару, не поднимая глаз от стакана с виски. Шикаку посмотрел на него долго, с тем особым, выстраданным сочувствием, которое возникает только у тех, кто прошёл свою внутреннюю войну. — Думаю, со временем ты научишься направлять это чувство туда, куда захочешь, — тихо сказал он. — У нас выбор всегда между тем, сожрёт это тебя… или ты сам научишься жить рядом с этим чудовищем. Шикамару невесело усмехнулся, его губы скривились. — Как ты поступил с мамой? — бросил он, резко, проверяя. Шикаку на секунду замер, не сразу поняв, куда ведёт разговор, но не получил времени на размышление. — Когда повредил ей чакровые каналы и запер в доме, — Шикамару выговаривал каждое слово отчётливо, медленно, с почти детской беспощадностью. В комнате застыла странная, вязкая тишина. Шикаку с трудом сглотнул, его лицо стало чуть более бледным, чем обычно. — Не думал, что ты это помнишь, — еле выдавил он, не решаясь посмотреть сыну в глаза. Шикамару сделал короткий глоток виски, желая проглотить не только алкоголь, но и всё, что внутри застряло. — Мне сложно забыть то, что я вижу или слышу, — негромко сказал он, уголком губ выдавил кривую, почти вызывающую усмешку. — Особенно ваши… стоны — голос сделался чуть насмешливым, он играл на грани своих эмоций, — которые по ночам разносились по всему дому. Шикаку опустил взгляд. Он знал, что у сына фотографическая и идеальная слуховая память, но всё же предполагал, что Шикамару не сохранил воспоминаний о самых ранних месяцах жизни. Он молчал, взвешивая слова, и только спустя пару затянутых, вязких минут отпил немного виски и, наконец, выдохнул: — Я не горжусь тем, что сделал с твоей матерью. Те времена были… слишком тяжёлыми для нас. Я… испугался за неё. Потому и поступил так, чтобы защитить. — Голос хрипел, а взгляд, тяжёлый, медленно поднялся на сына. — И я до сих пор жалею, что причинил ей такую боль. — Я причиню такую же боль Сакуре, — сказал Шикамару глухо. — Я… не справлюсь с этими эмоциями. — Губы едва дрогнули. — Если бы остался с ней хоть на миг дольше… я бы взял её силой. Я бы не смог остановиться... не с ней. В горле Шикаку стало едко и пусто. Руками он вцепился в чашку, белея суставами: ему было невыносимо смотреть на страдания сына. — Когда я впервые увидел тебя с твоей матерью… — начал он, прикрыв глаза, возвращаясь мыслями к прошлому, — я потерял связь с реальностью. В младенчестве ты был… для меня всем. Я тогда стал слишком… опекающим. Шикамару чуть склонил голову, уголки рта невольно выгнулись в скептической улыбке: не веря, что он мог быть ещё опекающим, чем в его детстве. Шикаку усмехнулся себе: — Гораздо сильнее. Когда тебе было всего несколько месяцев, вокруг тебя всегда было не меньше десяти охранников. Я сам выбирал каждого, некоторых даже метил подчиняющими печатями. — Ты… что? — голос Шикамару почти сорвался, такие подробности, потрясли его до глубины души. — Потом мне помогли… отрезвили. Со временем я снижал количество охраны… потом их стало восемь, — Шикаку тепло посмотрел на сына. — Пока однажды не отпустил их всех. — Он медленно положил ладонь на плечо сына. — И поверь, ты держишься куда лучше, чем я в те годы. Сын смотрел на отца со страхом, которого не чувствовал раньше, этот страх был из тех, что цепляются глубоко внутри, там, где почти физически больно. Отец осторожно придвинулся ближе, коснулся своим лбом лба сына, пытаясь передать ему часть своей поддержки. — С Сакурой тебе будет непросто… — тихо произнёс он, вглядываясь в расширенные зрачки сына, в которых отражалась его собственная тревога. — Она будет выводить тебя на эмоции… на поступки, на которые ты бы раньше никогда не решился. — Шикаку мягко обхватил голову Шикамару одной рукой. — Но ты не один. У тебя есть я. Я помогу тебе справиться. Почти не слышно, дрогнувшим шёпотом прошептал ему на ухо: — Ты не совершишь тех же ошибок, что и я… Он солгал, зная каждое слово этой лжи. Внутри жгло понимание, что сыну суждено ошибиться больнее, чем когда-то ошибся он сам, потому что рядом с такой, как Сакура, иначе не получится...

***

Шикамару вошёл в свою комнату, закрывая за собой дверь. На несколько секунд он прикрыл глаза, опершись спиной о прохладную древесину. Разговор с отцом прошёл совсем не так, как он рассчитывал. Внутри всё клокотало от усталости и страха за своё будущее. Он почувствовал, как его тень вздрогнула и зашевелилась, медленно вытягиваясь длинными, тёмными щупальцами по полу. Из самой её глубины проступили острые, хищные зубы. — Ты знал? — устало бросил он в сторону тени. Ями напряжённо ухмыльнулся, обнажая свой заверенный оскал. — Про проклятие солнца, я впервые слышу, — лениво проговорила тень, наблюдая, как Шикамару подходит к кровати. — Но если подумать… логично. Мы тень, а тень не может существовать без света. В голосе Ями послышалось оправдывающееся раздражение, и Шикамару, не выдержав всего произошедшего за этот день, вспылил: — Ты захватил моё тело, чтобы приблизиться к ней! — с обвинением рявкнул он. Глаза тени опасно сверкнули. — Я сделал то, на что ты, оболтус, сам не решался! — прошипел Ями, демонстрируя зубы. — Ты всё тянул время, а я всего лишь приблизил то, чего ты на самом деле хотел. — Нет! — холодно бросил Шикамару. — Ты едва не разрушил всё, над чем я столько работал! Если бы она проснулась и увидела, что я с ней делаю… Она бы больше и близко ко мне не подошла! Ями сдвинулся ближе, его голос стал тяжелее. — Она и так отдалялась от тебя. Ты упускал шанс, вместо того чтобы взять своё, забрать то, что нам по праву принадлежит, — говорил он с отвращением, тени его зубов резались на полу, как лезвия. На мгновение Шикамару захотел в отчаянии полностью заблокировать свою тень. — И что было бы потом? — сдержанно спросил он, стараясь контролировать эмоции и одновременно, пытаясь понять истинную цель Ями. — Она была бы нашей, — прошептала тень, ее оскал стал шире, почти звериным. Шикамару не выдержал. Горький, нервный смешок невольно сорвался с его губ. — Нет, — глухо произнёс он, — она бы не стала нашей. Она бы испугалась, попыталась бы сбежать... — Он тяжело сглотнул. — И, знаешь, я бы не винил её. Потому что сам тогда испугался себя... Он не знал, сколько простоял в этой тягучей тишине, уставив взгляд в пол. Тёмное, пульсирующее пятно Ями съёжилось почти до лужицы, прежде чем снова потянулось вверх, вытягиваясь и заостряясь в углах комнаты. Чувства, которые бурлили внутри Шикамару, казалось, сплелись с холодом тени. — Ты сам себе не веришь, — медленно прошептал Ями, его голос отражался эхом от всех стен. — Притворяешься, что всё под контролем... Но на самом деле живёшь в страхе. Боишься, что она снова тебя отвергнет. Шикамару сжал кулаки так сильно, что побелели суставы. — Ты ошибаешься, — прошептал он, глядя в чёрную бездну на полу. — Я контролирую ситуацию, — тихо бросил он. — Мне нужно время. Я разберусь с этим так, как считаю нужным. Я хочу понять её, а не просто забрать… Не сломать всё окончательно. Ями насмешливо скривился, тень на мгновение сгустилась так, что даже воздух в комнате стал холоднее. — Всё это, только отговорки, — язвительно прошептал он. — Ты всё откладываешь, цепляешься за логику, за правила. Ты боишься идти вперёд, боишься признаться даже самому себе, чего на самом деле хочешь. — Я… не хочу причинять ей боль, — тихо вырвалось у него. — Вот и всё, Ями. Ями громко и хищно рассмеялся, ударяя эхом по замершему воздуху. — Хочешь! Ты хочешь её, и тебе в итоге будет всё равно, какую боль ты ей причинишь! — его смех был жестоким, почти животным, — И я это знаю, потому что я, твоя тень. Я, то, что ты скрываешь от самого себя. Мне не нужно лгать или оправдываться. Я чувствую тебя изнутри, сильнее, чем ты сам. Тени извивались по полу, давили, душили пространство, пытаясь пробить защиту Шикамару изнутри. — Ты можешь сколько угодно притворяться, но я вижу всё насквозь, — злорадно продолжил он, — Ты хочешь её так, как не хотел никого и никогда. Это жгучее желание пугает тебя, потому что ни одна логика здесь не работает! Ты жаждешь её до дрожи, до боли, до безумия, и это разрушает твой хвалёный контроль! — Заткнись, — прошипел Шикамару, но голос его был сдавлен, слаб. — Ты боишься себя, — нарастал Ями, его тень росла, разрастаясь по полу вязкими, плотными волнами. — Боишься признаться, как сильно ты её хочешь. Боишься, как ребёнок, которого поймали на мысли, которую нельзя произнести вслух! А я здесь. Я чувствую пожар у тебя внутри. Я вижу, как ты дрожишь при одном её взгляде. Ты мечтаешь о ней, даже когда убеждаешь себя, что нет, — тень подползла ближе, теперь она казалась почти огромной. — Ты ЛЖЁШЬ себе! — Довольно, — упрямо бросил Шикамару, его тело дрожало от напряжения. Он сжал кулаки, пытаясь убить в себе каждое слово тени, но Ями не сдавался. — Признай! — Ями почти зарычал. — Признай, что хочешь Сакуру, хочешь забрать её любой ценой, хочешь сделать своей, заточить и плевать, если она будет плакать, если будет бояться... Только бы не потерять! Только бы заполнить эту пустоту внутри! — ЗАТКНИСЬ!! В этот миг что-то внутри Шикамару оборвалось. Внутренний узел наконец не выдержал, лопнул под давлением собственных противоречий. Всё, что он так тщательно прятал глубоко в себе, вырвалось наружу. Вокруг стремительно сгущалась тьма, поглощая комнату. Тень Ями разрасталась, расползаясь по стенам, захватывая каждый угол, пожирая всё вокруг. Воздух стал настолько тяжёлым, что им невозможно было дышать, лампа вспыхнула, но тут же захлебнулась чёрным светом. — Ты не знаешь меня! — взорвался Шикамару, его голос сорвался на звериный рёв, полный дикого отчаяния и боли. — Ты не я! НЕ Я! Тень больше не подчинялась: она вырвалась на свободу, закручиваясь в хаотичном, мятежном танце, засасывая звук, свет, цвет. Шикамару стоял в самом центре этого урагана собственной тьмы, крича отчаянным голосом.

***

В комнату скользнула тень, наполнив воздух тонким ароматом выпечки и лаванды, смеси, которую так любил Шикаку. В полумраке появилась Ёшино Нара. Её взгляд был напряжённым и уставшим, в нём сквозило не только беспокойство, но и боль за сына. — Он узнал… — голос Ёшино был почти не слышен, в нём вибрировала глубокая тревога. — Он тебе рассказал? — с горечью отозвался Шикаку, устало потирая лицо руками. Ёшино медленно подошла к сидящему мужу, осторожно провела ладонью по его спине, старалась разделить их печаль. — Я видела его глаза… — прошептала она, с любовью и жалостью обнимая Шикаку за плечи. — Такой взгляд бывает только у тех, кто впервые столкнулся с правдой… кто узнал о нашем родовом благословении и проклятии. Шикаку устало прижался головой к груди своей жены. Как же ему сейчас хотелось раствориться в её тепле до беспамятства, забыться, уйти в это мгновение, где не существует ни проклятий, ни обязанностей. Он думал, что готов признаться сыну, был уверен, что сможет рассказать ему правду: о проклятой судьбе, о вечной тревоге и невозможности найти покой. Но одно дело, представлять этот момент в мыслях, другое, произносить вслух, видя, как рушится мир в глазах собственного ребёнка. — Тебе стоило рассказать ему раньше, чтобы он был готов… — с лёгкой укоризной сказала Ёшино, переплетая их пальцы, её голос нежно дрожал. Шикаку прикрыл глаза, позволив наслаждению захлестнуть его грудь. — Ты же знаешь, что я не мог, — проговорил он, имея в виду давние законы клана, которые не позволяли раскрывать тайны даже самым членам клана до тех пор, пока они сами не начнут искать ответы. — Но он хотя бы был бы к этому готов, — прошептала Ёшино, и в её голосе было столько боли, что Шикаку едва не задохнулся от вины. — Мы готовили его к этому, — с трудом выдохнул Шикаку, нежно поглаживая пальцами тонкие запястья Ёшино. — Мы годами учили его контролировать свою тень… — прошептал он с горькой усмешкой, намекая на разумную тень их сына, такую сильную и непокорную, что с трудом в прошлом подчинялась. — Он уже сейчас владеет своей тенью так, как я и мечтать не мог в его возрасте. Ёшино глухо рассмеялась, но в этом смехе сквозила печаль: — А эмоции? — с горечью, почти шепотом, уронила она. — Ты сам говорил, что они захлестнули тебя так, что ты не мог с ними справиться... — она оборвала себя, безмолвно вспоминая боль и растерянность тех дней. Шикаку медленно втянул воздух, чувственно касаясь губами изгиба её шеи и отдаваясь хрупкой тишине между ними. — Мы не смогли бы подготовить его ко всему, — шёпотом продолжил он, его голос смешался с её дыханием. — Рано или поздно ему бы пришлось столкнуться с этим… С тем, к чему никто, даже мы, не можем быть до конца готовы. Ёшино прикусила губу, отчаянно не желая признавать страшную правду. — Таков мир ниндзя, Ёшино, — продолжил Шикаку с печальной мягкостью. — От него невозможно спрятаться. Ему придётся учиться справляться с тем, что выпадет на его долю. — Ты несправедлив, — дрожащим голосом прошептала она, — использовать его проклятие как испытание... Шикаку посмотрел на неё, в его взгляде плескалось и упрямство, и беспомощная любовь: — Он особенный, не такой, как мы с тобой или кто-либо из клана, — с гордостью и невысказанной тревогой сказал он, обнимая жену крепче. — Он родился с древнейшей способностью нашего рода… и судьба к таким, как наш сын, жестока. Она подготавливает страшные испытания…которые могут пройти только те, кто действительно особенный. Он скользнул пальцем по её губам, всматриваясь в её глаза: — И я лишь хочу подготовить его к тому, что ему предстоит… — прошептал Шикаку, так и не признавшись, что первые испытания их сына начались ещё в тот миг, когда судьба свела его с Сакурой.

***

По улицам Конохи неспешно шла команда 7, направляясь на задание за пределы деревни. Саске чуть опережал остальных, время от времени мрачно бросая взгляды через плечо на Сакуру. — Ты повела себя ужасно, — буркнул он, оборачиваясь к Сакуре, которая устало закатила глаза в ответ. — Ты даже не предупредила нас! — раздражённо выпалил он, сверкая глазами. — Мы тебя искали по всей деревне! — Увидев, как Сакура вновь демонстративно закатывает глаза, Саске вспыхнул. — Ты издеваешься надо мной?! — Тебе показалось, — холодно бросила Сакура, даже не удосужившись посмотреть ему в лицо. Саске обернулся к Наруто, который медленно плёлся позади и с тревогой следил за их ссорой, явно желая, чтобы всё поскорее закончилось. — Видел, да? — Саске ткнул в сторону Сакуры пальцем. — Ей на нас наплевать. — Эй, может, давайте не будем ругаться? — неуверенно попытался вмешаться Наруто, подняв руки в примиряющем жесте. — Я уверен, у Сакуры была причина... — пробормотал он, стараясь оправдать подругу. Однако такие слова только ещё сильнее разозлили Саске, он терпеть не мог, когда Наруто защищал Сакуру, даже тогда, когда она была неправа. — Она даже извиниться толком не смогла! — выкрикнул Саске, указывая на девушку. — Эй! Вообще-то я извинилась, если что! — прищурясь, резко ответила Сакура. Саске смерил её долгим недоверчивым взглядом, в котором ясно читались возмущение и лёгкий шок. — Ты это называешь извинением?! — Наруто метался взглядом между ними, не зная, как остановить ссору, но Саске не отступал. — Ты просто пришла, потащила нас на своё дурацкое задание и что-то там пробурчала под нос! Это даже на извинение не похоже! Сакура с раздражением произнесла: — Что ты ко мне пристал?! — она резко повернулась к Наруто. — Видишь, он специально ищет повод для ссоры! Саске метнул в неё злой взгляд. Да как она смеет его обвинять, когда сама игнорировала Наруто… — Ты меня обвиняешь?! — возмутился он, раскинув руки. — Где ты вообще была, пока Наруто места себе не находил и переживал за тебя? Сакура тяжело вздохнула, пытаясь сдержать раздражение. Её и без того забот хватало. — Я была занята, — тихо сказала она, отводя взгляд. Саске презрительно усмехнулся, взглянув на неё с откровенным недоверием. — Интересно, чем же ты была настолько занята, что за все эти дни даже не вспомнила о нас? — Я стажировалась в больнице, — призналась Сакура, чуть прикусывая губу, осознав, что была не совсем права, когда игнорировала их последние дни. — Готовилась к защите и… — Она быстро взглянула на Наруто, который с жалостью переводил взгляд с неё на Саске. — И работала над проектом с Шино. Саске кивнул, подтверждая свои подозрения. — То есть на него у тебя время нашлось, а о нас ты вспомнила только когда тебе понадобилась помощь? — с упрёком бросил он. — Ну прости меня, раз уж ты такой великодушный! — фыркнула Сакура, демонстративно вздохнув. Их перепалка начинала привлекать внимание прохожих, но она, кажется, этого даже не замечала. — Не моя вина, что кроме вас у меня есть своя жизнь! Саске сжал челюсть, на скулах заходили жевалки. Она ещё и вину свою пытается на них переложить. Он смотрел прямо в глаза Сакуре и отлично видел, что она понимает свою неправоту, но упрямо делала вид, что это не так. — Не передо мной извиняйся, а перед Наруто! — резко бросил он, указывая на замявшегося рядом блондина. Наруто тут же замахал руками, собираясь пробормотать что-то вроде "не надо", но Сакура его перебила, полностью увлекшейся перепалкой. — Если я вам так нужна была, могли бы и сами меня найти! — парировала она. Саске сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Его сердце наполнилось гневом. После того злополучного вечера, когда Шикамару отвёз её домой, Наруто стал неузнаваем. Он места себе не находил, глаз не смыкал ночами, всё ходил кругами по деревне, выглядывал в окна Сакуры, хватаясь за малейшую надежду встретить её хотя бы случайно. Наруто даже подумывал попросить помощи у Шикамару, но сам Нара в это время выглядел измотанным, почти больным. Уже даже Ино начала переживать за него. И Саске был уверен, что в этом виновата Сакура. Она словно вытягивала жизнь из своего соулмейта, и при этом так же засела в голове Наруто, который слишком долго позволял ей делать всё, что ей вздумается, обращаться с ним как угодно. Но Саске больше не собирался это терпеть. Теперь Наруто под его защитой, и подобные выходки Сакуре он не простит. Ни ей, ни кому другому. — Думаешь, мы не пытались тебя найти?! — процедил он сквозь зубы, ткнув пальцем в сторону Наруто. — Он, между прочим, несколько раз к тебе домой приходил! — Наруто неловко ёрзал, не зная, куда девать глаза. — Ты могла бы хотя бы дать знать, что ты жива! Или хоть что-нибудь сказать! — последнее Саске выкрикнул чуть громче, чем собирался. В голосе звучали злость, а в глазах полыхал темный огонь. Сакура застыла, не зная, что ответить. Она в замешательстве смотрела в злые глаза, никак не понимая, почему он так разозлился. В это время Наруто, который уже несколько минут внутренне лихорадочно искал способ прекратить перепалку, вдруг заметно оживился увидев Какаши и Генму. Которые, как раз в этот момент, не подозревающие ни о чём вошли в ворота деревни, разговаривая между собой. Не давая Сакуре и слова вымолвить, Наруто схватил её за руку и потащил за собой, на ходу крича: — Какаши-сенсей! Вы уже вернулись! Сакура в изумлении только и успела, что зацепиться взглядом за лицо Наруто, прежде чем, споткнувшись на бегу, послушно понеслась вслед за ним, с широко распахнутыми от неожиданности глазами. Она даже не заметила, как Саске, у которого от этого зрелища в глазах вспыхнула новая волна злости, сжал кулаки ещё сильнее. Ему было невыносимо видеть, как Наруто держит за руку не его, своего парня, а Сакуру. Но он угрюмо двинулся следом, не собираясь оставлять всё как есть. Какаши, услышав радостный крик Наруто, обернулся и тут же увидел, как ему навстречу бегут его генины. На лице сенсея невольно расцвела тёплая, немного трогательная улыбка. В этот момент он отчётливо почувствовал, что судьба снова благоволит ему, и в его жизни всё постепенно налаживается. Что может быть лучше, чем соулмейт и такие преданные ученики? — Наруто... — почти ласково произнёс он, приветствуя блондина поднятой рукой. Наруто сияющий, полный энергии моментально затормозил прямо перед своим учителем, и тут же в него врезалась Сакура, которую он по-прежнему тащил за собой за руку. Она ахнула и тут же начала проверять, цел ли её нос. Саске, подошедший последним и наблюдавший это со стороны, невольно усмехнулся, его губы тронула почти злорадная улыбка. Ну что же, кажется, у Сакуры и у него опять возникло недопонимание... Ему даже стало интересно: как так получилось, что на месте Наруто оказалась Сакура? Наруто внутренне поморщился от того, что собирался сейчас устроить, но выбора у него особо не было: из двух зол он выбирал меньшее. Как говорится, если хочешь сплотить команду, дай им общего «врага», на которого они смогут вместе злиться. Конечно, Какаши-сенсея они не ненавидели, но он часто их основательно раздражал и своими странными поступками, и, конечно, вечными опозданиями. Так что он сам, виноват, что так подставился. Генма слегка прищурился, наблюдая за Наруто, как будто чувствовал неладное и ждал какой-то подвох. И тут лицо Наруто резко переменилось: он нахмурился, отчего выглядел совершенно возмущённым, и, указывая на Какаши пальцем, громко воскликнул: — Как вы могли, Какаши-сенсей?! Сакура и Саске с удивлением уставились на друга, Сакура даже забыла потирать свой ушибленный нос. На лице Какаши выступила говорящая капля, он недоумённо посмотрел на разгневанного блондина, явно не понимая, когда же успел его так разозлить: — О чём ты, Наруто?.. Наруто мысленно извинился перед Какаши, но виду не подал и продолжил свою импровизацию: — Как вы могли уехать и не предупредить нас? Вы хоть представляете, как Асума-сенсей злился на нас? — он перевёл возмущённый взгляд на Саске, который, похоже, уже догадался, к чему всё ведёт, и начал злобно сверлить Какаши глазами. — Точно, — с нажимом встрял Саске,позволяя раздражению вылиться наружу, — ваш клон разбудил меня в час ночи, чтобы передать какое-то сообщение, — он, как и Наруто, обвинил сенсея, ткнув в него пальцем. Какаши поспешно отступил назад, чуть было не попятившись от их общих гневных лиц. — А потом этот клон исчез! — продолжил Учиха, кипя от негодования. — А когда я пришёл к вам домой, чтобы дослушать ваше послание, на меня напали ваши собаки! — Он уже почти шептал от злости, вспоминая, как всю ночь Паккун и компания гоняли его по деревне, не давая ни минуты передышки. Генма с явным осуждением и укором посмотрел на Какаши, который всё таки его не послушал. Наруто, поймав кураж, не сбавлял напора, возмущённо ткнул пальцем в сторону ошарашенной Сакуры: — И вообще! — выкрикнул Наруто, нахраписто прожигая взглядом джонина, а потом с явной обидой указал на удивлённую Сакуру. — Ей-то хоть записку оставили! А мне даже слова не сказали! Хоть понимаете, какого это? Меня Асума-сенсей вообще с силой притащил, рамен не дал доесть, просто выдернул из-за стола! Какаши перевёл взгляд на девушку, единственную, кто не возмущался вслух. Всё-таки Сакура явно не стала бы жаловаться на него открыто. Она всегда слушала, не задавала лишних вопросов… или делала вид, что не замечает косяков сенсея. Сакура только неловко почесала щёку. Конечно, она понимала их недовольство. На их месте она бы тоже была зла… хотя нет, она бы не стала скандалить. Она бы просто тихо подлила Какаши чего-нибудь в чай. Снотворного. Или, может, слабительного. — Меня до сих пор Ино не отпускает, — с отчаянием бросил Саске, явно напоминая остальным, как Ино всё ещё бегает за ним и требует приготовить ей что-нибудь особенное. Сакура поморщилась, ей даже стало жалко Саске. Как, впрочем, и Наруто. Какаши поморщился, услышав негодование парней. По правде говоря, он вообще не собирался им ничего объяснять, решив, что Асума во всём разберётся сам. Они уже были на полпути к своим землям, когда Генма спросил, предупредил ли Какаши своих подчинённых. Какаши нехотя признался, что нет, и Генма выразительно вздохнул, бросив на него красноречивый взгляд. Пришлось создать клона и отправить его передать команде хоть какое-то сообщение. Клон первым делом отправился к Сакуре, так как она жила ближе всех. Но попасть внутрь он не смог. Он подозревал, что дело в печатях, которые не давали проникнуть внутрь, не сломав их. Потом, когда клон передал ему воспоминания, Какаши очень удивился, что у неё вообще есть такая защита, так что ему пришлось просто наклеить записку на окно, надеясь, что она её заметит. Затем он направился к Саске. Тот спал с таким угрюмым видом, будто даже во сне был готов обороняться. Клон попытался быстро разбудить его и объяснить ситуацию, но именно в этот момент, когда Какаши уже начал объяснять, на него с Генмой напали. Пришлось в спешке развеять клона, чтобы вернуть себе чакру для боя. До Наруто он так и не добрался, но его это вряд ли волновало. Разве что забавляла сама мысль, что Саске вообще полез в его дом и разбудил его стаю, которая любила временами гонять некоторых нарушителей. Какаши так увлёкся воспоминаниями, что почти не заметил, как Сакура тоже включилась в атаку, её взгляд стал колючим, губы поджаты, а руки начали размахивать так возмущённо, что он даже слегка отшатнулся. — И он заставил нас присматривать за этими детьми, которых я, между прочим, терпеть не могу! — Сакура буквально кипела от злости, и Какаши впервые в жизни увидел её лицо таким красным. Казалось, если добавить немного пара, она бы зашипела как чайник. — А один из них испачкал моё кимоно! — с отвращением выкрикнула она, гримасничая, от ощущения запаха блевотины. Наруто с сочувствием кивнул, вспоминая, как сам отмывался после того ведра краски. Он до сих пор не мог понять, как это дети умудрились с ним такое провернуть. Какаши скосил взгляд на Генму. Тот явно наслаждался ситуацией: его глаза смеялись, уголки рта подрагивали, будто он с трудом сдерживал смех, наблюдая за тем, как ученики бесстрашно отчитывают своего сенсея на глазах у коллег. Сакура не унималась и упрямо ткнула Какаши пальцем в грудь: — Вы нам не доверяете настолько, что отправили под его надзор?! — процедила она сквозь зубы. — Я могла бы заняться по-настоящему важными делами, а не этим… Саске зло фыркнул, подхватывая её возмущённый настрой: — Лучше бы мне дали время на тренировки. Это было бы хоть как-то полезнее, чем возиться с малышнёй, — и тоже выразительно уставился на Какаши. Наруто закивал, глядя украдкой на Генму, который уже откровенно улыбался: — И вообще, из-за этого всего у меня пропал купон на рамен! — гордо выпалил он, совершенно не смущаясь роли зачинщика скандала. Какаши поморщился. Ну, он должен был догадаться, что такая перспектива команду не обрадует, особенно Сакуру. А с каждой новой репликой он сам чувствовал, как мрачнеет. Генма, напротив, с каждым упрёком только веселел, получая искреннее удовольствие от зрелища, как над Какаши потешаются собственные подчинённые. Какаши мельком подумал, не мстит ли тот ему за вечные опоздания и все проблемы, что он сваливал на головы коллег. На очередном едком замечании Саске Какаши сдался, мгновенно схватил Генму за локоть и, не теряя ни секунды, применил технику мерцания. Через секунду на месте двоих сенсеев остался только лёгкий дымок. Саске скривился, фыркнул с презрением: — Трус. Наруто, не скрывая удовольствия, повис у обоих на плечах, едва не задушив их своей бурей радости. Радуясь, что его план сработал, и они выплеснули свой гнев на другом человеке, а не на себе. — Как думаете, через сколько он поймёт, что это мы? — еле слышно выдает он, чуть наклонившись ближе. Саске, косо поглядывая на него, не сдержал довольного смешка, хотя и попытался скрыть его за привычной невозмутимостью. — Никогда. Мы не оставили никаких следов... Сакура замерла и моргнула в явном замешательстве, вчувствовавшись в интонацию Саске: — О чём вы? Наруто с трудом удерживал беззастенчивый смех, перекинулся взглядом с Саске и виновато пожал плечами: — Мы использовали твою идею насчёт того, чтобы принять облик Какаши-сенсея и сходить в бордель. Ну, и… сделать вид, что у него, эм, не получается с девушками. Саске, не моргнув, добавил с особым ядом в голосе: — А потом немного поспособствовали слухам. Знаешь, чтобы вся деревня… сопереживала его проблемам. Сакура застыла на месте: то ли не веря, то ли пытаясь осознать масштаб последствий. Глаза её были широко распахнуты, щеки заливались краской. А потом, очнувшись она начинает резко и громко смеяться, не способная остановиться. — Я же пошутила! — всё еще давясь весёлым хохотом, выдохнула Сакура, хватаясь за Саске. — просто… просто сказала навскидку… — Вот за это мы тебя и любим, — подхватил Наруто и чмокнул её шумно в висок, а Саске лишь хмыкнул, продолжая притворяться каменным.

***

Уже за пределами деревни, на самой опушке, Сакура, собирая цветы для больницы, то и дело украдкой поглядывала в сторону деревни. Она чувствовала… вину. Её ладонь чуть крепче сжала стебель очередного жёлтого цветка. — Ладно, я виновата, — выдохнула Сакура, не поднимая глаз. Саске вскинул на неё короткий взгляд, удивлённый, даже слегка озадаченный тем, что она всё-таки признала вину, не начав спорить. — И ты так больше не будешь себя вести с ним, — произнёс он убеждённо, почти наставительно. Сакура сорвала ещё один цветок и, разглядывая его тонкие жёлтые линии у себя на ладони, прошептала куда-то в траву: — В качестве извинений… я угощу его ужином в его любимой лавке. — сказала она, быстро переводя разговор на другую тему, чтобы не давать пустых обещаний. Она и сама была не уверена, как поступит в следующий раз. — Три ужина, — негромко заметил Саске, явно не собираясь отпускать её так легко. Он намеренно пропустил мимо ушей её уход от ответа. — Н-ну ты тоже не наглей! — возмутилась Сакура и, не сдержавшись, швырнула в него тонкую ветку. Саске, лениво уклонившись, позволил себе редкую для себя тёплую улыбку — У него бездонный желудок… — пробурчала она, косо глядя на Саске. — За один ужин я потрачу больше, чем за половину своих миссий… Саске негромко рассмеялся: — Но я его кормлю каждый день. Сакура закатила глаза и для пущей убедительности фыркнула: — Вот и продолжай, — заметила она ядовито, — это теперь твоя обязанность.

***

Ёшино молча водила ложечкой по чашке, наблюдая, как лепестки чая медленно кружатся в горячей воде. Обычное утро теряло свои краски в тягучем, вязком воздухе тревоги, что поселилась в доме последние дни. Шикаку, как всегда, сидел за столом, уткнувшись в ежедневную газету. Его спокойствие было нарочитым: он внимательно читал заметки о свежих новостях в мире гражданских, где войны и битвы уступали место продажам урожая и мелким скандалам чиновников. Время от времени Шикаку бросал быстрый взгляд на Ёшино, отмечая, как дрожит её рука на фарфоровой чашке, как губы то и дело чуть поджимаются. Он не делал резких движений, не трогал запретную тему, стараясь хоть ненадолго повернуть её мысли в другую сторону, подбросить незначительную новость или нейтральное замечание. Он знал, что никакие слова сейчас не сотрут с её лица тень беспокойства, что поселилась в доме вместе с последними событиями. — Дорогая, — негромко сказал Шикаку, не отрывая взгляда от газеты, — в Конохе открыли новую чайную. Говорят, там подают самый ароматный жасмин… Может, сходим после обеда? — Может… — рассеянно откликнулась она, но в голосе её не было прежнего тепла. Ёшино была полностью погружена в свои тревожные мысли и, если бы не мелькнувшая в дверях тень, возможно, не обратила бы внимания ни на мужа, ни на окружающий мир. Но мимо проскользнула знакомая фигура, и она вздрогнула, очнувшись. — Шикамару, ты куда? — прошептала она, вскакивая со стула и с тревогой глядя на сына, что медленно, с опущенной головой, направлялся к выходу. Шикамару даже не обернулся, отвечая безразличным голосом, упрятав руки глубоко в карманы. — У меня миссия, — коротко бросил он, умолчав о том, что Асуму-сенсей сегодня отпустил их, будучи слишком увлечённый подготовкой к своей свадьбе. Шикаку, не поднимая головы, скосил проницательный взгляд из-под газеты. Он не пропустил скрытую ложь в голосе сына, но, как всегда, удержался от замечаний и продолжил читать, оставаясь внешне отстранённым. Ёшино смотрела вслед сгорбленной фигуре, задержав взгляд на его нездорово бледном лице и темными кругами под глазами. — И ты даже не поешь? — не удержалась она, с дрогнувшим голосом от волнения. — Я не голоден, — ответил он, даже не замедлив шага и не обернувшись. Как только дверь за сыном закрылась, тревога Ёшино только усилилась, расплескавшись по кухне почти неуловимым, тяжелым вздохом. Она осталась стоять посреди комнаты с опущенными плечами, сжимая в руках все еще тёплую чашку чая. Несколько долгих секунд она не сводила взгляда с двери, надеясь, что Шикамару вернётся. — Он изменился… — она чуть заметно качнула головой, обращаясь скорее к себе, чем к мужу. Затем подняла на Шикаку глаза, в которых отражалось боль нерастраченной заботы и обиды. — Он и раньше был тихим, задумчивым, но после того, как узнал правду… он совсем другой стал, — голос её дрогнул. — Он всё время где-то пропадает, практически не ночует дома. Он даже перестал есть мою еду… — Она опустила голову, тонкие пальцы судорожно сжали чашку, и веки затрепетали, по щекам медленно скатились две слезы. — Ему плохо... Шикаку, заметив слёзы Ёшино, почувствовал, как что-то болезненно сжалось у него в груди. Сердце не могло вынести боли той, кого он называл своей душой. Он медленно поднялся со стула, осторожно прилившись, боясь спугнуть хрупкое, трепетное чувство, наполнившее комнату. — Ёшино... — его голос прозвучал глухо, с болью и сочувствием. — Моя любовь, прошу тебя, дай ему время. Он аккуратно стер слезу с её щеки ладонью, ощущая тепло её кожи и едва заметную дрожь. Как бы сильно он ни старался держаться, боль в глазах Ёшино разбивала его изнутри. — Каждый из нас проходил через это, — продолжил он тихо, пытаясь вложить в голос всю свою мягкость, всю заботу. — И каждому из нас нужно было время, чтобы всё понять, принять, привыкнуть к себе. Если бы нас тогда торопили… — Но он один, — перебила она с надрывом в голосе, почти с упрёком, растеряв прерывистый голос.. — Он избегает… даже её, ту, к кому должен тянуться. Когда это было с тобой… ты не был один, ты не отталкивал нас. А он… Слова застряли в горле, обрывались на тяжёлом тёплом дыхании, не находя выхода. Перед мысленным взором вспыхивали картины прошлого. Она помнила, как у Шикаку после рождения их сына, проснулось одержимость, что дремало в его крови. Как шаг за шагом он стал настолько заботливым, что не позволял им выходить из дома без него, замыкая их в невидимой клетке собственной тревоги. Как страх за их жизнь и безопасность стал в нём столь непреодолимым, что он не мог сомкнуть глаз по ночам. Как сжимал в объятиях малыша и замирал от ужаса, что с ним может, что-то случиться. Теперь же, сравнивая мужа и Шикамару, Ёшино ловила себя на пугающей мысли, как по-разному они реагируют на своё проклятие, и больше всего пугало её именно это различие. В Шикамару не было ни отчаянных попыток удержать кого-то рядом, ни маниакального желания всё контролировать. В нём была только холодная отгороженность и одиночество. Он не приближался ни к Сакуре, ни к кому-либо ещё, не искал её, даже не пытался случайно оказаться рядом, хотя, наверное, отчаянно этого хотел. Он строил вокруг себя стены, и от этого по телу Ёшино пробегал ледяной страх. Она слишком хорошо знала, к чему приводит одиночество, как оно может изнутри разъедать душу. Но сильнее всего она боялась, что сын не выдержит этой невидимой муки, и причинит боль не только себе, но и Сакуре. Ёшино не хотела видеть в его глазах те же сосущие тени вины и разбитости, что когда-то поселились в зрачках Шикаку… и в её собственных. Она не хотела для Шикамару этой кривой дороги, по которой когда-то шли они сами. — Я просто не знаю, как ему помочь… — выдохнула она и прижалась к нему еще крепче, боясь утонуть в страхе, если отпустит хоть на миг это тепло. — Ему нужна она… почему он не рядом с ней? Почему он бежит от того, что может спасти? Горечь её слов пронзила Шикаку куда глубже, чем он ожидал. Он только крепче заключил её в объятия и опустил лицо в пушистые волосы, стараясь унять ту дрожь тревоги, что медленно, но верно съедала их обоих изнутри. — Потому что он уверен, она его не поймёт, — ответил Шикаку тихо, почти выдохом, совершенно понимая решение Шикамару держаться на расстоянии. — Но она же его соулмейт… Предназначенная ему... Разве это не значит… — она так и не договорила, сама не до конца понимала, отчего её сын так осторожен. Шикаку позволил себе слабую, чуть горькую улыбку. Эти её бесхитростные, детские рассуждения всегда рождали в нём что-то теплое и невыносимо печальное. И поэтому он не мог рассказать ей всю правду. Это бы разбило ей сердце. — Даже если оставить в стороне, что она гражданская и с другим воспитанием… — прошептал он, ложь, которую приготовил заранее, ложилась почти мягко. — И взять только амнезию, что стёрла практически все её воспоминания, оставив в ней чужое отношение ко всему нашему… — голос стал осторожней, вплетая неприятное для нее ситуацию. — Она даже не знала о родственных душах, пока это с ней не случилось. И это сильно её напугало. Ёшино едва заметно вздрогнула, взгляд её потускнел: она всё ещё помнила историю о том, как та отвергла её сына. И если бы не амнезия… она бы никогда не простила такого чудовищного поступка по отношению к Шикамару. Шикаку продолжил, осторожно вплетая в рассказ ажурную паутину из лжи и полуправды: — Для Сакуры, это всё в новинку и Шикамару это понимает… потому держит между ними дистанцию. Не хочет напугать её ещё сильнее, а наоборот, дать ей время, чтобы она больше узнала о жизни клановых шиноби… — он замолчал, не договорив того самого, чего не мог сказать даже себе, что, возможно, сам Шикамару сейчас не знает, чего хочет, и потому отдалился, чтобы разобраться в себе. — Но он не может так всегда… Не может всё время её избегать, — громче, почти в отчаянии прошептала она, вцепившись пальцами в его рубашку. Шикаку прижал жену крепче; только отсвет усталой грусти в его глазах выдавал ту правду, что он прятал за простыми словами. — Да… — прошептал он в темноту, — когда он примет, что его одержимость соулмейтом будет только расти… он вернётся к нам. Станет прежним. И мы будем рядом, чтобы помочь ему справиться со всем этим.