Лимоны

Последние минуты лекции Люмьер провёл в состоянии сладкого, тревожного оцепенения. Слова, произнесённые на латыни, жгли его изнутри сильнее, чем любое откровенное признание. Он едва слышал заключительные слова профессора о категорическом императиве, весь его мир сузился до точки соприкосновения его плеча с плечом Гедеона. Едва прозвенел звонок, сильная рука схватила его за запястье. Гедеон, не говоря ни слова, коротко и властно кивнул в сторону выхода. Люмьер, не сопротивляясь, позволил себя увести по пустынному коридору в заброшенную аудиторию для семинаров. Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке с угрожающе громким щелчком. В следующее мгновение Люмьер был прижат к стене, а губы Гедеона нашли его губы в жадном, требовательном поцелуе, в котором было и наказание, и обещание. Воздух был выжат из лёгких, мысли спутаны. Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, Люмьер тяжело дышал, его глаза блестели. — Ну? — прошептал он, пытаясь вернуть себе обычную дерзость. — Это начало твоего латинского... возмездия? Гедеон проигнорировал вопрос. Его пальцы вцепились в прядь светлых волос Люмьера, слегка откинув его голову назад. —Ты выучил, наконец, категорический императив Иммануила Канта? Или твои мысли были заняты чем-то более приземлённым? Люмьер фыркнул, пытаясь вырваться, но его тело предательски выгнулось навстречу. —Mon Dieu, Гедеон, серьёзно? В такую минуту? — он провёл рукой по его груди. — Я думал о том, как хочу, чтобы меня жёстко выебали, а не о немецких философах XVIII века. Гедеон низко заурчал, что-то среднее между смехом и предупреждением. Он наклонился и медленно, почти по-кошачьи, провёл кончиком носа по чувствительной коже его шеи, от мочки уха до ключицы. Люмьер вздрогнул, издав сдавленный стон. — Учёба всегда важнее, — ровным, педагогическим тоном произнёс Гедеон прямо у его уха, и контраст между его словами и действиями сводил с ума. — Особенно сейчас. Так что начнём устный зачёт. Одной рукой он продолжал держать Люмьера у стены, а другой схватил с ближайшего стола забытый кем-то учебник по философии. Он не открывал его, просто держал, как символ своей власти. — Вопрос первый, — его губы снова оказались в сантиметре от губ Люмьера. — Сформулируй категорический императив Канта. За правильный ответ — поцелуй. За ошибку... — он многозначительно посмотрел на его губы, — ...буду учить тебя дальше. Люмьер, дрожа от возбуждения и ярости, закатил глаза. Но искра азарта вспыхнула в его взгляде. Эта чёртова игра была унизительной и порочной. И он не мог дождаться, чтобы в неё проиграть. — «Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой, ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом», — выпалил он, стараясь сохранить равнодушный тон, хотя его голос дрожал. Уголок губ Гедеона дрогнул в подобии улыбки. —Принято. И он поцеловал его снова, уже медленнее, глубже, заставляя Люмьера забыть обо всём на свете — о Канте, об аудитории, о собственном имени. Это была лишь первая фраза из учебника, а впереди была целая философия, которую Гедеон был намерен преподать ему самым практическим образом.