Нельзя спать

      Сначала казалось, что это просто глупые слухи.       Какие-то тревожные, кричащие заголовки дешевых газет, непроверенные объявления, приклеенные на облупленные фонарные столбы дрожащими руками местных сумасшедших. Псевдонаучные передачи на кабельных каналах, где ведущие с безумными глазами обещали доказать, что «человечество приближается к грани вымирания». Обычная информационная какофония середины девяностых, когда каждый день рождал новую теорию, новую угрозу и панику.       Одним словом — очередной виток человеческого безумия, беспочвенной тревоги и страха, который, как всегда, уляжется через неделю.       Но все резко изменилось, когда следователь Генеральной прокуратуры Москвы Евгений Боков включил телевизор поздним вечером пятнадцатого октября тысяча девятьсот девяносто пятого года в городе Курортный.

***

      Женя с Ваней засиделись в отделе до девяти часов вечера. Однотипные отчеты, короткие звонки, пустые глаза на экранах камер наблюдения — все, как всегда. Только улицы странным образом опустели, казалось бы, не только от холода и позднего времени. Внутри же помещение стало их бетонной коробкой, будто сейф, где воздух давил своей тяжестью ожидания, а часы тикали с какой-то почти издевательской медлительностью. Женя ощущал, как на спину ложится усталость, но внутри него что-то постепенно напрягалось, словно внутренний страх, не дающий расслабиться. Он чувствовал, что должно случиться что-то очень нехорошее.       — У тебя кофе осталось? — спросил Женя, не отрываясь от большого тома очередного дела.       — Остался. Совсем немного, — ответил Злобин, поднимаясь из-за стола. Его голос был глухим, с хрипотцой, будто от усталости совсем пересохло горло. Женя заметил, как плечи Вани слегка подрагивают — мелкая, почти незаметная дрожь, о которой он, конечно же, не признался бы вслух. Он тоже что-то чувствует, хоть и старается это скрыть, снова поправляя Женину речь.       — В термосе или в тебе? — ухмыльнувшись, сказал Боков, смотря на Ваню исподлобья. Внутри у него что-то екнуло при виде такого уставшего парня: странная ответственность, непривычная и почти пугающая, будто он должен заботиться об этом человеке.       Это ощущение с самого их знакомства плотно засело внутри. Он увидел этого молодого, совсем зеленого пацана, который сжимал дрожащими от волнения пальцами папку, зажатую под мышкой, и натянуто улыбался, пытаясь скрыть нервозность от их встречи. Посмотрев в эти испуганные ярко-голубые глаза, Женя понял, что они точно станут не просто коллегами, и что он должен оберегать этого мальца, чего бы это ему не стоило.       — Очень смешно, Боков…       Ваня стоял у окна, решив сделать недолгий перерыв от бесконечных чернил на старой бумаге, курил, а Боков машинально нажал кнопку включения на телевизоре. Экран вспыхнул синим светом, и этот свет, казалось, пробивался прямо в мозг, заставляя сердце биться немного чаще.       — Срочные новости. За прошедшие двенадцать часов по всей стране зафиксированы тысячи случаев внезапной смерти во сне…       Женя резко вскинул голову, отрываясь от бумаг. Внутри него что-то застыло, словно время внезапно остановилось. Он следил за каждым словом диктора, ощущая странный холод по позвоночнику. Злобин медленно обернулся, дым от тлеющей сигареты еще висел в воздухе, смешиваясь с запахом старого кофе, который больше не освежал и не бодрил, а давил своей тяжестью.       — …С самого утра количество случаев необъяснимой гибели во сне продолжает расти. По предварительным данным, только за дневное время зарегистрировано более пятидесяти тысяч смертей, включая малые населенные пункты и большие города западной части страны. Жертвами становятся граждане всех возрастов…       В комнате повисла тишина, нарушаемая только гулом и треском ламп и редким щелчком зажигалки, которую Боков схватил и крутил в руках от нервозности. Женя чувствовал, как сердце сжимается в груди. Он ловил взгляд Вани, пытаясь понять, держится ли он сейчас, но видел только непроницаемую маску, за которой скрывается усталость и раздражение от происходящего.       — Это что, какой-то хуевый розыгрыш? — пробормотал Злобин, не сводя взгляда с экрана. Было слышно, как он сам почти не верит своим словам. Внутри обоих кричал один и тот же голос: «Нет, это не шутка, это — конец.»       — Если и розыгрыш, то они явно перебарщивают, — ответил Боков. Его голос был тихим, больше смахивая на шепот, но какой-то стальной оттенок придавал ему тревожную уверенность. Злобин подошел ближе, встав за спиной Жени. Оба смотрели на телевизор, как на окно в другой, более страшный мир.       — …Медицинские службы не дают официальных комментариев, однако в Минздраве сообщили, что лабораторные анализы не выявили признаков отравления или инфекционного заболевания. Все жертвы, по словам экспертов, засыпали и больше не просыпались, перед этим контактируя между собой…       Ваня провел рукой по лицу. Женя почувствовал, как у него самого трясутся пальцы, хотя он пытался держать себя в руках. В глубине сознания подкрадывалась мысль: «Я не могу позволить себе бояться. У меня есть еще человек, которого нужно держать на плаву».       Ведь ближе Злобина в последнее время не было никого. Приехав в это Богом забытое место на поиски серийного маньяка, Женя был совершенно один. Да он и в Москве был один… Только малой всячески старался вытаскивать его из гостиницы, чтобы тот окончательно не затух в четырех стенах. Только он слушал его пьяные бредни и подтирал ему слезы после воспоминаний о Марине. Только Ваня был рядом весь этот год после того, как Боков решил остаться здесь. И только он сейчас имел для него значение.       — Господи…       — Не начинай, — отрезал Женя, схватив Злобина за локоть и слегка сжав. Не сильно — только лишь отрезвить. Голос звучал холодно, но внутри бушевало напряжение. — Сейчас итак начнется паника, ты-то держи себя в руках.       — …Мы настоятельно рекомендуем гражданам воздержаться от сна, — сообщил представитель МЧС России. — Симптомы усталости могут проявляться уже на второй день, но попытки уснуть заканчиваются летальным исходом…       — Воздержаться от сна, — повторил Ваня с нервным смешком и взглядом, который скользил по пустым коридорам отдела. — Пиздец, как будто это что-то необязательное, как будто это выбор какой-то!       — Для тех, кто умер, выбора уже нет, — сказал Женя, не отрывая взгляд от экрана. Он сглотнул и почувствовал, как кружка дрожит в руке. Внутри было то, что нельзя назвать просто страхом: это был нечеловеческий ужас, неверие и непонимание того, что делать дальше, вперемешку с чувством ответственности за чужую жизнь.       Он поставил кружку на стол, налил остатки кофе из термоса.       — …Министерство здравоохранения и медицинской промышленности гарантирует, что в ближайшие трое суток будет проводиться усиленная работа над выявлением причины и разработкой лекарства. Лекарственные препараты получат все граждане, и лица без гражданства, в порядке очереди. Приоритетом на выдачу станут дети до четырнадцати лет.       В аптеках и магазинах наблюдается ажиотаж: исчезли энергетические напитки, кофеиновые таблетки и противосонные препараты, которые теперь можно приобрести без рецепта врача. Психологи предупреждают — на фоне стресса возможны панические атаки и галлюцинации…       Женя смотрел, как диктор делает вдохи между строками — слишком ровно, слишком выучено, но даже годы опыта не помогают скрыть панику в глазах. Словно все это только лишь репетиция грядущего конца света. Он ловил каждое слово, пытаясь проникнуть в логику происходящего, но разум натыкался на глухую стену бессмысленности. Сердце колотилось, и тревога сжимала грудь тисками, не позволяя дышать спокойно.       — …По словам очевидцев, в некоторых районах столицы появились люди, которые утверждают, что слышат голоса умерших. Официальных подтверждений этим сообщениям пока нет…       Женя взглянул на Ваню. На секунду ему показалось, что в этой непроницаемой маске Злобина проскользнула тень ужаса, но тот тут же собрался и, как всегда, держался железно. По крайней мере, старался.       — Главное — не спать, — звучит в эфире обеспокоенным голосом какого-то депутата. — Продержитесь. Специалисты обязательно разработают лекарство в ближайшие дни. Правительство просит сохранять спокойствие.       Повторяем: причина смерти неизвестна. Симптом один — сон.       Экран погас — Ваня не выдержал и резко выдернул провод питания из розетки. Женя с грохотом поставил кружку на край стола дрожащей рукой, и та чуть не опрокинулась, расплескивая капли того, что сейчас можно назвать «отсрочкой неминуемой гибели».       — Все, блять, приехали, — сказал он, и голос дрожал, но он уже не пытался это скрыть. Какой смысл?       — Думаешь, это все правда?       — Думаю, мы проверим это завтра. Если доживем до завтра…       Он усмехнулся, но в улыбке не было ничего веселого. Все тело он ощущал как натянутую тетиву — каждая мышца готова к рывку. Неловко и странно, как будто Женя не может просто позволить себе сесть и вздохнуть. Ему казалось, что если он отвернется, если расслабится хоть на минуту, то все точно рухнет в тот же миг.

***

      В отделе сначала никто не воспринял новости всерьез. Шутки про «зомби-апокалипсис без сна» и «козни правительства, дабы скрыть что-то иное», усталый смех, запах дешевого кофе — все это витало в воздухе. Но каждый, кто посмеялся, все равно знал — спать этой ночью никто не сможет.       А к вечеру второго дня телефоны перестали отвечать. Совсем. Новостные ленты зациклились, повторяя одни и те же фразы:       «Не спите.       Ни на минуту.       Держитесь.»       Монитор компьютера мигал, освещая стены холодным светом. Кофе в термосе больше не пах. Руки дрожали даже тогда, когда Женя просто держал путстую кружку. Он сидел за столом, оперевшись лбом на ладони. Внутри него билась какая-то странная тревога, смешанная с ощущением необходимости — он должен держать Злобина в поле зрения, стараясь не нагнетать, но уследить. Он не позволит погибнуть себе, чтобы спасти его.       Злобин же стоял у окна и курил, облокотившись плечом об оконную раму, и в полумраке его силуэт казался вырезанным из камня. Женя наблюдал за ним и осознавал, что если Ваня рухнет — он не сможет позволить себе просто уйти. Странное чувство ответственности сжимало грудь, мешало думать о чем-то еще. Он знал, что они не смогут спасти других. Понимание, что в мире есть то, с чем невозможно бороться, ударило по голове тяжелым молотом.       Осознание, что конец ждет всех, но теперь он неминуемо близок — вовсе выбило почву из-под ног. Они бессильны. Но они могут спасти друг друга. Хотя бы попытаться.       На улице — глухое ничего. Ни машин, ни голосов, ни единого звука. Только редкий ветер, гудящий в выбитой раме. Женя ловил каждое движение, каждый шорох пожухлой мертвой листвы, каждую тень. Страх проникал в кости, и с ним странно переплеталась мысль: «Я должен хотя бы попытаться сохранить… Даже если сам сойду с ума».       — Спать хочешь? — спросил Боков, сидя за столом и не отрывая взгляд от окна. Голос его прозвучал глухо, будто из-под воды.       — Уже не понимаю, — ответил Ваня, немного обернувшись. — Кажется, я просто хочу перестать существовать хоть на минуту.       — Не вздумай, понял меня?       Сказано было спокойно, но в голосе — все та же привычная сталь. Женя внезапно понял: он готов на все, чтобы попытаться удержать их от смерти, от этого сна, от этого странного кошмара. И сам не понимал, почему.       За последние сутки Женя стал другим. Каждое движение была таким, как будто он все время держал в руках оружие, даже когда в руках не было ничего. Он наблюдал за окнами, за коридором, за Злобиным. Он чувствовал, что любая его слабость, любое отвлечение может стать смертельным для них двоих. Смертельным для него.       Радио на подоконнике треснуло помехами и ожило.       — …Ситуация в городе остается крайне напряженной. По мере того, как жители вынуждены бодрствовать уже третьи сутки, фиксируются массовые случаи психозов и панических атак. На улицах начались беспорядки. Разбиты витрины аптек и супермаркетов. Люди требуют препараты, «гарантированно предотвращающие сон». Полиция призывает сохранять порядок и спокойствие, однако число стычек растет с каждой минутой…       — Дежурных не хватает? — спросил Женя, поднимаясь из кресла. — Начальство не давало указаний?       — Нет, — ответил Ваня, натягивая куртку. — Половина личного состава не вышла. Кто-то уснул, кто-то исчез. Нас хоть и не вызывают, но… Может съездим?       — Куда?       — В центр. На Ленина. Говорят, толпа разбила витрины и жжет аптеки.       — Ахуенно, — усмехнулся Женя. Он понимал, что смеется не от веселья, а от какой-то дикой, почти сумасшедшей потребности выпустить напряжение и возможности не дать себе заснуть. Но сердце все равно сжималось, когда он смотрел на Ваню.       — Поехали.       Они вышли в коридор отдела. Он уже пустовал. Многие так и не вышли на работу, а некоторые и вовсе никогда не придут. Лампы на потолке мигали, будто кто-то моргал из другого измерения. На лестнице валялись пустые банки из-под энергетиков и рассыпанный кофе.       Они вышли на улицу. Воздух был тяжелый, неподвижный. Прошедший вчера снег таял, превращаясь в серую кашу, которая мерзко хлюпала под ботинками, когда они подходили к машине. Свет фар пронизывал опустившийся на темный город туман, выхватывая силуэты — какие-то люди стояли неподвижно, глядя в одну точку.       Женя сначала подумал, что они спят стоя. Но потом один из них обернулся — и он понял, что ошибся. Эти сумасшедшие глаза не могли закрыться.       — По неподтвержденным данным, — продолжал голос диктора из радио в машине, — в нескольких районах замечены группы вооруженных граждан, патрулирующих кварталы и не подпускающих никого, кто мог вступать в близкий контакт с «заснувшими».       — Город больше не спит, — говорят очевидцы. — Все просто ходят по кругу и боятся закрыть глаза…       Злобин включил сирену. Гул прокатился по пустым улицам, отразился от фасадов, и затем тонул в тишине.       — Блять… — выдохнул Женя, глядя в лобовое стекло. — Это ведь уже не город. Это просто организм, которому нельзя закрыть глаза.       — И если закроет — умрет, — добавил Ваня.       — …Врачи сообщают о вспышках агрессии, слуховых галлюцинациях и кратковременных провалах в памяти. Некоторые медики продолжают дежурить для выдачи противосонных препаратов и помощи пострадавшим от массовых волнений, не покидая больницы уже двое суток. Представитель МВД заявил, что ситуация «под контролем», однако связь с несколькими регионами страны окончательно потеряна…       — Главное сейчас — сохранять рассудок, — звучит в эфире. — И помнить: сон сейчас смертелен.       По радио послышался слабый далекий звук сирен и пробирающая дрожь в голосе диктора.       — Эфир… Прерывается на технический перерыв…       И все стихло. Только мотор их машины гудел, как уставшее сердце, и гул сирены раздавался по опустевшим кварталам.       — Поехали, — сказал Ваня, положив ладонь на колено Бокова, выводя того из раздумий. — Пока не уснули по пути.       Женя сжал руль, чувствуя, как его руки сковало напряжением. Мысли метались: «Если что-то случится с ним… Нет, нельзя об этом думать. Он рядом, и я обязан… Должен держать его, не знаю почему, но должен. Я потерял ее из-за ебаной болезни, но ему я не дам пропасть».       Сердце колотилось, страх и ответственность слились в одно ощущение, почти физически давя на грудь.

***

      Мотор гудел ровно, будто в пустоте, и каждый поворот руля отзывался в запястьях болезненным пульсом. Снег лежал рваными пятнами, растаяв в серую слизь. Фары выхватывали из тумана людей — неподвижные фигуры, словно выкованные из металла. Женя не сразу понял, что они все-таки дышат.       — Смотри… — прошептал он, и звук собственного голоса показался чужим.       Один из прохожих медленно повернул голову к свету фар, а на лице — ничего. Ни удивления, ни страха. Только пустота, как на плохо отретушированных фотографиях. Пустые темные глаза, полное отсутствие эмоций. Ваня сидел рядом, не шевелясь. Куртка его темнела от влаги снега, залетающего в салон через приоткрытое окно. Рука на кобуре, будто работает инстинкт. Он выглядел спокойным, но Женя чувствовал, что под этим спокойствием прячется что-то дрожащее, не дающее выдохнуть.       Толпа начиналась у перекрестка. Гул монотонных уставших голосов, стеклянный звон, крики, в которых невозможно было разобрать ни единого слова. Люди толкались, лезли друг на друга, кто-то ронял сумки, кто-то просто стоял, глядя в небо и, кажется, молился. Свет аптечной вывески мигал, как пульс умирающего.       Женя медленно притормозил. Фары задели лица — измученные, побледневшие и перекошенные от страха и усталости. Кто-то бил по витрине ногами, кто-то шептал себе под нос какие-то слова или просто бредил.       — Придется через них, — сказал Ваня. Голос глухой, усталый, но без сомнения.       — Тут сейчас всех разнесут, — ответил Женя, чувствуя, как пот катится по спине. — Вань, ты же понимаешь, мы уже ничего не можем сделать?       Злобин медленно опустил голову с шумным выдохом. Его натура всегда стремилась помочь, спасти, обезопасить, будто он ебаный супергерой. Но ему все еще сложно было принять, что настал тот момент, когда даже будучи супергероем и самым непоколебимым и сильным человеком — уже ничего нельзя сделать. Просто невозможно помочь каждому. Пришло время думать о себе. Теперь каждый сам за себя.       — Поехали, Жень, — прошептал Ваня едва слышно.       Машина двинулась вперед медленно, почти наощупь. Кто-то ударил по капоту ладонью, выкрикивая матом и прося таблетки или кофе, а может и все вместе — трудно было разобрать. Женя дернулся, хотел рвануть по газам, но Ваня положил руку ему на плечо, безмолвно прося держаться. Короткое касание — теплое, тяжелое. Как спасительный маяк в темноте, как якорь, спасающий от смертельного удара.       Вести машину становилось все труднее. Руки не слушались и тряслись, а каждое действие теперь не получалось сделать машинально по памяти. Мысли путались, глаза сохли. Толпа с горем разделилась на две колонны, и они наконец проехали дальше. Гул стихал, оставляя за собой отголоски — звон стекла, сдавленные выкрики, плач ребенка где-то вдалеке. Женя старался не смотреть в окна: внутри аптек мерцали огни фонарей, и на полу лежали тела — кто-то, видимо, просто не выдержал. Или вовсе не стал бороться.       Он поймал свое отражение в зеркале заднего вида — лицо, осунувшееся, глаза расширенные и красные от полопавшихся капилляров. Смотрел, а видел вовсе не себя. Как будто тот, кто сейчас за рулем, давно не спал и не жил, а просто тянет дальше, потому что иначе никак нельзя.       Ваня молчал. Только сигарета в его руке тлела, бросая слабое свечение на кожу, а пепел летел на сиденье, но всем уже было плевать. Женя заметил, как у него дрожит нижняя губа. Ему захотелось что-то сказать, хоть одно слово, чтобы снять это напряжение, но не получалось разомкнуть губ. Челюсть сжалась от досады и отчаяния.       — Смотри, — сказал он вместо этого. — Там, у остановки.       Несколько человек стояли, облокотившись на столбы и уставились в вывеску на торговом центре. Некоторые громко включали музыку на плеере, дабы хоть как-то взбодриться. Вывески мигали — белый, потом синий, а затем гасли.       Один из стоящих людей вдруг медленно опустился на колени, выронив плеер из рук, а затем просто завалился набок, падая головой в грязь. Никто не подошел. Остальные отвернулись, будто ничего не случилось. Будто все нормально.       Женя почувствовал, как холод поднимается от колен вверх, словно кто-то вливает в него воду изнутри.       — Это… Не похоже на панику, про которую нам говорят по радио, — тихо сказал Злобин. — Это что-то другое.       — Это отчаяние, Вань. И конец, — ответил Боков, не глядя на него.       И в этом голосе не было сарказма. Только пустота. И принятие неизбежного. Женя взглянул на него — на острые тени под глазами, на напряженный профиль. В груди что-то сжалось, но не от страха. Скорее от того, что все вокруг вдруг стало слишком реальным. Слишком близким. Находится в отделе вдали от центра города и не видеть всего этого ужаса было гораздо проще. Можно было даже представить, что все хорошо. Что они не умрут в ближайшее время.       Машина проехала мимо разбитого кем-то покосившегося светофора. Красный свет моргал в тумане, будто кто-то с другой стороны дороги пытается подать сигнал.       — Еще немного и доедем, — тихо сказал Ваня, сам не понимая, кого он пытается успокоить, и Женя кивнул. Он не чувствовал больше времени — только звуки мотора и дыхание рядом.       Ветер бил в стекло, разбрасывая мелкую снежную пыль. Город становился другим: распухшим от света, голоса и страха. Все казалось зыбким, как будто стоит только моргнуть и оно исчезнет. А если закрыть глаза чуть дольше — исчезнешь ты.       Боков крепче вцепился в руль, и ему показалось, что под кожей гудит тот же звук, что и мотор машины.

***

      На пятый день сон перестал быть даже словом. Его не существовало.       Не существовало времени, улиц, распорядков, привычек, правил. Все, что раньше называлось «работой полиции», растворилось — как звук, уходящий в пустоту.       Первые сутки люди шутили и отрицали. На вторые — злились. На третьи сутки начали бояться, но надеяться на лучшее. На четвертые — плакали, просили помощи и молились.       На пятые сутки все просто смирились.       «Типичные стадии принятия», — усмехался про себя Боков. Но это было не для успокоения.       Полицию больше никто не вызывал. Да и не к кому было звонить. Половина личного состава погибла — те, кто хоть на секунду потерял контроль, хоть на миг позволил себе моргнуть дольше, чем надо. Остальные исчезли, ушли домой, закрылись, перестали отвечать.       Двери в отделах открыли настежь. Столы были завалены бумагами, кружки опрокинуты, кофе давно застыл в коричневые следы на столешницах. Мониторы мерцали бессмысленным тускнеющим светом. Город не спал, но и не жил больше.       Женя сидел на полу, спиной к стене. Глаза не закрывались. Просто не могли. Веки дрожали, но не опускались. Мозг работал, как двигатель на пределе, перегреваясь и глохнув от собственных мыслей, а затем снова заводясь с большим усилием. Иногда он слышал, как кто-то зовет его по имени. Иногда видел движение там, где ничего не было. Все перемешалось: шорох бумаги, шаги в коридоре, собственное дыхание.       Он не знал, сколько прошло времени, пока он просто сидит на холодном полу отдела — час, день, два. Отчеты потеряли смысл, слова расползались, как грязь под пальцами. Злобин стоял у окна совсем не двигаясь. В темноте его лицо казалось совсем не живым — тусклое, холодное, неподвижное. На улице бродили люди. Точнее остатки людей. Они двигались рывками, как во сне, с пустыми глазами. Кто-то шептал, кто-то смеялся, кто-то бил по стенам голыми руками, будто хотел пробудиться из кошмара, но не мог.       — Все, — сказал Ваня хрипло. Голос был будто из-под земли. — Хватит.       — Чего хватит? — спросил Женя, не сразу поняв, что тот обращается к нему.       — Этого всего. Здесь больше нечего делать, — он посмотрел на разбросанные бумаги, на мониторы, где все еще мигали старые файлы. — Никто не придет. Никто не проверит. Все кончилось.       Женя молчал.       Он тоже это чувствовал. Как будто сама реальность распалась, оставив только звуки, запахи, обрывки воспоминаний. Он с трудом поднялся на ноги, будто тело забыло, как это делается.       — Пойдем ко мне, — сказал Ваня. Просто, монотонно, без интонации.       — Зачем? — спросил Женя, больше по привычке, чем из реального интереса.             — Там тише. И стены не дрожат от ударов сумасшедших.       Женя кивнул. Он не спорил. Все равно спорить было не с кем и не за чем.       Они вышли на улицу. На машине ехать опасно, ведь принять сидячее удобное положение значило подвергнуть себя риску уснуть и больше никогда не открыть глаза. Тишина стояла такая, что даже ветер звучал, как что-то живое. На тротуарах валялись банки из-под энергетиков, пейджеры, крошки таблеток. Фонари мигали, будто тоже устали. Иногда им попадались редкие люди — те, кто еще держался из последних сил.       Они стояли на углах, удерживая веки пальцами, переодически колоча себя руками по голове, хотя это было бессмысленно. Один мальчик стучал камнем по асфальту, монотонно, ритмично, как метроном. Женя не мог отвести взгляд, но Ваня положил руку ему на плечо, и он замер.       — Не смотри, — тихо сказал Ваня. — Просто иди.       Они шли долго. Снег под ногами был темный, серый, вязкий. Дома казались чернее, чем ночь, окна — пустые глазницы покойника. Дом Злобина стоял на краю квартала, у самой линии леса. Кирпичный, с заросшим двором, тихий, будто вне этого кошмара.       Ваня открыл дверь, впуская Женю внутрь. Запах пыли, табака и старого металла ударил в нос. Тишина внутри была иной — плотной, как будто стены еще держали память о нормальной жизни внутри.       — Тут безопаснее, — сказал Ваня. — Или, по крайней мере, кажется так. Какая сейчас разница…       Женя прислонился к стене в комнате. Все вокруг дрожало. Или это он сам? Мир сжимался в узкий коридор между ним и Ваней. Он хотел что-то сказать, но слова не собирались в предложения. Ваня прошелся до конца комнаты и встал у окна, смотря наружу. Дым от сигареты витал в воздухе. Все казалось неправдой. Но Боков понимал, что все вокруг — тишина, запах смерти, панический страх, витающий в воздухе и отчаяние — это была единственная правда, что у них осталась.       Женя опустился по стене на пол, глядя на свои руки. Они дрожали — не от холода, от усталости. А может от страха… Сложно уже было понять, чего в нем больше. Он поднял взгляд на Ваню и думал, что не отпустит его — не из долга, не из жалости, а потому что иначе в этой тишине можно было просто исчезнуть.

***

      В доме Злобина было холодно. Не такой холод, как на улице, не кусачий и влажный, а вязкий, тянущийся из углов, будто воздух сам помнил, что здесь давно никто не живет по-настоящему. Ваня зажег старую керосиновую лампу, потому что электричество начало сбоить еще днем. Следить за теплом и электроэнергией уже было некому. Оранжевое свечение распласталось по стенам, делая комнату похожей на кадр из старого счастливого сна, где все было хорошо.       Боков прошел ближе вглубь комнаты, в нос снова ударил знакомый запах табака и пыли. Это был запах убежища. Или, может, тупика.       — Подойди, — Ваня махнул рукой, проходя в гостиную. — Закроем окна одеялами, чтобы не дуло.       Женя подошел к окну, дернул тяжелую штору. За стеклом улица, в которой ничего не шевелилось. Даже ветер будто затаил дыхание. На улице время остановилось, а внутри дома оно просто вязло.       Они сидели на полу, оперевшись о стену, между ними — пустая кружка и термос, из которого давно улетучился весь запах кофе. Женя чувствовал, как каждое биение сердца отдается в висках. Сон подкрадывался, как убийца. Он им и был. Он не мог позволить себе моргнуть дольше, чем на долю секунды — иначе все закончится. Он знал, что потеряет все.       — Знаешь… — голос Вани сорвался на шепот. — Я все время думаю, что усну, даже не заметив. Просто… Отключусь.       Женя повернул голову и внимательно посмотрел на него. Лицо Вани было бледным, под глазами закрались тени, как синяки. Но в его взгляде было что-то живое. Маленькая, отчаянная искра, которая еще не погасла. Надежда.       — Ты не отключишься, — сказал Женя. — Не рядом со мной. Я ж не позволю тебе, ты же знаешь.       Ваня хрипло засмеялся, но это стоило больших усилий.       — Звучит как угроза…       — Это и есть угроза, — резко ответил Женя. — Не смей меня бросать, ты понял? Пообещай, малой, что не бросишь.       Ваня молчал, красными глазами с лопнувшими капиллярами смотря на Бокова. На фоне кровавого белка голубые радужки казались еще ярче.       — Злобин, обещай мне, — проговорил Женя уже тише.       — Обещаю, Жень, — мягко улыбнулся Ваня, опираясь головой о стену и отвернувшись.       — Я тоже… Я тоже обещаю.       Он сам не понял, почему сказал это так тихо, почти интимно. Словно не про бодрствование, а про нечто другое. Женя сидел слишком близко. Почувствовал запах кожи — сухой, пропитанный табаком и холодом. Почувствовал тепло от Ваниного плеча. И вдруг в голове что-то болезненно щелкнуло.       Он вспомнил Марину. Пять лет назад. Ту самую больницу.       Теплые и нежные руки. Голос, шепчущий «все будет хорошо, Жень» тогда, когда ничего хорошего уже не было. Он помнил, как держал ее за руку, боясь отпустить, будто если отпустит, то она исчезнет. И именно в этот момент он понял — то же самое он чувствует сейчас.       Он боится отпустить Ваню. Он не сможет выдержать, если малой исчезнет.       Мысль обожгла, как раскаленный металл голую кожу. Женя уткнулся взглядом в пол, сильно стиснув пальцы. Все перемешалось: любовь, вина, страх, мерзкое чувство, будто он предает любимую женщину… И одновременно какое-то первобытное: «А какая, к черту, разница, если мы все равно умрем?».       — Чего задумался? — спросил Ваня, медленно повернув к нему голову.       Женя не ответил сразу. Он просто смотрел в глаза напротив. И видел не коллегу. Не партнера по расследованиям. Человека. Того, кто остался с ним, когда его мир умер. Того, кто не ушел, когда их мир умирает прямо сейчас.       — Ваня… — выдохнул он. — Я не знаю, как это сказать.       — Так скажи, как есть. У нас времени все равно нет, — усмехнулся Злобин. Голос у него дрожал, но не от страха, а будто от истощения.       Женя чуть наклонился вперед. Рука дрожала, но он не остановился. Провел пальцами по краю Ваниного рукава. Потом чуть выше — по коже, которая чуть теплее, чем воздух вокруг.       — Я… — он сжал губы. — С самого начала… Я понимал, почему все время хочу быть рядом с тобой. Почему… Почему я цепляюсь за тебя, как за спасательный круг. Тебя ведь самого это в начале выводило, да? — Ваня перевел непонимающий взгляд на него. — Ну… Что я ношусь за тобой, как мать…       — И?       — Теперь понимаю. Потому что это похоже… — он сглотнул. — Похоже на то, как я любил ее.       Ваня не сразу понял. Или сделал вид, что не понял. На пару минут они снова оказались в тишине, которая стала давить еще ощутимее.       — Ее? — внезапно послышалось рядом. Ваня громко сглотнул, слегка закашливаясь. — Марину?       — Да…       Слова глухо упали на пол. Без драматизма. Просто констатация факта, как сказать, что «вода мокрая» или «все кончилось».       Ваня даже не отстранился. Он сидел, глядя прямо в глаза, и Женя не увидел в нем ни отвращения, ни удивления. Только усталость. Такая, в которой не осталось сил осуждать. И, хотелось верить, немного взаимности.       — Ты… — Ваня чуть качнул головой, слегка рассмеявшись. — Жень, ты с ума сошел.       — Уже давно, — сказал Боков тихо. — И не только из-за этого.       Он повернулся всем телом и невесомо коснулся Ваниной щеки — неуверенно, словно боялся, что тот исчезнет, стоит прикоснуться слишком резко. Под пальцами теплая кожа, сухая, с легкой щетиной, колкой и живой. От этого прикосновения все, что раньше казалось далеким и тусклым, вдруг обрело вес, запах, дыхание.       Ваня не шелохнулся. Только чуть выдохнул коротко, будто из него уже вытянули весь воздух. Женя чувствовал этот выдох на коже, горячий, обжигающий на фоне холода комнаты. Их взгляды на миг зацепились и больше не было сил оторваться.       Между ними оставалось всего несколько сантиметров. Пространство вибрировало, наполнялось чем-то невидимым, какой-то тревогой, тоской, потребностью дотронуться хоть до чего-то живого и теплого. Женя потянулся вперед — осторожно, сомневаясь, но остановиться уже не было сил.       Когда их губы встретились, мир словно дрогнул. Поцелуй вышел неуверенным, неровным, слишком живым. Не только из невозможного желания, но и из отчаянной потребности не упасть в пустоту. Губы Вани были теплые, шершавые от сухости, а щетина больно цепляла кожу, но именно эта боль делала происходящее настоящим.       Ваня вздрогнул, инстинктивно отпрянул, распахнув уставшие глаза, но секунду подумав тут же снова потянулся ближе. Пальцы сжались на Женином вороте, грубо, будто он пытался удержаться за единственное, что осталось рядом. Их дыхание сбилось, смешалось, каждая попытка вдохнуть обрывалась чужим воздухом.       Женя чувствовал, как дрожит Ванино плечо под его ладонью, как будто тот борется не с ним, а с чем-то внутри себя. И все равно не отпускает, углубляя поцелуй и переплетая языки, сдавленно застонав. Закрыть глаза от наслаждения было страшно, но в мыслях Бокова на секунду проскользнуло: «Я, наверное, не прочь умереть именно так.»       Поцелуй становился тише, медленнее, будто выдыхался вместе с ними. Тепло между ними уже не жгло, а просто согревало, как спасательный костер в лютый мороз.       Когда они, наконец, оторвались друг от друга, воздух будто загустел. Женя услышал, как тихо шипит лампа, как где-то под окном шаркает ветер. Все вокруг дышало той же усталостью, что и они.       Он выдохнул, чувствуя привкус металла на губах — кажется, Ваня слегка переборщил, но боль от укусанной губы делала момент еще приятнее. Злобин провел пальцами по его щеке — коротко, будто проверяя, что тот не призрак.       — Ну и хер с этим миром, — сказал он тихо.       Женя глухо рассмеялся, почти беззвучно. Смех вырвался, как судорожный вздох, но в нем впервые за долгое время было что-то настоящее.

***

      Шестой день.       Это уже не было временем в привычном смысле. Дни перестали делиться на утро и вечер, а стали просто непрерывным серым веществом, в котором тонули голоса, дыхание, движения. Женя думал, что, наверное, именно так выглядит конец: не вспышкой, не криком, а долгим медленным растворением, как когда снег тает на горячей ладони.       Он сидел у стены, слушал, как Ваня тихо перебирает что-то в ящике, как шуршит ткань, как дыхание застревает на вдохе. И ловил себя на том, что ему все равно. Не в смысле безразличия — а в смысле принятия: что бы ни случилось, он больше не сопротивляется. Лишь бы Ваня мог жить подольше.       Лишь бы Женя не остался один. Эгоистично? Возможно. Но он не выдержит, если потеряет Ваню.       По телевизору больше не крутили новости. Некому было их диктовать. Люди потеряли веру в то, что смогут выжить, получив лекарства. Почти все специалисты погибли от истощения, даже не выявив причину такого резкого вируса. Иногда он думал, что сходит с ума. Иногда — что наконец прозревает. И то, и другое пугало одинаково.       На улице творилось нечто безымянное. Редкие короткие крики, гул, а затем тишина. Казалось, что мир за окнами уже кончился, а их двоих кто-то забыл выключить. Иногда Женя подходил к стеклу и видел в отражении бледное, как бумага, лицо, глаза без блика. Иногда наблюдал чужие силуэты, которых не должно быть. Однажды ему показалось, что Марина стоит у подъезда.       Ветер поднимал подол ее тонкой сорочки, красивые густые волосы слиплись от дождя и она смотрела прямо на него.       — Женя… — позвала она нежно.       Он моргнул. И больше ничего не увидел. Только дерево и мертвый воздух. Он не испугался. Он устал бояться. И, если честно, ему даже стало чуть легче, ведь значит, она все еще где-то есть. Она не пропала бесследно. Когда он вернулся в комнату, Ваня спросил:       — Ты кого-то видел?       Женя лишь едва заметно пожал плечами.       — Сам не знаю.       — Маму, жену или самого себя? — вкрадчиво прошептал Злобин.       — Наверное, все сразу.       Тишина после этого разговора была странно плотной, будто воздух стал вязким и противным. С каждым часом Женя чувствовал, что теряет способность отличать сон от яви. Порой стены двигались, пол «дышал», показывая легкую рябь на досках, будто под домом протекало море. Он чувствовал, как в нем самом дрожит что-то тонкое, ломкое, и понимал, что если это треснет, то уже не собрать.       Тогда он вечером потянулся к Ване — просто коснуться плеча, убедиться, что тот еще живой, настоящий, что он рядом и не бросил его. Пальцы дрожали. Ваня не отстранился. Наоборот, чуть повернул ладонь, позволив Жене переплести пальцы с его. Это не было жестом любви. Это был жест выживания. Как будто, если они отпустят, оба исчезнут.       — Слышишь? — прошептал Женя. — Опять кто-то ходит.       — Пусть ходят, — ответил Ваня.       И в этих словах не было страха, только утомленное смирение. Шесть дней без сна. Организм просто начинал рассыпаться, а мозг откусывать себя по кускам. Иногда Женя слышал, как Ваня говорит что-то тихо, будто сам с собой. Сначала думал, что тот молится. Потом понял: нет. Он разговаривает с кем-то, кого Женя не видит.       И от этого стало особенно страшно, потому что в глубине он чувствовал, что и с ним разговаривают тоже. Чувствовал все то, что чувствует Ваня. В этот момент он наконец понял, почему тогда, с самого начала, стал держаться за него. Почему не отпустил, не оттолкнул, не отстранился, когда пацан выводил из себя.       Он любил его.       Не так, как раньше Марину — не с ясной нежностью, не с тихим счастьем. А как любят в аду — обжигающе, без надежды, просто потому что другой свет уже погас. И ему было мерзко от этой мысли, от самого себя, от того, что внутри все еще теплится какое-то грязное желание, когда мир вокруг гниет. Но в то же время — какая, блять, разница? Они все равно умирают.       Ваня встал, пару минут походил по комнате, просто проветрить голову. Затем подошел ближе и снова сел рядом. Одно и то же действие, из часа в час. Они сидели так — не касаясь, но чувствуя дыхание друг друга. Женя поднял глаза.       — Тебе страшно? — спросил он шепотом.       — Нет, — как будто машинально ответил Злобин.       — Ты же врешь мне, малой.       — А тебе?       — Уже нет, — произнес Женя спустя минуту тишины.       Тогда Ваня положил ладонь ему на затылок, будто проверяя, живой ли. И Женя не выдержал каких-то своих внутренних рамок: просто прижался к нему лбом, сжал в пальцах его рукав, чувствуя тепло.       Тепло. Настоящее. Мир расползался, но это тепло все еще держало его на месте. И все стало слишком тихо. Тишина — как перед тем, как погаснет свет.

***

      Седьмое раннее утро пришло, не спросив. Женя не знал, сколько еще можно не спать. Он видел, как Ваня сидит у стены, обхватив голову руками. Слышал, как тот что-то шепчет, быстро, беззвучно. В какой-то момент ему показалось, что слова текут не из его рта, а из воздуха. Он подошел, осторожно коснувшись плеча.       — Вань…       Тот не ответил. Паника заволокла глаза. Прошла секунда. Потом другая.       — Эй, — уже тише. — Вань…       Он не шевельнулся. Глаза были открыты, но пустые, как стекло. Женя опустился на колени рядом с ним. Дотронулся до щеки. Теплая… Еще теплая.       «Наверное, вот так и выглядит конец — не громко, не страшно», — подумал Боков. Просто человек перестает отвечать. И ты сидишь рядом, не зная, дышать ли дальше.       Он сидел долго. Мир за окном больше не существовал, а явь выдавала только тень на стене, только пульс в висках. Женя не чувствовал времени, не понимал, сколько прошло минут или часов.       Рядом Ваня. Больше не дышит. Не двигается. И в этом «не» была вся реальность, слишком тяжелая, вязкая, как смола. Он касался его пальцев, проверяя снова и снова — вдруг шевельнется, вдруг просто шутит, вдруг… Хоть что-то. Но пальцы были уже неподатливы. Холодные, чужие.       Где-то внутри у него рвануло. Не громко, а словно треск льда на реке, когда вода поднимается снизу. Он хотел заплакать, но ничего не получилось. Слезы будто испарились вместе с влагой из воздуха. Только горло болело так сильно, будто он кричал, хотя не мог издать ни звука.       — Зачем… — выдохнул он. — Зачем ты… Ты же обещал не оставлять меня, Вань…       Слова распались и осели пеплом на языке. Он понял, что даже смерть теперь не выглядит как что-то чужое. Она — везде. В каждом вдохе, в каждом шорохе. Ваня просто ушел чуть раньше. Женя смотрел на его лицо и думал, что вот, наверное, за это он держался все это время — за иллюзию, что он рядом. Что есть с кем делить этот абсурдный, тянущийся конец. Что можно молчать вместе, смотреть в никуда, и это — уже жизнь.       А теперь смысла не осталось. Только тело, которое он когда-то спасал и любил. Только воздух, в котором шевелится собственное эхо. Он провел рукой по волосам Вани, задержал ладонь на затылке, как раньше, будто хотел убедиться, что тот не растворится окончательно. И прошептал почти неслышно:       — Прости, Вань… Я, наверное, просто устал.       И это была правда. Он устал быть живым. Устал быть свидетелем того, как умирает все, что он когда-то любил: люди, голоса, запахи, воспоминания. Марина, Ваня… Все стерлось. Все исчезло вмиг.       А он — остался. Зачем?       Он посмотрел в темное окно. Там отражались два силуэта, но второй совсем не шевелился. И от этого в груди стало так больно, что он наконец понял: боль — это последнее, что подтверждает, что ты еще есть. Последний сигнал телу: «держись». Но держаться уже было не за что.       Он обхватил колени, опустил голову и скатился по стене на пол, укладывая голову Ване на колени. Тишина вокруг стала вязкой, мягкой, почти ласковой. Как будто мир сам убаюкивал его и шептал: «Хватит. Все, остановись.»       Женя еще раз посмотрел на Ваню, провел пальцем по его щеке, оставив след тепла.       — Подожди немного, — сказал он хрипло. — Я сейчас… Все в порядке, Вань, со мной все в порядке. Я сейчас полежу и встану… Подожди меня…       Он вдохнул.       Тяжело выдохнул.       И закрыл глаза.