1-800

Желтый капюшон он цепляет взглядом уже на выходе из клоповника. Возбужденная ребятня и толпа лудоманов, сборище, как на подбор. Чего сопляк тут забыл? Известно одному богу. Ладонь сжимает плечо, а пацан возмущённо эй-кает, ровно до момента, как осознает, кто именно выловил его из толпы. — Одзи, ты… — Я, пацан, — толпа тут не защитит. В промозглом осеннем воздухе, среди рассасывающихся по углам любителей бойцовский клуба, мелочь выглядит почти инородно, если б не габариты шкафа-спортзального. — Хули ты тут забыл? Его ж как щенка тыкать мордой в лужу. Стоит, глаза тупит, чего-то бормочет. Удивительно, что рыжей поблизости нет. Вечная же компаньонка во всех сомнительных начинаниях. Ну хоть девку сюда не протаранил, на том спасибо. — Сукуна, слушай… — Я-то послушаю, — мелочь аж в стену кирпичную вжимается. — А ты, блять, будь добр объясни, какого хуя? — Мы тут Мег… Дальше все срабатывает чисто на рефлексах. Он краем глаза замечает движение с боку и стойку уёбскую тоже. Прилетает больше по уху, чем в челюсть, но удар прямо с силой. Опрокинуть это позорище с первого раза только не выходит. Длинный и тощий, пацан как дворовая шавка рычит и брыкается под мешанину голосов. В которой почему-то ещё звучит ультразвук крика рыжей. — Мегуми, бл… да хватит, это дядя Юджи! Звучит это, когда шпала лежит лицом в луже, подтирая кровавые сопли. Хорош защитник, будь Рёмен не готовым к таким приколам, огреб бы знатно. Шпала булькает в лужу злые слова, пока суета вокруг продолжается. Фонарь мажет оранжевым по чужой куртке, а Сукуна вылавливает усталым взглядом цветущие ссадины и кровоподтеки на шее и сбитых костяшках. — Это Мегc, — виноватые интонации нассавшего в углу щенка. — Он на боях подрабатывает, а мы поддержать… пришли. Мегс уже на ногах, злобно пялится изумрудом глаз куда-то за черепную коробку. Из преград между ними, Кугисаки, да сопляк. Рёмен думает, кинется. Похуй на все, этот драчливый. За оскорбленную честь, может еще в лицо харкнет. Он таких видел в зале. Молодые, ранние, злющие на себя и мир. Там саморазрушение — несущая конструкция. Вынь эту опору, и все рассыпется карточным домиком. — Не пырь так злобно, — ухо побаливает. Не критично. На его соревнованиях намного сильнее прикладывают, тут просто неприятно, что сопляк выебнулся.— И губы подо… Шпала сплевывает слюну под ноги. — В универе увидимся, — расплывчатое прощание и руки в карманы. Полный игнор на закуску. Смешная собака. Сукуна провожает острые плечи взглядом в темноте, пока ребятня неловко обменивается крошками реплик. — Чего встали? В тачку оба, живо, — день пиздень. И собака еще эта… // Собака во второй раз мелькает сутулой фигурой рядом с сопляком недели через две. У Сукуны сушка перед финальным взвешиванием и определением в весовую категорию. Тренер воет белугой, что нихуя они не успевают. Аутфайтинг, UFC, бесконечные приемы, вереница шоу, софитов и вылетов в другие страны. И… тренировки, тренировки, тренировки. От зала тошнит до степени тянет блевать уже на подходе. Только первое место и денежные призы сами себя не завоюют. — Всегда его пасете, когда не тренируетесь? — в пальто, цивильненький. Правда, с синяком на симпотном личике. Сукуна глотает насмешку. — Я сказал что-то смешное? — Выебываешься и лаешь забавно, — глоток из бутылки воды и мятная жвачка в подарок. — А так нихера смешного, шкет. Брови хмурит, забияка. Сукуне интересно, вот эта шпала на ринге подпольного поприща хоть зарабатывает что или просто мазохист? — Вы на вопрос не ответили. — Я и не обязан, — сопляк радостно виляя хвостом несется к ним с кофе. Если не будешь тянуть его на дно помойной ямы, где сам торчишь, даже разрешу поспать у нас на коврике в прихожей. Тасманский дьявол внутри пацаненка в секунду заводится. Челюсть сжимает и смотрит в упор, будто в глотку вот-вот вцепится. — Если хочешь пиздиться, Грустные глазки, найди свою весовую категорию, — слова тонут в топоте ласт Юджи. // — Ты же не забил Мегуми стрелку? У Сукуны уходит непростительно много времени для того, чтобы вспомнить, кто, блять, такая Мегуми. Это потом волны осознания напоминают, что это выебистая драчливая шпала из выгребной ямы подпола. У Сукуны к таким нет уважения. Бывал там, плавал на донных отложениях, помнит, что значит без правил со всем и как народ там сдохнуть может за милую душу, только ради мифических бабок в карман, что урезают по своему желанию организаторы. Пацан сломается быстрее, чем заработает хоть… — Одзи… — Хуёдзи, — от кастрюли с белковым хрючевом поднимается сытный пар. — Не трону я его. Только ты больше не шляйся по подворотням, и тогда точно мирно заживем. — Он нормальный, правда. Сукуна верит. Только слезы на глазах сопляка видеть не хочет, когда его "нормальный" сгорит, как спичка после очередного месива. Взвешивание послезавтра. // Судьба сволочно намекает, что от псины он не избавится. Потому что на своем диване он обнаруживает это недоразумение сразу по прилету с боя. Справедливости ради, даже не сразу понимает, что не так. Тот дрыхнет на коленях рыжей, будто так и надо, пока Юджи пырит в экран плазмы и что-то комментирует касательно очередной дерьмо-франшизы. На столе стынет ужин чемпиона из чипсов, начос, хилой закуски и пиццы с колой. Псина на чужих коленях бледный, но в этот раз без синяков на милом личике. Вот когда лежит так зубами к стенке, даже не такой выбешивающий. Ладонь Нобары зарывается в темные патлы, осторожно массирует тяжелую голову. И откуда столько трепета в девчонке, что однажды расфигачила парту о чужую спину? Может, они с псинкой на агрессивных движениях и сошлись, мысли цепляются вереницей друг за друга. Не важно. Сегодня в приоритете только душ и кусок чего-то в пустой желудок. Локоть паскудно побаливает, индонезийский урод двинул с такой силой, что травма могла быть и не за горами. Мазь, врачи, прочая лабуда. Все завтра. Усталость тянет плечи. Халф-кик еще до ума довести, в записи не особо заметно, Сукуна пересматривал ее весь полет, но… он лажает. Скорости маловато, и сила удара была дрянь. Он мог вывести того парня из строя быстрее. Поток мыслей остается в сливе душевой, пока мелочь на первом этаже запускают очередное низкопробное кинцо. // — Мне кажется, мы не с того начали, — а мышцы-то у парня есть, все не так дерьмово. Майка сопляка висит на нем ни как на огородном пугале. Шесть утра, на кухне только подсветка работает, да кофемашина, что предсмертными хрипами выплевывает заветную дозу кофеина в кружку. Псинка потирает шею. Не взведенный будто курок пистолета, как отпустило что-то. Стоит нелепый и помятый, в чужих шмотках, посреди кухни. Глазища эти огромные еще, в душу смотрят. Сукуна паскудно мажет взглядом по острым коленкам. Реально не с того начали. Мог бы уже не лялякать, а прессануть до мокрых глаз и красных щек. Он раньше любил это дело. Этот может и не так легко поведется, но… высокий, жилистый. Ему колено между ног вклинить и нашептывать всякую дребедень, пока пацан не взвоет. Мысль зловонно остается гнить на дне черепной коробки. Шесть утра, бога ради. — Извиняться пришел? — Да, — прямой как струна. — Было грубо с моей стороны… Все, что я говорил. И тон такой… опасно заискивающий. Рёмен щурит глаза и мажет взглядом по тому, как псинка себя ломает. Не искренне, но с подтекстом. — Если что-то надо, проси прямо или пиздуй, — коротко и по делу. Ресницы густые, как у девки. Можно провести большим пальцем по ним. Щекотно, наверное. — Так видно, что что-то надо? — горькая улыбка, как шоколад без сахара. Волчок жмется бедром к столешнице.— Научите флай-амбру. Я в долгу не останусь. А. Блять. Вот оно что… Смех распирает грудину. Зарождающееся красное море рассвета на горизонте, тонкая полоса зарева. И мальчишка в неровном освещении. Крыска помойная. Тебя ж переломит быстрее, чем ноги на шею противнику закинешь. — Не за бесплатно, — с нажимом. — Могу деньгами, могу чем-то еще отдать… — Чем-то еще? — пальцы показушно цепляют край чужой футболки. С намеком. Жирным таким. Может, опять заведется как тасманский дьявол, а может, обидится и съебет в закат. Сукуну чужие чувства не особо заботят в этом плане.— Чем, Мегуми? Он видит, как опасно раздуваются ноздри и как пацан сжимает кулаки. Как держит сам себя за поводок. Дурак, одним словом, но старается. — Чем хотите, — реально упертый. Сдался тебе флай? — Мне для боев. Дурак. Страшный дурак. Сукуна пережевывает кости разочарования, отпуская край футболки. Кофе стынет, завтрак еще нормальный готовить, а не разбираться с малолеткой, у которой дерьмо на палочке вместо мозгов. Жалость — опасное чувство. Влечет сострадание, а сострадание — слабость. Нужно ему такое счастье? Пацан выжидающе смотрит. Ну смотри… — Завтра дела есть? — хоть поглядит на него в деле. Уже хорошая стратегия. Пацан опасливо кивает. — Только универ утром, после трех свободен. После трех. Сгодится. — Приезжай сюда к половине четвертого, — если мальчишка дерется, как уличная шпана, то хуй в ладошку и путь в дорожку. Если есть хоть зачатки техники, будет ему не только флай-амбра. — Не ссы. На лопатки уложу нежно. Напряжение растворяется в воздухе, вместе с чужим недоверием. Считывает мальчишка все верно и даже лучше. Наверху слышно, как рыжая активно обсуждает с кем-то по телефону вчерашний киномарафон. // Он ему кого-то напоминает, только Сукуна в толк не может взять, кого. Разрез глаз, подбородок, патлы эти. Память водит за нос, а Мегуми не стремится приоткрывать завесу всем любопытным. Фамилия стандартная, без выебонов. Если верить сопляку, живет в хреноленде на отшибе, квартира дешманская, но доставшаяся от непутвого папаши. В качестве извинений. На, мол, дитятко, распишись и получи за… За хуй пойми что, если честно. У парня явно судьба не сахар, раз он в подпол сунулся. Чужая душа и история — мрак и потемки. — Он хороший. Реально, как про щенка. В кармане сиги, припрятанные на черный день. Тренер выл белугой, когда первый раз как школьника спалил. Ворчал еще неделю, потом смирился со строгим наказом: хотя бы не так часто. Ну не так часто. Просто по возможности. Рёмен созерцает картину, как шкет перемахивает через забор частной территории, ловко перекинув сначала рюкзак, потом себя… /конечно, телефон и дверные замки придумали идиоты/ — Если уебал маргаритки, сажать будешь новые! Длинные ноги что-то орет в ответ. // Тхэквондист. Сукуна понимает по стойке и бэк-кикам. Пацан из доджангов не вылезал и по нему чувствуется. Смесь варварская, конечно. Похватал приемов там и тут, а борьба как у кота подзаборного. Если вытравить всю грязь, то останется золото, из которого лепи в будущего чемпиона. Мальчишка летит на маты в тренировочном зале только в путь. Но выносливый же чертяга. — Почему в локоть не бьешь? — очевидно ж. Мог бы и попытаться сыграть грязно для порядку. Может же, наверняка. Сукуна подставлялся, довольно небрежно и показушно. Псинка, как в глаза долбится. Только пялится грустными глазищами русской борзой и пыхтит. — Это не честно. Вдруг у Вас… — Не вы-кай, мы не в школе, — стирая грани скипидаром, бросает Рёмен. — Я не тренер и не мастер. Стойка хорошая и удары тоже. Махи вывозишь только за счет своих ласт длинных. Можно и скорректировать. Он улавливает краем глаза. Как напрягаются мышцы перед рывком, как в хорошенькой голове проносится миллион сценариев, и пацан решает остановиться на очевидном. Не думает, а действует. Кидается в бой с рвением дикой кошки. И махи свободнее, ловит каждое слово, старается адаптировать, взмокший весь, красный. И упертый, как тот, кто не знает о проигрышах нихрена. Сукуне с ним только танцевать и изводить. Но его противники на ринге дна наверняка грязь и хлебают. — Плавность движений, ты не сосредоточен, — слова намеренно колют по ребрам.— Сильнее, ну! Бьешь, как ребенок. Сжатые кулаки, оскал. Злоба, которую легко обернуть против него самого. Не весовая категория Сукуны. Мальчишку можно на руки подхватить в моменте и уложить. Он так и делает. Даже не напрягаясь, садится сверху, фиксируя ладони и наблюдая за внутренней борьбой. Обида затмевает язвительную холодность и показушную взрослость. И вправду, как ребенок. Уголки губ аж побаливать от улыбки начинают. В грамотные руки его, да в большой спорт. Мечта. Но такая, с придурью. — Плохо, да? — сам себя сожрал заранее? Зря. Работать есть с чем. А этот уже нос сразу повесил. — Ну не совсем дерьмо, — отпуская одну руку и щелкая Мегуми по носу, тянет гласные Сукуна.— В UFC попадешь навряд ли, но мог бы попытаться. Длинные ноги морщится, так, что между бровей залегает неглубокая складка. — Флай-амбру. В… ты обещал. — Обещал, — эхом вторит собственный голос. — Толк от тебя есть. Приходить будешь пару раз в неделю, буду обучать ему и не только. Тот становится серьезным в моменте, даже чересчур, и кивает как балванчик. Наверняка, когда только учился тхэквондо, за учителем шлялся будто за мамой-уткой, выспрашивая новые приемы. Воображение подрисовывает Мегуми Фушигуро в раскрытом на груди тобоке и как резво он прыгает и скачет лягушонком в каком-нибудь доджанге. — Сколько? — ну приплыли. Рёмен отстраняется, поднимаясь на ноги. Привычка долго не валяться на матах. А то те начинают казаться даже чересчур соблазнительными, чтоб задремать на них. Псинка глядит на него яблочной зеленью. — Телом отплатишь, — шутка скользит между ними топорно. — В зале, где тренить будем, прибирешься после нас и все. Хорош. Бабок с тебя трясти дело последнее. Звук ущемленной гордости отдает скрежетом дверных петель по нервам. // Он старательный. Отмечают все, кому не лень. Взгляды цепкие, внимательные, врезаются в острые лопатки. Новички откровенно засматриваются, пока волчок скачет по рингу. Повторяет движения, учится держать себя в руках. Учится управлять своим телом как правильно. Глина. Лепи что душе угодно. Его тренер подлавливает на одном из таких импровизированных занятий. Шепотки слухов сами ползут. Ну да. Звезда ММА тренирует какого-то парня. — Растишь замену или противника? Вытаскиваю из ямы, как когда-то вытащили меня, — устало звучит в голове. Микс из собственной соковыжималки силовых, отработки ударов, а теперь еще и малец. Шорты от тренировки к тренировки становятся все короче… Сукуна сначала и значения не придает, только отмечает подкаченные икроножные, потом трицепсы, бедра и колени эти трогательные. За них взгляд цепляется все чаще и чаще. Доходит до него, что это неумелая попытка во флирт, когда парень начинает таскать ему кофе. Когда зависает дольше положенного, когда выворачивает себя наизнанку, отрабатывая все до совершенства. — Устал, боец? — Могу еще, — и его «еще», загнанное в край, такое, что слезы лить можно. Сукуне было бы смешно, не будь реальность сукой. Сам же не раз задумывался. Но одно дело фантазия, ленивая такая, где это недоразумение за двадцать с походкой олененка Бэмби неумело катит к нему задницу… Другое — осознавать, что это в прямом эфире жизни происходит. «Еще». Звучит набатом в голове, Рёмен следит за рингом. Отработки эти бесконечные, выделяющиеся мышцы, жилы. Сколько тянешь на себе, пацан? «Еще». — Не позовешь на бой к себе? — Ты ж не любишь такие места, — не вопрос, констатация факта. Мегуми тормозит, прикрывая глаза и стирая ладонью пот. — С чего вдруг? — Тест-драйв, — и в синяках он давно не появляется. Может, уклоняться научился. А может, реже стал появляться в яме, чтобы немного сил на их тренировки подкопить. Пацан прыгает в боксерской стойке, перчаток не хватает. /Сукуна когда-то давно тоже таким был. Бокс был славной перспективой…/ Интересно посмотреть на него, вот как с другими. Каким он будет… как и что почерпнул. Как дерется Тасманский дьявол, когда знает, кто на него смотрит. Грязный прием, некрасивый, а Сукуну тянет. Мальчишка ж очаровательно на все сто выложится. Проект, как никак. И Сукуна знает, ему не откажут. Мальчишка помнется, но позовет в клоповник. Может, просто, не сейчас. — Бой в субботу, если ты не занят… — Не занят, — палец поддевает край красного короткого безобразия, а чужие уши смешно идут сигнальными пятнами. Такой очевидный и весь на ладони. Смотреть можно, трогать нельзя. Сукуну пробирает на смех, тот выедает ребра и заставляет сердце чаще биться. Ну же, парень. Не кисни. — Клетка работает с девяти, — горстка слов, будто Рёмен не знает, как это происходит. Чудной такой. — Только в первых рядах не стой. — Не позорить тебя? Как я могу, — россыпь звездного смеха в горле, колет стенки гортани и обжигает до слез. Что же ты делаешь, мальчик-собака, что же ты… // … делаешь. Он дышит. Дышит. На ринге. Клетка его будто снять слой брони вынуждает. Мегуми в бою весь из себя клинок, только пляшет сам по себе. Уворачивается, бьет наотмашь. Живет, загорается и не подставляется. Глина, нет — голем, слепленный из грязи и множества техник. Многоликий как бог. В груди что-то скребет. Зависть? Осознание? Молчаливое сравнение? Что это? Халф-кик, замах, кик-бек… поворот. Он бьет, замахивается. Ноги от ушей, ими рубит скорее, как топорами. Сияет, как кровавый ангел, расплываясь в улыбке безумца. Поклонник культа насилия, горящий боем, как горят многие бойцы на профессиональных рингах. Сукуна и сам так же пылает. Сам входит в этот бесконечный поток. Один противник, второй, пока не сломается. Пока не сгорит. А он не сгорит… Рёмен проглатывает слабый стон застрявший из груди. // — Ты воняешь, пацан, — мальчишке тычется лбом выемку ключиц, комкая в узловатых пальцах край темной толстовки. Воняет потом, кровью, адреналином. Варварское сочетание разбавленное тонким шлейфом дезодоранта. В кармане смятые купюры, а сам Мегуми струна. Касание к плечам, попытка унять внутреннюю бурю. Его почти потряхивает. — Я поеду, — шепот тонет во тьме переулка, он пытается отстраниться, но только пытается. — Мне до метро и… — Пошли в тачку, — пальцы ложатся/ поверх дрожащих рук. Заземлить бы его. — Подлатаю, отоспишься в гостевой. Промозгло… Ужасно промозгло. Ветер облизывает жар. — Поехали, Длинные ноги. Как бездомыша к себе заманивать, подойди поближе, за ухом почешу, теплую койку отдам и себя в придачу, лишь приди, большего не надо. Сукуна паскудно надеется, что не вмазался в пацана по самые помидоры. Но об этом он подумает позже, гораздо позже. Разбитая губа, кровоподтек и пар выдыха оседающий в ладонях. Мысленно, Рёмен стирает эти разводы, держит зрительный контакт. Мысленно, они уже в тачке, мчатся домой. Мысленно… — Только отосплюсь? — пробный камень, круги по воде, слабая доля настоящего заигрывания. В темноте, пока не видно, такой смелый. То ли все еще на адреналиновом приходе, то ли наконец разрешает себе высунуться из той ямы в которой торчит хренову тучу лет. Первая тяжелая капля дождя падает мальчишке на нос. Мегуми — сплошь загорающиеся искры интереса. — Хочешь награды? — попроси. Сукуна думает, что не откажет. Знает, что стоит цепи ослабнуть, сожрет Длинные ноги, уткнется носом в тощую грудину, выест органы до основания, оставив кости на показ. Вылижет и превратит в несуразную лужу. Если совсем отпустить хваленый самоконтроль может прямо в тачке, на заднем сидении… — Хочу. Иногда, с ним проще, чем кажется. // Он тихий. До звона в ушах… трогательно торчащие кости, что проглядывают сквозь пергамент кожи. Сукуна лениво вылизывает оголенную шею, ловя рваное дыхание. — Можешь быть громче… Соскальзывающая нога, смятый резиновый коврик, что сложился гармошкой под старыми конверсами. Удобнее было бы дома, но… Поцелуй расцветает отпечатком на молочной белизне. К утру на груди не останется живого места, а скрыть все можно будет только футболкой. Да подлиннее желательно. Пальцы дрожащие, мажут вниманием по ширинке, пацан возится слишком долго с ремнем и расстегнув кое-как просовывает руку под белье, дразня основание неумелой лаской. — Посмелее, он не кусается, — смешок застывает в воздухе, а Мегуми поддается вперед, цепляя острым клычком край губы. — Зараза… В зелени топких болот мерцает веселье. — Зато я кусаюсь, — слова, слова, слова. Пекут на коже, остаются на скулах румянцем. Слова. Пацан ведет ладонь вдоль всей длинны, блаженно прикрывая глаза, будто дрочет самому себе. // — Почему ты не хочешь в большой спорт? — Просто не хочу, — железобетонная стена упорства. — Мне не нравится внимание. — Ты прыгаешь в прикиде эмо-твинка в клетке под ор кучи обезьян, — попизди кому-то другому. — Подумай над ответом еще раз. — Я просто не хочу, — солнце остается рассеянным мазком на его скуле. Кровоподтек на шее и сбитые костяшки. — Мы можем это не обсуждать. Это не вопрос. В трусах, всклокоченный и сонный. Мегуми смотрит рассеянно на стол, на Сукуну, потирая шею, пытаясь размазать следы прошлой ночи, будто лиловый сойдет краской если достаточно потереть губкой… пацан ты хоть не прячься. За длинными ресницами особо не уйдешь от ответа. — Если я скажу, что не хочу пересекаться с кое-кем, это сойдет за ответ? Лучше, чем ничего. // О. Он вмазался по самые яйца. Сукуна понимает это на стадии, когда эта бешеная русская борзая пускает кровавую пену ему в ладошку во-второй раз. Чудесный мать его вторник, хмурый ублюдский октябрь. Крипатура после зала и мальчишка, что пялит на него заплывшим глазом. Второй — кривой расфокус, нет нистагма, значит можно отметать сотрясение. Но медик из Сукуны настолько же хуевый, как и ролевая модель поведения. — Мне б до ванной, — пальцы холодные, только с мороза. Мегуми шмыгает носом и стягивает шарф. Что-то внутри, злое, тревожное, темное, почти ожидает увидеть раскуроченную в мясо грудную клетку, с ребрами наружу и пульсирующими напоказ органами. Пиздюк проболтался, что Мегуми как-то раз, чуть не вскрыли брюхо прямо в клетке. И нужен тебе такой атракцион, малой? — Давай, неваляшка, — ладони ныряют под тонкий пуховик. Не пацан, а капуста на ножках. Пахнет гнилыми опавшими листьями и металлом. Он бросает через плечо: а знаешь, флай-амбар… у меня получилось. Язык ломается, заплетается. Слова — несусветная чушь. Пацан, бога ради, просто не блюй легкими и не упади носом в ковер. Остальное по возможности. Роскошный максимум на сегодня, чтоб на руках не двинул кони студент. Футболка вся и та в кровищи, а Зеленые глазки осоловело моргает, тычется холодным носом в шею. — Я руки задрать не могу. Ну приплыли. Рентген ощупыванием тоже не мера, но что поделать. Фушигуро может выдать базу, упрется рогом и скажет, мол, никакой больнички. Можно вот так? Вот так, это в чужой хате и под присмотром. Наверняка сопляк пережил пару десятков таких чужих приходов из неоткуда. Мегуми Фушигуро просто умеет удивлять. Плечо выпало из сустава. Песня. С припевом. — Футболку разрежу, — констатация факта. — Только не скули, что новая. Кривая ухмылка, белые зубы в розовых разводах. Мальчишка пошатывается, но идет сам до уборной, где и падает горой костей на край ванной. Развалюха. Дунь, плюнь, от жил и костей нихуя не останется. Сукуна видел, как таких ломают на рингах. Только этого хуй что сломает. Мегуми удила судьбы держит так, что только с костями этими и вырывать. — Да не, — свет делает все хуже. Среди кремовой керамики, темное несуразное пятно в грязных тряпках выглядит нелепо. Фушигуро и сам по себе сейчас сплошная умора и позорище. Спрашивать про «выиграл или нет», тупо и бесполезно. Выиграл. Еще и леща в довесок дал, чтоб бабки отбить. — Это от Тоджи. Загадочный Тоджи. Мутное сырое пятно прошлого. Тоджи то, Тоджи сё. Скоп проблем из-за него. Сукуна паскудно думает, наверняка, бывший. — Джинсы? — огрызок предложения воняет тухлятиной. Сукуна и рад бы забраться парню в трусы, только обстоятельства такие себе. — Сам справишься, эмо-бой, или стянуть с тебя штанишки? — Давай после третьего свидания? «А это, блять, какое?» — хочется уточнить прямо в лицо. Но смех плещется в зелени радужки. Насмешка — там гавань, теплые ветра. Пацан и так к нему ближе некуда. Пальцы цепляют круглую пуговицу пояса джинс… // — Я, кстати, думал пошутить про конфетно-букетный, — в массе что ли опять потерял? Лопатки, как у глисты торчат. — И что раздеваюсь толь… — После третьего свидания, малец? — вот и круг диалога замкнулся. По башке дурной и бедовой, пацану, видимо, неплохо прилетело. Третье у них в зале было. Да и в койке не первый раз, не понятно чего выпендривается. Мегуми угукает и тает под ладонями. Смешной такой, красивый. Вода в ванной хоть больше отливает кровавыми разводами, Пацан отмокает, то к борту боком жмется, то к рукам. Собака без привязи. Ладони теряется во влаге темных перышек волос. Жил бы ты нормально, шкет. Цены б тебе не было. Пошел бы учиться, блистать на настоящих рингах, а не вот эта все херня. Сукуна сегодня не в настроении гундеть. Губка проходится ниже, старается не задевать места с багровыми синяками напоказ. Уровень воды то поднимается, то опускается. Колышется — вперед-назад морем разливанным. Мочалка замирает у бедер, те тоже синие, будто по ним пинали. Мегуми прикрывает глаза и облокачивается спиной о холодный борт. Ведет тазом. Напряжение которое не скрыть, сам подставляется и… Оу. Серьезно? Сукуна уводит губку к ногам, пряча искреннее веселье в уголках губ. Разочарованный вздох, тонет в плеске воды. Прости, замухрыш, на отбитый стейк прожарки медиум — не стоит. А пацан взведенный, как курок. В боевой готовности, только тронь рассыпется. Вода и не думает ничего скрывать, как и он сам. — А как… — Что, парень? — бритва у горла, искры улыбки. — Пока выглядишь так и стонешь от боли, никаких сексов. Постельный покой. — Ну я могу просто полежать, — уклончивый ответ, разведенные в сторону острые коленки. Сукуна мажет вниманием по темным завиткам на лобке и как пацан буквально клянчит внимания. Жаждуший, готовый. Разве что не умоляющий взять его здесь и сейчас. — Могу предложить только руку помощи, — большой палец играется с щелочкой уретры, пока Длинные ноги неловко прикусывает губу и закрывает глаза. — Но это если кое-кто будет послушным и не будет двигаться. Зелень — молодая трава, очарование вспыхивающее меж полу-прикрытых век. Рёмен тянется вперед оставляя смазанный поцелуй на скуле, чуть ниже расплывающегося пятна синяка. — Расслабься, болезный. И получай удовольствие. // Он изводит его не так долго, как хотелось бы. В фантазиях, Мегуми принимает его по основание, хрипит и корчится поскуливая от переизбытка чувств. Теплые пальцы, смятая подушка. Его бы укатать, прям по хорошему, как после боя, пусть снимет напряжение, что застыло на подкорке. Рука оттягивает крайнюю плоть, а вода переливается за край стоит уделить немного внимания яичкам. — Может растянуть тебя, м? — шепотом на ухо, поджигая керосин моря, тянет на грани слышимости Сукуна. — На пару пальцев, тебе ж и этого достаточно будет. Не будет. Он привык брать от процесса все. Сукуна видит. И чувствует. Знает. Особенно в моменте, когда пацан замирает, выгибаясь дугой до хруста костей. Лесенка ребер под бледной кожей, напряженные соски и семя, что смывается водой в мутных розовых разводах. — Буду в норме, как раз и растянешь. Кусается еще. Рёмен мажет почти невинным поцелуем по разбитым губам. // Одна весовая категория с Зенином. Наойя выскочил на ринг будто из бездны какой-то. Нет, у Зенинов и раньше были толковые бойцы, папашка его на ринге больше десяти лет провел, пока не начал ломать кости только в путь, но… За всем эти был какой-то непробиваемый слой льда и вечной мерзлоты, где можно раскопать инфернальную вирусную болячку. Смотря в чужую насмешливую рожу Сукуна понял что так напрягало с самого начала. Подбородок этот, разрез глаз, комплекция. Он читает между строк осколки послания родословной. То, что прячется от глаз. «Не хочу кое с кем пересекаться». Кое с кем. С семьей? С теми, кто отрекся и выгнал? Или с теми, что мечтают и тебя сломать перешивая под семейное дело. Шарнирная куколка под опекой клана. Кивай да лялякает то, что приказывают, много ума для этого не надо. Ну Фушигуро-то не такой. Строптивый. Своевольный. Свободный, одним словом. Не скованный обязательством выигрыша и концепцией: все или ничего. Наоей Зенину не светит ничего. Сукуна скалится ему из другого угла ринга. // Этот… играет грязно. Зенины все как псины или это приобретенное на ринге? Вопрос рассыпается в мареве кровавой зари, в носу неприятно хлюпает. Сильно проехался и локоть еще этот блядский. Софиты ослепляют, жгут что-то абсолютно нечеловеческое внутри. Загорись и сорвись. Загорись. «Не хочу пересекаться кое с кем.» О, малыш. Не пересечешься еще скоро. Звук с которым падает чужое тело на пол и неестественное положение челюсти. Рука болит, печет адским пламенем… но это. Это того стоит на миллиард процентов. Во рту растекается теплый привкус металла и собственной победы. Костяшки стягивает немного, да и нос, наверняка сейчас выглядит не очень. Камера черным оком объектива пялит ему прямо в лицо. Воздушный поцелуй уходит в никуда… /а может доходит до того самого единственного зрителя/ Обратный отсчет, пока чужая тушка не поднимется с пола режет мозг бензопилой. // — Так заметно, да? Пизда, пацан. Можно было бы предупредить, а тут как сюрприз. Сукуна не спорит, пазл у него сложился красиво и на место многие факты встали. Осталось еще разобраться в паре моментов для полноты картины, но это мелочи. — У вас разрез глаз и челюсть, как под копирку, у всех. Если в зенки долбиться, то не видно вообще, — Фушигуро потирает шею и садится рядом. Юджи на дополнительных, рыжая рассосалась вместе с какой-то из подружек по магазинам. Количество студенческой концентрации в доме свелось до одних Грустных глазок. — Одного не пойму, семейка своеобразная, это да. Пиздиться тебя кто учил? — Тоджи, — короткий мутный ответ, кусок прошлого, что явно начинает попахивать далеко не любовной драмой, а очень даже семейной. Рёмен помогать не собирается, тянуть клещами все из чужой груди — тоже. Цветочек и сам неплохо может раскрыться без посторонней помощи. — Это отец мой. История банальная, как все на белом свете, где существует порочный круг ссанины и говна. Папашка, который послал семью нахрен, наебав перед этим на полтора ляма тем, что продаст сына семейному клану, как будущего чемпиона. Все красиво тянулось денежным потоком, пока батя не двинул кони на ринге. Тромб, в сочетании с множественными бывшими травмами головы. Удивительно, что старик продержался так долго. — У Зенинов условие, — Длинные ноги тычется башкой под бок. — Я возвращаю тот долг, как умею. А если сунусь на ринг и проиграю кому-то из профессиональной семейки просто становлюсь их клановым золотым ребенком. А я продую… Ого. Это что? Признание, что горящий человек чего-то не может? — Воняешь слабостью. — Это здравое звено. Лучше отдать долг с подпольных денег, чем… ну все что угодно. Я такие бабки за раз верну, если на диализ сяду продав обе почки. Малыш, но я то лучше, чем пожизненный диализ… — А если выиграешь? Нервное пожатие плеч. Мол, что значит это ваше «если». — Простят долг, — только звучит это так неуверенно, что хоть вешайся. — Денег от тебя не возьму. — Ты не настолько хорошо сосешь для таких вложений, — мальчишка пинает бедро стопою и прячет лицо в крупных ладонях. Смотрит сквозь прорехи пальцев. Снова этот очаровательный игривый взгляд. После истории про семейку, настроение самое то. — А если кто-то выучит тебя побеждать их? Неопределенность звука застывшего в горле. Мегуми рассыпается по поверхности дивана, лениво ворочая слова на кончике языка, по итогу говорит ровным счетом нихрена. — Пацан. — Я не ебу, — чуть подумав добавляет. — И не хочу втягивать тебя. Расстроить его что ли Сукуну втягивать уже не надо, он сам тут корни пустит. Он втянут, уже. Как минимум с момента, когда понял что парень не безнадежен. Как максимум, когда полноценно разложил его на кровати. Он видит осторожный взгляд сопляка в спину и точно знает, что пацаны между собой все перетерли. Чего стоит это осторожное: будь с ним ласковее. Ласковее. Вот вытряхнуть этот пласт неуверенности… Как мальчишка, который с таким рвением полез драться с ним чтобы выучить чертов флай, сейчас сыкует пойти побыть Скоттом Пилигриммом и дать леща. Только не бывшим своей девушки, а собственным родственникам. — Я уже втянут, не неси чепухи, — усталость сковывает запястье. — Ты раздаешь пиздюлей в клетке противникам покруче твоего… кто он блять тебе, дяде? В чем проблема навалять тем… — Во мне нет столько сил. Есть малыш, ты просто пока не понял. Сукуна хмыкает стискивая в пальцах лодыжку. — Тем более помимо Наойи есть еще родственники, которые сейчас являются звездами UFC. Сукуна знает, там разбор полетов будет даже коротковат, техника то у всех одинаковая. На раз два, поглядеть и прогнать пару разочков на тренировке, чтобы рычагом опрокинуть. Бога ради, малыш, ты… — Шкет… Мегуми вздыхает со вселенским отчаянием. — Хочешь всю жизнь так? Бояться и прятаться со своим «недостаточно»? — слова без ножа режут. — Ты способный и талантливый. Тебя еще полгода поднатаскать и меня на лопатки сможешь укладывать. — Когда уложу, тогда и поговорим, — попытка отмахнуться проходит по касательный, а Рёмен тащит пацана на себя, буквально вынуждая того сесть к нему на колени. Фушигуро фырчит недовольной кошкой. — Считаешь, что я слабее твоей семейки? — Считаю, что если выиграю тебя смогу выиграть кого угодно, — пиздабол. Сукуна тянет губы в улыбке. Правда, парень, тебе б дерьмецо из башки вытрясти и цены не будет. — Значит пообещай, что выйдешь, как мой ученик в большой спорт. Как только уложишь на лопатки, — ладонь ныряет под широкую футболку, тискает выступ ребер и косые мышцы. — Жалеть не буду. Носом в маты летать будешь стабильно, гарантирую. Бутылочный изумруд радужки теплеет, обращаясь в отлив моря. — Хорошо. Обещаю. Короткий поцелуй в уголок губ, чудится закреплением сделки.