Падать — так в бездну

      Блядушник.       Хелель не знает, что здесь делает, и не помнит, как тут оказался. Музыка орёт, оглушая и пытаясь перебить свору мыслей, бьющихся глубоко в голове; он вливает в себя горечь за горечью, обжигая горло, но не чувствует этого. Ничего не чувствует. Смотрит в собственное отражение в гладком бокале, мерцающее в свете потолочных вырвиглазных ламп, а видит его.       — Душа моя, — ухмыляется Хелель и закусывает нижнюю губу.       Его душа. Его сердце. Его всё.       Сукин сын.       Хелель тоже тот ещё сукин сын — мать-то у них одна; а жаль, потому что в ином случае было бы гораздо проще. Не так болезненно. Но именно на этой маленькой детали строится весь его мир, так как он полностью уверен, что имеет все права на него. И это ничто не сможет изменить.       Принять — просто.       Просто — смириться.       Хелель принял всё и ещё небольшую тележку сверху для полноты картины, а он…       Блять.       Хелель осушает свой бокал одним глотком; сбоку к нему прижимается нечто, что даже человеком он бы не назвал — что-то полуголое, с блядской улыбкой и таким же блядским голосом. «Познакомимся, милый»? Он смиряет наглую девицу пустым взглядом и едва заметно морщит нос. Строит из себя глухого дурака, по случайному стечению обстоятельств оказавшегося в клубе, отстраняется, будто обжёгшись, а затем слезает с барного стула и, несмотря на количество выпитого, даже не шатается, когда идёт на выход.       На улице свежо. Отрезвляет.       Сейчас он заявится домой — в проклятую башню изо льда и стекла, а он будет отчитывать его как ребёнка.       Сукин сын.       Мальчик, которому с рождения засунули в рот золотую ложку только потому, что он соизволил вылезти на свет из матери на несколько минут раньше.       Мальчик, которому всё и вся давалось по первому зову, лишь бы заткнулся.       Мальчик, который унаследовал империю отца после «трагической» кончины того, и решил, что может играть в бога.       Придурок.       Хелель ненавидит его. Ненавидит так сильно, что не понимает, как эта ненависть могла вырасти из любви. Да и в самом ли деле это ненависть? Это вдалеке от него рассуждать просто. Или это говорит за разум алкоголь?       А наедине…       Он не помнит, как добрался до сраной башни; только как уселся на пол в лифте, пока тот медленно мчался на самую вершину, в пентхаус. И абсолютно забывает всё остальное, когда его буквально вытягивают из лифта. Голова пустая, перед глазами всё плывёт, но стоит только лишь увидеть расплавленное золото напротив, как алкогольный дурман моментально спадает, и Хелель замирает, переставая дышать.       Блять.       — Ты позоришь семью, Хелель, — тихо и вкрадчиво шипят ему в лицо, чтобы слова наверняка добрались до опьянённого разума.       Идиот.       Присмотрелся бы лучше — понял бы, что Хелель пьян совсем не от выпитого в клубе.       И семьи у них никакой нет. Уже давно.       Отец мёртв. Мать мертва.       Остались только два осколка разбитого при рождении зеркала — один острее другого.       — Когда ты станешь вести себя хоть немного ответственнее?!       Хелель не отвечает, а только лишь смотрит в глаза с расплавленным в них золотом, и хочет утонуть. И улыбается. Его душа ждала его всю ночь, пока он, как заблудшая овечка, найдёт дорогу до дома. Как мило.       Или…       Было бы мило, не будь оно всё так лицемерно.       Его сердце не заботится ни о чём, кроме своего собственного имиджа, и близнец, прожигающий свою жизнь по клубам в каких-то сраных подворотнях, не способствует укреплению его статуса.       Хелель всегда был нежеланен; сначала родителями, затем — им. Второй ребёнок, слабый при рождении, не оправдывающий отцовских ожиданий, он стал намного сильнее и хитрее всей своей семьи вместе взятой. Вот только он никогда не хотел затмить Солнце, и если ему судьбой было предопределено всю жизнь находиться в его тени, то так тому и быть. Он принял это. Смирился. Но только в одном случае.       — Иди ко мне, — шепчет он, растягивая губы в насмешливой улыбке.       Навуходоносор противится, вырывается, шипит — изнеженный мальчик слишком слаб, чтобы сопротивляться тому, кто учился держать Солнце в своих руках, не обжигаясь и не боясь ослепнуть.       Потому что только так — правильно.       Правильно — это когда тень поглощает свой источник света, доказывая, что тьма первична.       — Пусти, — выдыхает Навуходоносор и пытается вырваться, но ничего не может сделать.       Он всегда был таким: красивым в своих жестах, но пустым в их содержании; его сила — в имени и в статусе, в деньгах отца. Сила Хелеля — в нём самом.       — Тихо, душа моя, — шепчет Хелель ему в шею, прикусывая мягкую кожу.       Он тянет близнеца вглубь пентхауса, в самое сердце их ледяного дворца. Панорамные окна во всю стену обнажают ночной город под ними — россыпь далёких, холодных огней мира, который Навуходоносор считает своим.       — Ты жалок, — выплёвывает Навуходоносор, дёргая руками, пытаясь вырваться из крепкой хватки. — Ты позоришь отца! Позоришь меня!       — Отца? — Хелель криво усмехается, перехватывая чужие запястья удобнее. — Отец мёртв. И знаешь, что самое смешное? Он бы гордился мной сейчас. Не тобой. Ты — идеальный наследник, а я — его суть. Грязь и жестокость, слитые воедино. Я — это он. А ты… ты всего лишь красивая картинка, которую он оставил после себя.       Он видит, как в золотых глазах напротив мелькает… ненависть? Да. Но под ней — страх.       Мальчик, которому всё давали по первому зову, панически боится того, кому не давали ничего.       Потому что тот, у кого ничего нет, может забрать всё.       — Ты больной!       — Мы оба больны, душа моя.       Расплавленное золото глаз Навуходоносора напротив голодной бездонной тьмы в глазах Хелеля.       — Наша болезнь — одна на двоих. Она у нас в крови, мой милый брат. Мать носила под сердцем не благословение, а проклятие в двух экземплярах. Просто твой экземпляр позолотили сверху.       Он отпускает одно запястье брата и касается его лица. Пальцы холодные, но кожа Навуходоносора кажется ещё холоднее. Или это просто от шока. Хелель медленно, почти нежно, ведёт подушечками по скулам, очерчивает линию подбородка. Видит, как дёргается кадык, и как тот сглатывает. Сопротивление сломлено. Осталась только гордость — тонкая, хрупкая скорлупа, которая вот-вот треснет. И Хелелю не терпится её раздавить.       И он целует его.       Навуходоносор дёргается, но Хелель держит его мёртвой хваткой, пальцами впившись в шёлк светлых волос. На мгновение он чувствует отпор — стиснутые зубы, напряжённое тело, протестующее мычание.              Но вскоре что-то ломается.       Трещит.       Разрывается.       Обрывается и летит вниз с оглушительным звоном.       — Ненавижу тебя, — шепчет Навуходоносор ему в губы.       С его уст — не признание в ненависти, а почти как признание в любви. Самое честное, что Хелель когда-либо слышал.       — Я знаю.       Навуходоносор дрожит, но не сопротивляется — стои́т, отдав себя на милость победителя, пока Хелель нетерпеливо распахивает его рубашку, срывая с неё пуговицы, обнажая бледную кожу. Он ведёт по ней ладонью, чувствуя, как под ней гулко бьётся сердце.       Его сердце.       Он толкает близнеца к дивану, и Навуходоносор падает на мягкую кожу. Хелель нависает над ним, смотрит сверху вниз на своё поверженное божество: растрёпанные золотые волосы, раскрасневшиеся губы с каплями крови, распахнутая рубашка, и глаза…       Всю свою жизнь Хелель был вторым. Нежеланным. Копией, оказавшейся хуже оригинала. Он шёл по следам брата, жил в его тени, ненавидел его и желал с одинаковой силой.       Он думал, что это и есть падение.       Что это путь в никуда, в личный ад.       Но на самом деле он ещё никуда не падал, а только набирал скорость в разбеге.       — Ты думал, я хочу затмить тебя? Глупый… Зачем тени затмевать свет? Тень хочет его поглотить… Стать с ним одним целым…       Навуходоносор закрывает глаза.       Хелель всю жизнь бежал, задыхаясь, к обрыву, — и вот он здесь.       Один шаг — и всё закончится. Или только начнётся.       Он тянет за собой свою душу. Хватит! Они оба и без того слишком долго балансировали на краю. Пора сделать этот шаг вместе.       Падать — так в бездну.       Потому что только так — правильно.