Свет и пепел

Утро выдалось тихим, почти беззвучным, таким, когда даже ветер будто не решается потревожить дом. Серый свет осторожно стекал по шторам, ложился на стол, на чашки, на ровно сложенные салфетки, а воздух пах тостами и свежесваренным кофе. Вся эта обыденная тишина была такой хрупкой, что любое слово могло её разрушить. Реджина стояла у плиты, не спеша помешивая овсянку. Сзади послышались лёгкие шаги, Гарри всегда ходил по утрам тихо, почти бесшумно, словно боялся потревожить сам воздух. — Доброе утро, мам, — произнёс он, зевая, и сел за стол. — Доброе утро, милый. Как спалось? — Нормально. Только… — он задумался, уставился в стол, — снилось что-то странное, не помню уже. Реджина улыбнулась, но в этой улыбке было что-то натянутое. Она налила кофе в свою чашку, яблочный сок — в его, и на секунду задержала взгляд на ребёнке. Он был бледнее обычного, волосы взъерошены, глаза ещё сонные, но внимательные. Её мальчик всегда был внимательным, иногда даже слишком. Она поставила перед ним тарелку с овсянкой и присела напротив. Они ели молча, как будто слова были лишними. Только стук ложек, лёгкий шорох страниц — Гарри, как всегда, листал свой блокнот с рисунками. Он рисовал странно, не комиксы, не пейзажи, а какие-то кусочки, фрагменты лиц, ключи, дома, отражения. Реджина смотрела на него и думала, как же быстро он взрослеет. Иногда ей казалось, что он видит больше, чем говорит, словно в нём живёт кто-то ещё, осторожный наблюдатель. Она отложила чашку, вдохнула и сказала: — Гарри, милый… я хотела с тобой кое о чём поговорить. — Что-то случилось? — он поднял глаза настороженно, но спокойно. — Нет, нет, всё хорошо, — поспешно ответила она, слишком быстро. — Просто… возможно, скоро в нашем доме появится кто-то ещё. Пауза. Долгая. Ложка в его руке застыла. — Кто-то ещё? — Да, — она попробовала улыбнуться, но почувствовала, как дрогнул голос. — Один… мальчик. Он… нуждается в помощи. — В помощи? — Гарри чуть нахмурился. Она кивнула. — Его история непростая. И я… я пообещала одному человеку… помочь ему. — То есть… — мальчик опустил глаза, сделал глоток сока, потом снова посмотрел на неё, — ты хочешь его усыновить? — Что? — Реджина замерла. Он пожал плечами, будто говорил о чём-то обыденном. — Ну, ты сказала — мальчик, помощь… звучит как то, что ты обычно делаешь, когда хочешь кого-то спасти. Реджина чуть прикусила губу. Он говорил спокойно, но в голосе прозвучала тихая нота — почти неуловимая, но знакомая. Она знала этот оттенок, так он звучал, когда ему было больно, но пытался это скрыть. Когда он вспоминал то, что никогда не рассказывал в подробностях, но что жило в его взгляде. Она протянула руку, коснулась его ладони. — Гарри, послушай меня. Это не потому, что чего-то не хватает или, что ты… — она замялась, подбирая слова, — не потому, что тебя недостаточно. Ты — мой сын, единственный и особенный. Никто не сможет занять твоё место. Реджина твердо смотрела на него, надеясь, что её слова крепко закрепятся в его сознании. — Просто… иногда в жизни есть обещания, которые нужно выполнить. Даже если это трудно. — И ты обещала помочь мальчику, — он кивнул. — А он… какой? — Не знаю пока, — призналась она честно. — Сегодня я еду его увидеть. Он снова посмотрел на неё — долго, внимательно, так, как смотрят только дети, которые слишком рано научились понимать взрослых. Реджина чувствовала, как сердце сжимается. Ей хотелось рассказать всё: про Голда, про долг, про страх, про ту вязкую тревогу, которая не отпускала с прошлой ночи. Но она знала, что нельзя. Ему не нужно это знать. — Если он будет жить с нами… ты всё равно будешь меня любить, да? Реджина не ответила сразу. Просто встала, подошла и обняла его крепко, с какой-то отчаянной силой, будто хотела стереть из мира саму возможность этого вопроса. — Гарри, — шепнула она, — я всегда буду тебя любить. Ничто и никто не изменит этого, ни один человек, ни одно решение. Понимаешь? Он кивнул ей в плечо, молча, с тем странным взрослеющим спокойствием, которое всегда ранило её больше, чем слёзы. Они постояли так ещё немного, потом он выдохнул и постарался улыбнуться. — Значит… у меня может быть брат? — Возможно, — ответила она, улыбаясь в ответ, хоть в груди что-то дрогнуло. Он встал, взял рюкзак и бросил взгляд в окно. Там моросил дождь, капли тихо стекали по стеклу, и всё вокруг казалось немного размытым, как будто мир сам знал, что впереди перемены. — Мне пора, — сказал он. — Сегодня контрольная по истории. — Удачи, — улыбнулась Реджина. — И не забудь зонт. Он надел куртку, застегнул молнию, потом подошёл и неожиданно снова обнял её быстро, но искренне. — Ты всё правильно делаешь, мам. Когда дверь за ним закрылась, дом снова наполнился тишиной. Той же, что и утром, но теперь в ней было что-то иное, будто воздух стал плотнее, тяжелее, и каждая минута медленно тянулась, приближая то, что уже невозможно остановить. Реджина стояла у окна, держа в руках чашку, и смотрела, как он идёт по мокрому тротуару, маленький силуэт в тумане, хрупкий, но упрямо прямой. — Очень на это надеюсь, — проговорила она про себя, почти не веря в это. Дорога в Бостон всегда казалась Реджине слишком длинной, даже если ехать по прямой. Что-то в ней было неумолимо тянущее, вязкое, словно само пространство между городами напоминало о долгах, о том, что из прошлого нельзя просто уехать. Асфальт был мокрым после утреннего дождя, редкие солнечные лучи пробивались сквозь серые облака, ложась на лобовое стекло жидким золотом. Дворники лениво скользили туда-сюда, оставляя за собой чистые полосы, будто прорезая туман. Реджина вела машину уверенно, почти автоматически. Руки крепко сжимали руль, а в голове всё переплеталось в одно сплошное шумное полотно, голос Голда, настойчивый и мягкий одновременно, слова Гарри, тихие, как дыхание, и собственные мысли, не дающие покоя. "Усыновить мальчика." Она до сих пор не могла произнести эти слова без внутреннего отторжения. Реджина могла бы подумать, что это просто очередная игра Голда, продуманная на несколько шагов вперёд, как у него всегда. Только зачем ему это? Что такого особенного в одном приютском мальчике, что Голд решил привязать его именно к ней? Он ведь мог попросить всё, что угодно. И выбрал ребёнка. "Может, просто хотел испытать меня? Убедиться, что я выполню долг?" — думала она, вглядываясь в поток машин впереди. С каждой милей, с каждым километром, пейзаж за окном менялся. Лес редел, серые дома всё чаще попадались вдоль дороги, а небо, тяжёлое и низкое, словно наклонялось ближе к земле. Бостон встречал её промозглой прохладой и лёгким ветром, пахнущим солью и морем. Она свернула на узкую улицу, где навигатор обозначил нужный адрес. Приют находился в старом кирпичном здании — бывшая школа, возможно, или приют, построенный ещё в начале прошлого века. Высокие окна с белыми рамами, потемневшая штукатурка, аккуратный двор, где росли два старых клёна. На ветках висели уже несколько пожелтевших листьев. Снаружи здание выглядело ухоженно, но устало, как человек, который давно смирился со своим местом в жизни. Реджина заглушила мотор и на минуту осталась сидеть в машине. Просто смотрела на дверь, на табличку с выцветшими буквами, и не могла заставить себя выйти. Медленно выдохнула, будто выпуская всё накопившееся напряжение наружу, и вышла из машины. Воздух был холодным, пах сыростью и чем-то металлическим. Она поднялась по ступенькам, нажала на старый звонок, и через минуту дверь открылась. На пороге стояла женщина лет сорока с небольшим, с уставшими, но добрыми глазами. Светлые волосы собраны в небрежный пучок, на груди бейдж с именем “Миссис Фишер”. — Мисс Миллс? — спросила она, вежливо, но без улыбки. — Да, — кивнула Реджина. — Я звонила вам вчера. — Конечно, проходите, — женщина отступила, пропуская её внутрь. — Мы ждали вас. Внутри пахло воском, старым деревом и чем-то детским, смесью мелков, моющего средства и чего-то неуловимо тёплого. Коридор был длинный, выкрашенный в бледно-зелёный цвет, с потёртыми рамками рисунков на стенах. На полу старый паркет, скрипящий при каждом шаге. Где-то вдалеке слышались детские голоса, тихий смех, стук мячика. — У нас не так уж много детей, — говорила миссис Фишер, ведя её по коридору. — Всего двадцать два. Для такого учреждения — немного. Но хватает. Она говорила спокойно, без гордости и без жалобы. Просто констатировала факт. — Условия… — она чуть пожала плечами. — Мы стараемся. Питание, врачи, одежда — всё на базовом уровне. Но, знаете, никакие игрушки не заменят детям семью. Реджина кивнула, не зная, что ответить. Они прошли мимо небольшой комнаты — библиотека, видимо: несколько полок, старый диван, окно с занавесками в мелкий цветочек. Потом мимо спальни, где стояли одинаковые кровати, аккуратно застеленные, с плюшевыми игрушками на подушках. Миссис Фишер остановилась у двери в свой кабинет. — Мы поговорим здесь, если не возражаете. Кабинет миссис Фишер оказался тёплым и пахнущим старым деревом, бумагой и чем-то сладковатым, может, ванилью от свечи на подоконнике. Около окна стояли пара кресел, письменный стол, а на стенах висели фотографии. На одной была группа детей, на другой — сама миссис Фишер с ними, улыбающаяся устало, но искренне. Реджина села в одно из кресел скрестив ноги и выпрямившись, будто на совещании, а не в приюте. Её пальцы, сложенные на коленях, выдавали лишь лёгкое нетерпение: она хотела поскорее разобраться со всем этим и уехать обратно в Сторибрук, туда, где ждала работа, дом и Гарри. Миссис Фишер достала из папки несколько листов, аккуратных, сдержанных, с фотографией мальчика в верхнем углу. — Вот, — сказала она, передвигая их к Реджине. — Это тот ребёнок, о котором мы с вами говорили. Реджина взглянула. На фото был мальчик лет четырёх, с чуть взъерошенными каштановыми волосами и большими, непонятно-какого цвета глазами. Ни голубые, ни зелёные, а какие-то… живые. Снимок был старый, из тех, что делают для досье: ребёнок сидит на стуле, неуверенно держит руки, старается не смотреть в объектив. — Он здесь с рождения? — спросила Реджина, не поднимая взгляда. — Почти. Мать отказалась сразу после родов. Миссис Фишер говорила спокойно, но в голосе звучала усталость, не жалость, а осознание того, что эта история не уникальна. — Мы нашли ему несколько потенциальных семей, но ничего не вышло. Одни передумали, другие переехали. Знаете, такое бывает. — А что с ним? — голос Реджины был ровный, почти официальный. — Есть какие-то особенности, проблемы со здоровьем? — Нет. Мальчик здоров, развивается хорошо. Немного замкнут, но не больше, чем другие дети его возраста, оказавшиеся в подобном месте. Очень наблюдательный, — добавила она с лёгкой улыбкой. — И… знаете, иногда кажется, будто он задаёт слишком много вопросов для четырёхлетки. — Любопытный? — Очень, — подтвердила Фишер. — Любит книги с картинками, спрашивает обо всём подряд. Недавно интересовался, почему у некоторых звёзд имена есть, а у других нет. Реджина подняла глаза, но ничего не сказала. — Вы хотите увидеть его? — спросила наконец женщина. — Да, — коротко ответила Реджина и поднялась. Они снова вышли в коридор. На этот раз она смотрела по сторонам внимательнее, замечала мелкие детали: рисунки, нарисованные детской рукой; старые часы над дверью; длинную трещину на стене, замазанную краской. Всё это складывалось в странное ощущение, в место, где время тянется медленно, где дни похожи друг на друга, а радость редка, как солнечный луч в пасмурном месяце. Они прошли по лестнице на второй этаж, ступени скрипели, воздух становился теплее, пахло мылом и детскими вещами. Из одной комнаты донёсся смех, из другой тихий спор. У двери с надписью “Игровая”, миссис Фишер остановилась. — Сейчас как раз время свободных занятий, — сказала она и тихо постучала. — Обычно это его любимое место. Из-за двери донёсся детский смех, звонкий, живой, потом шорох шагов. Воспитательница — молодая женщина с мягкими чертами, выглянула, кивнула и пропустила их внутрь. Комната оказалась просторной, с большими окнами, сквозь которые лился свет, отражаясь от полок с игрушками и книгами. В углу стояли кубики, плюшевые мишки, столики для рисования. На стенах были детские поделки: солнце, домики, неуклюжие человечки с огромными глазами. Несколько детей лепили из конструктора, кто-то рисовал, кто-то строил башню из кубиков. Всё выглядело обыкновенно. Она сделала шаг внутрь, и каблук глухо стукнул по старому линолеуму. Миссис Фишер, прошла дальше, чтобы обратить внимание мальчика на себя. Мальчик поднял голову от столика у окна, где возился с деревянными фигурками. Волосы, чуть светлее каштановых, спутались на затылке, на щеке след от ладошки, наверное, только что тер глаз. На нём была простая рубашка, немного великовата, и тёмные брюки — одежда аккуратная, но чужая, как бывает у приютских детей. Она о чём-то коротко с ним переговорила, и он встал, колеблясь лишь миг, потом послушно подошел ближе, обогнув пару малышей, что строили башню из кубиков. — Мисс Миллс, — начала Фишер, — это тот мальчик, о котором я вам рассказывала. Мальчик остановился рядом, посмотрел снизу вверх. Глаза… странные. Ни чисто зелёные, ни карие, скорее, цвет старого янтаря, в котором будто заключён солнечный луч. Он посмотрел на Реджину не с робостью, а с лёгким любопытством, словно на нового взрослого, чьё мнение ему важно, но не слишком. — Здравствуй, — сказала Реджина спокойно, мягко, так, как разговаривают с чужими детьми, не опускаясь, не тянув руки, просто обозначая вежливость. — Меня зовут Реджина Миллс. Он ответил не сразу. Повернул голову к Фишер, будто ожидая от неё разрешения, потом снова к Реджине. И, набрав воздух, произнёс: — Меня зовут Генри. Мир будто на секунду провалился в тишину. Имя — короткое, простое, привычное, ударило ей прямо под рёбра. "Генри." И в голове отозвалось чем-то таким тяжёлым, холодным, как будто кто-то развернул занозу, глубоко засевшую под кожей. Она не изменилась в лице, ни дрогнувшего века, ни движения губ. Внутри всё остановилось, но внешне было идеальное спокойствие. Только дыхание стало чуть глубже, будто она стояла у обрыва и старалась не сделать шаг вперёд. — Прекрасное имя, — произнесла она ровно, чуть кивнув. — Мне сказала миссис Фишер, что оно старинное, — сообщил мальчик, будто гордясь знанием. — Так звали королей. Она почувствовала, как мышцы вдоль спины напряглись. — Да, — ответила тихо. — Так звали королей. "И моего отца." — добавила она мысленно, но эта мысль звучала как шёпот, как змея, скользящая по внутренним стенкам сознания. Отец. Его голос, низкий, усталый. Его взгляд, когда она в последний раз видела его перед собой. Она вырезала его сердце, лишила его жизни ради власти, ради мести, ради своей собственной боли. И вот теперь перед ней стоит мальчик с тем же именем, с глазами, в которых отражается солнце, и с руками, готовыми строить заново то, что рушится. Всё внутри сопротивлялось. Она не хотела этого, не хотела повторений, не хотела совпадений, не хотела, чтобы судьба снова играла с ней в свои насмешливые игры. Но Голд хотел, и она обещала. Миссис Фишер между тем лучилась одобрением — видно, радовалась, что знакомство проходит спокойно. — Генри, может, покажешь миссис Миллс, во что вы сегодня играете? — Мы строим город, — сказал он. — Только он всё время падает, потому что Джимми хочет делать башни слишком высокими. Он говорил просто, без лишней застенчивости. Словно привык объяснять, что в мире постоянно что-то рушится, но он всё равно пытается построить заново. Реджина кивнула, делая шаг к столу. Дети вокруг на секунду притихли, потом снова зашуршали игрушками. Она скользила взглядом по деталям, кубики, маленькие фигурки людей, домики из картона. — А где твой дом? — спросила она невзначай, будто просто поддерживая разговор. — Здесь, наверное. Я тут давно, — он пожал плечами. — А хочешь другой? Настоящий дом. С мамой. Он подумал, моргнул, и на лице появилось странное выражение — не радость, не восторг, а осторожность. — Может быть. Но только если мама не будет всё время злиться. Реджина чуть повернула голову, будто от этого слова ей стало тесно в груди. — Почему злиться? Он опустил взгляд, и губы дрогнули. — Потому что одна женщина, которая приезжала, злилась. Всё время говорила, что я слишком много спрашиваю. "Конечно," — подумала она холодно. — Любопытство не любят те, кто сам боится ответов. — Я не злюсь, — произнесла она спокойно, и Генри снова посмотрел на неё, будто проверяя, правда ли. Он кивнул, словно согласившись, и снова вернулся к своему городу. — Он хороший мальчик, — сказала миссис Фишер, — умный, спокойный. Я думаю, с ним не будет проблем. — Надеюсь, — она прохладно ответила, продолжая смотреть на мальчика. Оформление всех бумаг заняло куда меньше времени, чем Реджина предполагала. Она знала, что Голд всё устроил заранее, слишком уж гладко всё шло. Миссис Фишер улыбалась, ставила подписи, звонила кому-то, приносила папки, будто весь этот процесс был не усыновлением, а обычной формальностью, от которой никто не собирался ставить лишних вопросов. Реджина терпеливо ждала, поглядывая на часы. Когда наконец всё закончилось, ей выдали конверт с бумагами, и миссис Фишер, лучась радостью, привела мальчика. Он держал в руках маленький рюкзак, который казался почти пустым. — Там одежда и игрушка, — сказала Фишер, чуть приглушив голос, будто стеснялась того, как мало всего помещается в жизнь четырёхлетнего ребёнка. Генри стоял рядом, не совсем понимая, что происходит. Он улыбался робко, будто боялся, что сейчас его снова куда-то отправят. Реджина коротко кивнула, взяла документы и сумку, потом протянула мальчику ладонь. — Пойдём. Он посмотрел на её руку, потом на неё, и осторожно вложил свою. Пальцы были тёплые, немного липкие — детские, живые. Она не сжала ладонь в ответ, просто позволила ему держаться. Они вышли из приюта, и осенний воздух обдал их прохладой. Солнце стояло низко, освещая фасад здания и тонкие полосы пыли, что танцевали в лучах. Реджина вдохнула глубже — запах асфальта, мокрых листьев и свободы. Генри шагал рядом, то и дело посматривая по сторонам, будто всё это было новым и огромным. — Это ваша машина? — спросил он, когда они подошли к тёмной машине, стоящей у обочины. — Моя, — ответила она коротко, открывая дверь. — Красивая, — он уселся на заднее сиденье, устроившись с рюкзаком на коленях. — А куда мы едем? — Домой. Он кивнул, но, кажется, слова ещё не осели в его голове. "Домой" — для него, возможно, не значило ничего, просто новое место. Она завела двигатель. Машина мягко тронулась, и дорога за окном потекла лентой серых улиц. Поначалу они ехали в тишине, только звук мотора и редкое шуршание шин по дороге. Реджина смотрела прямо перед собой, сжав руль чуть сильнее, чем следовало. Она не знала, что сказать, и не собиралась начинать разговор. Она всё ещё ощущала на себе невидимое присутствие Голда — словно его тень сидела где-то на заднем сиденье, ухмыляясь, наблюдая, как она выполняет его “услугу”. Но дети не умеют молчать долго. Минут через десять Генри подался вперёд, опершись на спинку её сиденья: — А у вас есть собака? — Нет. — А кот? — Тоже нет. — А кто тогда у вас живёт дома? — Я. Он немного подумал. — Только вы одна? Она кивнула, не поворачиваясь. — Не совсем. — А кто ещё? Реджина чуть сжала губы, не ответив сразу. Она не хотела рассказывать, не хотела начинать этот разговор именно так — между дорожными знаками и шумом проезжающих машин. Но мальчик не отставал, в его голосе не было капли каприза, лишь искренний интерес. — У тебя будет брат, — сказала она наконец, ровно, спокойно, без интонаций, будто сообщала факт из отчёта. Генри замер. — Брат? — Да. — Он… большой? — Старше тебя на четыре года. — Он злой? Реджина впервые позволила себе слабую улыбку, едва заметную. — Нет. Он добрый. Генри задумался. — А он будет играть со мной? Она посмотрела в зеркало заднего вида. В его отражении — мальчик с теми самыми янтарными глазами, глядящий с надеждой и осторожностью, будто боялся услышать, что нет. — Возможно, — сказала она. — Но он ходит в школу. — А я пойду в школу? — Когда придёт время, а именно — через год. Он снова замолчал. Потом начал расспрашивать: про дом, про улицу, про то, есть ли там деревья, и можно ли будет гулять, и есть ли у них телевизор, и можно ли смотреть мультики. Она отвечала коротко, но спокойно. Иногда совсем не отвечала, и он всё равно продолжал, просто потому, что хотел говорить. Он делал это быстро, сбивчиво, с тем особенным детским ритмом, где мысль прыгает с ветки на ветку, не заботясь о логике. Реджина слушала краем сознания. Слова были шумом, добрым, живым, настоящим шумом, которого не хватало в её доме, где всё подчинено порядку и тишине. Иногда ей казалось, что в его голосе есть что-то слишком чистое, и это раздражало, потому что ей самой давно не хватало этой чистоты. Дорога из Бостона в Сторибрук заняла несколько часов. По мере того как солнце клонилось к закату, Генри стал клевать носом. Сначала пытался сопротивляться, потом просто заснул, уронив голову на бок, прижав рюкзак к груди. Реджина мельком взглянула на него в зеркало. В темно-золотом свете позднего солнца лицо мальчика казалось почти прозрачным, тонкая кожа, чуть приоткрытые губы, ресницы, отбрасывающие длинные тени. Он спал спокойно, и впервые с момента, как она выехала из приюта, внутри неё стало тихо. Без раздражения, без злости, без мыслей о Голде. Просто тишина. Когда машина свернула на подъездную аллею, в окнах дома уже горел свет. Огни были мягкие, тёплые, такие, какие обычно включают не для уюта, а чтобы просто разогнать темноту. Реджина выключила двигатель, на мгновение осталась сидеть, глядя на дом. Этот вид всегда давал ей ощущение контроля: ровные линии фасада, аккуратно подстриженные кусты, идеальный порядок. Генри, проснувшись от тишины, потёр глаза и спросил тихо: — Это здесь? М приехали? — Да, — ответила она. Он прижался к стеклу, рассматривая дом — высокий, с белыми колоннами и большими окнами, — и улыбнулся чуть неуверенно. — Красивый. Реджина вышла первой, обошла машину и открыла дверь с его стороны. Генри выбрался наружу, прижимая к себе рюкзак. В воздухе пахло сырыми листьями и едва уловимым дымом — где-то неподалёку кто-то жёг ветки. На крыльце уже стоял Гарри, должно быть, услышавший шум мотора. На нём была простая серая кофта и домашние штаны, волосы взъерошены, как будто он только что поднялся с дивана. В руке книга, закрытая, но не убранная. Он смотрел на них с выражением, в котором смешались любопытство, настороженность и лёгкое раздражение, будто ему не объяснили, почему всё это происходит. — Гарри, это Генри. Мальчик подошёл ближе, остановился у подножия ступеней. — Привет, — сказал он. Гарри ответил кивком. Молчание повисло на несколько секунд. Двое мальчиков, стоящие напротив, казались отражениями друг друга в разное время. Один — старше, сдержанный, почти взрослый в своём взгляде; другой — младше, мягкий, открытый, с глазами, полными вопросов. — Ну, — сказала наконец Реджина, нарушая тишину, — проходите. Она поднялась на крыльцо, открыла дверь. Генри, немного нерешительно, последовал за ней. Гарри остался на секунду, будто не хотел, но потом всё-таки зашёл, захлопнув дверь за собой. Дом встретил их тишиной и запахом воска, дерева и чего-то тёплого — старого, родного. Свет был приглушённый, отбрасывал длинные тени по полу. Генри оглядывался с изумлением, словно боялся пропустить что-то важное. — Здесь… красиво, — сказал он, почти шёпотом. — Спасибо, — ответила Реджина, снимая пальто. — Проходи на кухню. Ты, Гарри, тоже. Кухня была просторной и яркой, с большими окнами, через которые проникал холодный свет фонарей. На столе стояли остатки обеда, посуда, которую Гарри, видимо, не убрал. Реджина машинально начала убирать, ставя тарелки в раковину, включая плиту. — Садитесь, — сказала она. Генри послушно сел, всё ещё сжимая рюкзак. Гарри напротив, чуть поодаль, откинувшись на спинку стула. — Ты голоден? — спросила Реджина, не глядя на них. — Немного, — ответил Генри. Она достала из холодильника приготовленную заранее запеканку, поставила в духовку, включила таймер. Всё делала медленно, размеренно, будто именно в этих действиях находила покой. — А у тебя, — Генри повернулся к Гарри, — есть игрушки? — Уже нет, — Гарри пожал плечами. Повисла тишина. Генри покачал ногами под столом, потом снова посмотрел на него. — А у тебя есть друзья? — Есть. В школе. — А можно я с ними познакомлюсь? Гарри нахмурился. — Не знаю. Реджина обернулась, бросив короткий взгляд. — Гарри, — тихо сказала она, — будь добр. Он кивнул, но не ответил. Когда запеканка была готова, она разложила по тарелкам, поставила на стол. Генри ел с аппетитом, вежливо, даже слишком аккуратно, будто боялся что-то испортить. Гарри ел молча, глядя в тарелку, не поднимая глаз. Реджина наблюдала за ними обоими, чувствуя, как в груди растёт тяжёлое чувство, не тревога, не злость, а какая-то бесформенная усталость, будто она всё время идёт по тонкому льду, и под ним слишком глубокая вода. — Тебе здесь понравится, — сказала она после паузы, обращаясь к Генри. — Здесь тихо, безопасно. Он кивнул, улыбнулся. — А можно будет посмотреть весь дом? — Конечно. После ужина. Когда они доели, Реджина собрала посуду, а Гарри, молча, без просьб, встал и помог. Генри стоял рядом, следя за каждым движением, будто пытался запомнить, как всё устроено. — Пойдём, я покажу тебе комнату, — сказала Реджина, вытирая руки полотенцем. Гарри остался на кухне. Он смотрел им вслед, пока шаги не затихли на лестнице. В его взгляде не было ревности, но было то холодное, непонятное чувство, которое бывает у тех, кто чувствует, что привычное пространство больше не принадлежит только им. Реджина поднялась на второй этаж, остановилась у одной из дверей. — Это твоя комната, — сказала она, открывая её. Комната была небольшой, но уютной: светлые стены, кровать у окна, шкаф, стол и полка с книгами. На подоконнике стоял маленький горшок с зелёным ростком — единственное живое пятно в этом стерильном пространстве. Генри шагнул внутрь. — Здесь… правда красиво. — Если что-то нужно — скажи. Завтра привезут твои вещи. Он повернулся, глядя на неё. — Спасибо. Реджина кивнула. На секунду захотелось наклониться, погладить его по голове, но она лишь сдержанно сказала: — Ложись спать. Завтра будет длинный день. Она закрыла за собой дверь. В коридоре стояла полутьма, тишина. Издалека доносился шум посуды — Гарри мыл тарелки. Реджина остановилась у перил, посмотрела вниз на свет, на тени, на этот новый, хрупкий порядок, который только начинал складываться. И вдруг ощутила, впервые за долгое время, что дом стал другим.