попутчики

Может быть, хочу улететь я с тобой

Жёлтой осенней листвой

Птицей за синей мечтой.

Позови меня с собой

Я приду сквозь злые ночи,

Я отправлюсь за тобой,

Что бы путь мне ни пророчил.

Я приду туда, где ты

Нарисуешь в небе солнце,

Где разбитые мечты

Обретают снова силу высоты.

✦✦✦

Это было начало сентября. Граненые стаканы мерзко вылязгивали вокруг какую-то мелодию, на патефоне опять заедала пластинка, советские граждане сновали туда-сюда, пытаясь удержать в руках тарелки с уже наверняка холодной едой. На сетчатке арсеньевских глаз оставались солнечные лучи — они запрыгивали в последний вагон, пытаясь отдать тепло жителям отнюдь не теплой страны. В столовой было душно. Или это Арсения обманывало сознание. Путевка в санаторий, выданная за «блистательные», как выразились на очередном заседании в Доме Писателей, стихотворения, должна была, по задумке высочайших людей, стать для Арсения своеобразной путевкой в жизнь. Но он лишь считал дни — ходил по процедурам, наступал только на желтые плиты на полу (на бордовые принципиально не наступал), пил растворимый кофе, который походил скорее на протухшее молоко, жевал холодные рыбные котлеты в столовой и почти не разговаривал с товарищами отдыхающими. Лишь со сцены читал стихи. Шестидесятилетняя Раиса Николаевна еще в день приезда рассказала всему санаторию о том, что Сенечка, посмотрите вы на него, загляденье какое, пишет стихи. Так не просто пишет — он состоит в Союзе писателей и регулярно получает за свои произведения гонорары. «Получал» — хотелось поправлять Раису Николаевну каждый раз, когда она заводила одну и ту же шарманку. Арсения это не раздражало — он привык читать стихи, привык делать вид, что в нем течет кровь исключительно советского гражданина, что каждое «товарищ» не режет слух. Он привык. Вызубрил правила игры, выжег их на сетчатке голубого глаза, запихал поглубже свои стихи о вечном. Перестал выдумывать неологизмы, следил, чтобы эпитетов было не так много, как у Гиппиус, и чтобы никакой формализм в тексты не проникал. Формализм нависал над Арсением темной тучей. Именно он становился центром обсуждений на съездах. Арсений знал: еще чуть-чуть — и дорвется. Его рукописи никогда не горели — попросту не хватало сил. Его рукописи заботливо хранились между книжных страниц, в шкафу с одеждой, среди поношенных носков и в ящиках письменного стола. И он знал, что однажды не сможет переступить порог Дома Писателей, потому что рукописи были в каждой части арсеньевской жизни. Знал — и все равно не мог остановить руку, которая уже обмакивала перо в чернилах и выводила на листах все новые и новые рифмы. Знал — и осматривал советских граждан, которые неспешно жевали еду вокруг, переговариваясь шепотом. В столовой замирала какая-то страшная и душная тишина. Знал — и утыкался взглядом в художника, который сидел на своем, кажется, излюбленном месте на террасе и вновь рисовал что-то в большом блокноте. Художник изредка поднимал голову, смотря вдаль — на волнующееся море где-то вдалеке и на высокий металлический забор вдоль здания санатория. Он хмурился, тер переносицу и отпивал что-то из кружки большими и быстрыми глотками — словно пытаясь не чувствовать вкус. Почему-то Арсений был уверен, что в этой кружке у художника был тот самый кофе. Точнее, протухшее молоко.

✦✦✦

— Вот это я понимаю — настоящее искусство, товарищ Шастун! Антон ненавидит, когда к нему подходят со спины. Антон ненавидит, когда в его альбомы заглядывают через плечо. Антон ненавидит, когда его абсолютно пустых, скучных и неинтересных колхозниц называют настоящим искусством. Он оборачивается, взглядом натыкаясь на, конечно же, товарища Абрамова — он улыбается как-то кисло и от Антона отворачивается, раскидывая руки в приветственном жесте — к нему подходят две женщины в клетчатых узких платьях до самой голени. С Антоном они даже не здороваются — лишь поправляют шляпки, смеются, прикрывая рты тонкими руками, и слишком часто, как кажется Антону, хлопают накладными ресницами. — Непременно сообщу товарищу Мехлеру о том, какой у нас талант отдыхает! Дамы мерзко хихикают, тонко пища «и пропадает!». Ценитель настоящего искусства, взяв дам под руки, наконец уходит, оставляя Антона наедине с тишиной, которой ему всегда не хватает. Он еще раз оценивающе смотрит на набросок колхозницы, разглядывает ее пропорции и пытается дорисовать косынку, чтобы спрятать лишние волосы. Но лишь пытается — шум моря вновь забирает все его внимание на себя, заставляя поднять голову. На берегу Антон высматривает мужскую фигуру. Эта самая фигура сидит на песке и, кажется, то ли пишет, то ли рисует — не разобрать. А потом Антон подходит ближе. И сразу цепляется взглядом за знакомые завитки на темных волосах, за чуть мятую на спине голубую рубашку и за совершенно изящную руку, которая то и дело что-то быстро пишет карандашом в своем блокноте. Антон видел Арсения раньше. Он слушал его стихи в холле санатория, пару раз встречался с чужим изучающим взглядом за завтраком, изредка видел, как тот уходит на традиционную пробежку по территории. У него стихи были красивые, но в них, как казалось Антону, не было души. Точно так же, как не было души и в Антоновых колхозницах и трактористах — все это словно было слеплено специально. При том, что пластилин перед этим еще сто раз изуродовали и измучали, как говорила в детстве Антона мама. Он сокращает расстояние, стараясь подойти сбоку, а не сзади — совсем не хочет Арсения пугать. Перед Антоном простилается море. Он даже останавливается на пару секунд, чтобы зацепиться взглядом за четкую линию горизонта, барашки на волнах и чистую синеву неба. — Я присяду? — Антон встает сбоку от Арсения, который человека на берегу, кажется, боковым зрением замечает и напрягается едва-едва. — Мама учила меня начинать беседы с приветствия, — Арсений поворачивает на Антона голову и смотрит снизу вверх, хмурясь. Вряд ли он рад компании — именно эта мысль мелькает в голове у Антона. — Здравствуй, Арсений. — Здравствуй, — кажется, Арсений даже не удивляется тому, что мужчина знает его имя. — Присядьте. Антон опускается на песок и запахивает пиджак — с моря дует. — Вы даже не спросите, откуда я знаю ваше имя? — Антон поворачивает на Арсения голову и рассматривает чужой аристократичный профиль. Уголок губ на этом самом профиле подрагивает, подводя своего обладателя. Арсений почему-то улыбается. — Мои великолепные стихи слышал весь санаторий. И громогласное объявление меня, как блистательного творца этого века, тоже. Раисочка Николаевна постаралась, — Арсений на Антона не смотрит совсем — он гипнотизирует взглядом воду, думая о чем-то своем. Точно не о Раисе Николаевне. — А вы нескромный, Арсений, — Антон нащупывает в кармане брюк мятую пачку сигарет. — Не против? — он кивком указывает на пачку в руках, доставая попутно спички, которые неделю назад купил в ларьке за две копейки. — Ваше здоровье, — Арсений, кажется, привык работать не только в тишине и покое, поэтому на присутствие Антона почти не отвлекается: продолжает скользить взглядом по написанным закорючкам, хмуриться и анализировать написанное. — Я Антон, — говорит он, затягиваясь и выдыхая дым в сторону — такой вот элемент заботы. — У вас неплохие стихи. Антон слова не подбирает особо: он любит общаться, отрывая пластырь, — быстро и легко. А Арсений усмехается и выдыхает, отвлекаясь-таки от блокнота. — А у вас неплохие рисунки, Антон, — Арсений поворачивает голову в сторону и сталкивается с прямым Антоновым взглядом. Это совсем не похоже на дуэль. Антону это напоминает скорее тихий разговор. — Вам самому нравится, что вы пишете? Антон просто спрашивает то, что зудит у него самого. Его пробивает на искренность и на разговоры — то ли так влияет сигарета, то ли шум моря. Знакомые с детства убаюкивающие звуки успокаивают. Возвращают домой. — А вам? — Нет. Не нравится. — И мне, — это раздается уже шепотом и почти заглушается шумом прибоя. Между ними повисает странное молчание — возможно, оба переваривают то, что открыли главный корень своих размышлений первому встречному. Но Арсений первым встречным не был: Антон так долго слушал его стихи, что, как ему самому казалось, что-то про Арсения да понял. Антон в жизни Арсения первым встречным, наверное, все-таки был. Но он наблюдал за художником уже пару дней, знал, какой хлеб он предпочитает на завтрак и во сколько тушит свет по вечерам. Какие сигареты курит и как не любит общаться с людьми. Арсений общаться с людьми не любил тоже, поэтому Антона в этом вопросе исключительно хорошо понимал. Может, именно поэтому между ними на берегу установилось такое хрупкое принятие. Такое громкое молчание — оно не было некомфортным или терпким. Оно было правильным. Нужным. Таким же нужным, как и разговор по душам с человеком, с которым внутри разгорались одинаковые пожары. — Вы пишете что-то для себя? Я люблю рисовать в стол, — Антон ставит себя под удар откровенности первый. — В этом получается гораздо больше чувств и искренности, чем в… — запинка. В голове проносятся слова отца о том, что даже у стен есть уши. Запинка затягивается. — Чем в госзаказах, — у Арсения голос хриплый, но твердый. У Антона внутри что-то скручивается в узел. — Да, пишу для себя раз в двести чаще, чем не для себя. Если бы не это — не знаю, получались ли у меня стихи бы вообще. Мне кажется, я бы загнулся уже на втором заказном тексте. Арсений говорит это почти без остановок, словно боясь дать себе время на анализ ситуации. В Антоне разливается понимание — такое тихое и спокойное. Он словно долго бежал, чтобы в один момент остановиться, как вкопанный, посреди берега, и под шум моря слушать чужие мысли. Абсолютно такие же, как и его. — Творчество — вообще штука непростая. Шаг влево, шаг вправо — и все. Баста. — у Антона заканчивается сигарета. Новую, удивительно, поджигать совершенно не хочется. — Как грациозно вы завуалировали депортацию, — Арсений качает головой. Его голос на этой фразе приобретает какую-то сталь. — Ни к чему хорошему это не приведет, Антон. Но стоит надеяться, конечно. И продолжать делать то, что удается делать по любви, — он поворачивает голову — в уголках глаз собирается влага. — Потому что любви так катастрофически не хватает. Антон молчит. Ему нечего ответить на это внезапное откровение. Он думает, что говорил Арсений отнюдь не только о творчестве. А может, и вовсе не о нем. — Ладненько, — Арсений поднимается, отряхивает брюки от песка и легко убирает блокнот за пояс штанов. — Мне пора на ванны. Было приятно с вами познакомиться, Антон. Он остается в одиночестве. Точнее, не так: он остается один на один с морем. Оно принимает. Оно забирает все плохое, совершенно ничего не требуя взамен. Но оно не тушит внутренние пожары. Кажется, у моря просто нет такой возможности. Потому что Арсению и Антону свои пожары предстояло тушить сообща.

✦✦✦

А потом наступало следующее утро. Была зарядка в семь утра, музыка на патефоне, белая рубашка на плечах и какая-то тяжесть на них же. Да, Антон ощущал именно тяжесть. И непонятно было, что послужило причиной для этой тяжести — может быть, вчерашние размышления о творчестве в компании Арсения, может быть, очередной творческий кризис, которому Антон научился уже не удивляться вовсе, а стойко принимать и лишь пожимать плечами. Или, быть может, это был вес осознания, к которому Антону только предстояло прийти. Сейчас же он сидел в столовой и внимательно наблюдал за Арсением, который сидел напротив. За тем же самым столом. С идеально прямой спиной, с очками, повешенными на ворот белой кофты, со строгим взглядом и мелко-мелко дрожащими пальцами. Арсений строгим взглядом водил по новенькому выпуску «Правды», который сейчас как раз держал в руках. Кажется, что-то в правде Арсения не устраивало. Может, ее отсутствие? Антон не знал. Не знал, когда жевал черный хлеб с отрубями, не знал, когда говорил что-то под нос самому себе, а Арсений тут же поднимал голову, улыбался и Антону отвечал. Не знал, когда много думал обо всем происходящем. — Ну что, товарищ Попов, газетенка хорошая в этот раз? — к Арсению со спины подходит товарищ Мехлер, который во главе этой самой отсутствующей «Правды» и стоит. — Неплоха, Лев Захарович, неплоха, — Арсений складывает газету, осторожно перехватывает кружку с горячим чаем и делает глоток. Антон замечает, как мужчина поджимает губы и морщится — обжигается. Лев Захарович этого не видит. — Хочешь, твои стихи опубликую в следующем номере? — товарищ Мехлер наклоняется почти к самому арсеньевскому уху — Антон опускает взгляд в еду, потому что чувствует в этом что-то «за гранью», и напрягается, когда слышит следующую фразу, сказанную почти шепотом. — За ма-ааа-ааленькое одолжение, — Антон поднимает взгляд и смотрит исподлобья. Арсений напрягается всем телом и сжимает вилку в руке до побеления костяшек. Он утыкается глазами в одну точку на столе и, кажется, даже дышать перестает. — Лев Захарович, я полагаю, Арсений Сергеевич подумает над вашим предложением, — Антон не сдерживается, поднимая голову и натыкаясь на удивленный мехлеровский взгляд — кажется, отказывают ему редко. — А вы, простите, кто? — он отстраняется от Арсения, выпрямляясь. Антон не думает вообще ни о чем, кроме того, что Арсений выдыхает. — Антон Шастун, — он даже не поднимается с этой жутко твердой лавки и не протягивает этому человеку руку. Антон лишь наклоняет чуть в сторону голову, вступая в молчаливую борьбу взглядов — Мехлер его прожигает буквально. — И давно нанялись охранником, товарищ Шастун? — Лев Захарович хмыкает и улыбается как-то мерзко, закатывая глаза. Он наклоняется к столу снова, укладывая свои большие шершавые руки Арсению на плечи буквально на секунду, просто по ним похлопывая. — Давай, Арсюша, не проеби. И уходит. Антон не успевает ничего ответить даже, лишь сжимая кулаки под столом и отсчитывая секунды. Арсений зажмуривается крепко-крепко и дышит загнанно — Антон не знает, почему Мехлер себе позволяет такое, но Антон точно знает, что сейчас — явно не лучшее время об этом спрашивать. — Ебанная правда со своей ебанной вседозволенностью, — кажется, именно это шепчет Арсений, когда поднимается из-за стола на практически не гнущихся ногах и двигается к выходу из столовой. Антон думает. Думает, думает, думает, думает. Например, о том, достаточно ли одного разговора на берегу моря, чтобы догонять человека и успокаивать его. Или о том, нужна ли вообще Арсению сейчас чужая поддержка после того, как до него чуть ли не домогались у всех на глазах. Или о том, какого чёрта Мехлер вообще себе позволяет подобное. Он думает обо всем этом, когда выходит из столовой вслед за Арсением. — Арсений, — Антон зовет его, пока мужчина впереди только, кажется, ускоряет шаг и опускает голову еще ниже. Он практически бежит к высоким дверям, чтобы выйти из центрального корпуса на воздух. Антон не знает, куда направляется Арсений, но идет за ним, потому что знает скорее подсознательно — одного его оставлять точно не стоит. А бежит он к морю. Конечно, к морю. Куда же еще. У Антона дыхание сбивается, потому что бегать он не привык совсем, ветер треплет Антона за волосы, разбрасывая их, а в глаза попадают крупинки песка, когда Антон оказывается на берегу тоже. Мужчина сгибается и опирается ладонями о бедра, пытаясь хотя бы немного восстановить дыхание, попутно следя за Арсением взглядом. Он все еще впереди — бежит по широкой песчаной линии прямо, кажется, к кромке воды. А потом сознание Антона подкидывает мысль. Может, Арсений бежит и не просто к кромке воды? А просто — к воде? Задача по восстановлению дыхания отходит на второй план, потому что Антон снова ускоряет шаг. Арсений заходит в воду прямо в лакированных туфлях и идет все дальше и дальше. Антон подбегает к воде и почти не думает, когда делает пять быстрых шагов, чувствуя, как ледяная вода заливается в ботинки и мочит носки вместе с нижними краями брюк. — Стой, Арсений! — мужчина впереди шагает все дальше и дальше в воду — его черные брюки мокнут уже до самых колен. Арсений сжимает кулаки. — Блять, нельзя все заканчивать из-за одного уебана, слышишь?! — он соскакивает на «ты» почти неосознанно — кажется, «выкать» в такой ситуации было бы совсем странно. — Да?! — вдруг отвечает Арсений срывающимся голосом и разворачивается, наконец, к Антону. У него глаза красные, волосы растрепались совсем, а по щекам катятся слезы. — А мне кажется, пиздец, как можно! И что уже давно пора, Антон! — Арсений взмахивает руками. Его трясет. — В этой стране не выжить без ебанных дядечек, которые только и делают, что запускают репрессии, казнят таких, как мы с тобой, и домогаются всех, кого только замечает их мерзкий взгляд! Из-за одного?! Ты реально думаешь, что он — один? Антон качает головой и поднимает руки обезоруживающе. И делает последние два шага. — Она просто сожрет нас, Антон, — на этих словах Антон делает еще один крошечный шаг и врезается в чужое тело, перехватывая руки и обнимая за спину совсем аккуратно. Это не похоже на объятия трехдневных знакомых — именно эту мысль крутит в голове Антон, пока сжимает Арсеньевское тело и чувствует, как чужие руки обнимают Антона тоже. — Эта страна просто нас сожрет. — Мы слишком невкусные, чтобы нас съедать. Арсений смеется Антону в плечо. Через слезы, через боль, через усталость и через внутреннюю бурю. — Она ест даже самых невкусных. И самых сладких. Арсений отстраняется и заглядывает в глаза. Вокруг шумит море, над ними кричат чайки, а сквозь облака пробивается солнце. Солнце всегда пробивается. — Значит, пусть подавится. Антон улыбается тоже. У них в улыбках — концентрированная печаль вперемешку с едким осознанием. — Раз уж такая судьба нам выпала — нужно хотя бы попробовать что-то с этим сделать. Хотя бы нести людям свет, слышишь? Антон переходит на шепот и кладет ладони Арсению на щеки. Может быть, он не имеет на это никакого права, но почему-то сейчас ему кажется, что это — самое правильное действие, которое он может совершить. — Слышу.

✦✦✦

Ранним утром в комнату Антона ураганом вносится Верочка — она аж подпрыгивает, когда рассказывает товарищу Шастуну последние новости. Верочка занимается организацией санаторных мероприятий. По совместительству Верочка занимается ещё и сплетнями, но это, конечно, секрет. — Так вот, я и говорю: да что ж вы, товарищ Абрамов, жену с собой не взяли? — Верочка садится на расправленную кровать (ну, Антон даму у себя в комнате совсем не ждал) и начинает стучать носом туфли по паркету. — А он мне и отвечает: ты, Верочка, нос-то в чужие дела не суй! — Верочка поднимается с кровати и начинает мерить комнату шагами. Антон стоит неподвижно, упершись плечом в стену. — Вы представляете, Антон Андреевич!? На «ты»! С женщиной! Да ещё и в такой манере! Кошмар! — Верочка продолжает ходить по комнате и стучать каблучками. У неё прическа растрепалась, а белая блуза немного выбилась из пояса желтой юбки. Одежда будто бы тоже на нервах — так же, как и ее обладательница. — Вера Павловна, я разделяю ваши чувства, — Антон вздыхает. — Но, Бога ради, не могли бы мы обсудить это за завтраком? Я хотя бы приведу себя в порядок. — Да-да, мой милый! — у Верочки в крови были не только сплетни, но и дружеский флирт. — Забежала сказать, что я организую выставку с художественными работами. Принимаем не только колхозниц, — Верочка уже переступает порог, когда оборачивается и Антону подмигивает. У него губы почти непроизвольно растягиваются в мягкой улыбке. — Я учту, Вера. Спасибо. И Верочка, под аккомпанемент цветочных духов и цоканья каблуков, грациозно шла по коридору. Она не оборачивалась, а вот Антон стоял, прислонившись виском к дверному косяку, и смотрел ей вслед. Он думал, что в этом мире все-таки оставались хорошие люди. Пусть и сплетники. Но ведь все мы не без греха.

✦✦✦

На закате товарищи отдыхающие уже традиционно прогуливались по аллеям и по берегу моря. Солнце медленно уходило за горизонт, оставляя за собой розово-желтые краски и какую-то потрясающую веру. Антон сжимал под мышкой мольберт, одновременно пытаясь удержать несколько кистей и палеток акварели. Он уверенно шел к своему излюбленному месту для рисования — к заброшенной смотровой площадке. Четыре года назад, в 1930-м, начальник санатория распорядился об установлении новой смотровой. А старая успешно была оставлена. И вот сейчас Антон в одиночестве раскладывал свои пожитки и примерялся, как лучше встать и откуда лучше ракурс. А ракурс везде был, казалось, одинаково хорош. Вид открывался на море. На гребешки волн, на маленькие фигурки людей и на Арсения. Арсений сидел на берегу и что-то снова писал в блокноте. Скорее всего, стихи. Наверное, именно их. Антон рисует, практически не задумываясь. Он не подбирает оттенки и не думает над наброском. Он его, если быть честным, даже не делает: вот — линия моря, вот — горизонт, вот — три линии, которые обозначают сидящего Арсения. Руки делают все сами. Руки дают Антонову сердцу фору — пусть стучит, пока может стучать. И сердце стучит: стучит, когда Антон рисует, стучит, когда он думает, что с Арсением ему хочется проводить все больше и больше времени, стучит, когда Антон ставит на картоне последний штрих. Этот штрих ощущается как финальный аккорд — после него расходится не тишина, а эхо. И это эхо шепчет Антону, чтобы слишком долго он на своей смотровой не задерживался. Солнце прячется окончательно, погружая санаторий в сумерки. Где-то вдалеке виднеется лес, который стремительно желтеет и готовится к осени. Где-то близко совсем слышатся разговоры — все-таки товарищи отдыхающие успели разведать каждый уголок. Антон уходит — покрепче завязывает мягкий шарф на шее, перехватывает поудобнее мольберт и щурится от ветра, пытаясь высмотреть Арсения. Высматривает. Улыбается.

✦✦✦

— Не замерз? Антон садится на песок рядом с Арсением — у них бедра соприкасаются. Мужчина — в своей легкой белой рубашке и в темных брюках. Антон — в шарфе, куртке и свитере. И ему не жарко, если честно. — Немного, — у Арсения голос хриплый — не говорил, наверное, долго. — Ты чего пришел? Я думал, ты к выставке готовишься. — Как мы ловко на «ты» перешли, а, товарищ Попов? — у Антона настроение немного радостное. Радость эта — без повода. Просто почему-то сегодня ему так хорошо. — Перестань, — Арсений совсем легко толкает Антона в бок. У Шаста на губах вырастает улыбка — простая такая. Светлая. Арсений весь состоит из этого самого света — именно об этом думает Антон, когда долго-долго испепеляет Арсения взглядом. — И смотреть так долго на меня перестань, — шепчет Арс и поворачивает голову на Антона тоже. А потом Антон замечает красный кончик чужого носа и делает то, чего вообще от себя не ожидает. Он сжимает вдруг арсеньевский нос-кнопку большим и указательным пальцами. Антон замирает так на пару секунд, потому что нос у него холодный и согреть его объективно было бы неплохо. Но потом Антон понимает, что вряд ли на такой способ согревания рассчитывал Арсений. — Черт, прости, — шепчет Антон и забирает руку к себе обратно. — Мне так мама все детство делала и я, ну, привык, да и у тебя нос красный, я подумал, что, ну, может, надо бы его немного согреть, — Антон начинает тараторить, не замечая мягкую улыбку у Арсения на губах. — Прости-прости, я… просто пойду, наверное… И Антон уже правда начинает вставать, умоляя собственные щеки скинуть с себя жар, но щеки вообще не слушаются: краснеют все больше и больше. И это вряд ли на осенний холод спишешь. А потом Арсений просто обхватывает своими ледяными ладонями Антонову руку и удерживает его на месте, опуская голову на чужое плечо и зарываясь носом в потрясающе мягкий шарф. — Ты что делаешь? — спрашивает Антон тихо и поворачивает голову, натыкаясь взглядом лишь на макушку с волнистыми волосами и на красные кончики ушей. Вот в случае Арсения на осенний холод красноту точно можно списать. — Нос грею, — голос Арсения заглушается Антоновой одеждой, но он все равно все слышит. Слышит и перекладывает совсем осторожно руку на Арсеньевскую спину, борясь с желанием опустить ее ниже, на талию. — Всё, как товарищ Шастун завещал. Антон улыбается совсем слегка и немного отстраняется — Арсений сразу же отстраняется тоже. — Секунда, — говорит Антон и развязывает собственный шарф. Арсений замечает это движение и качает головой. — Возражения не принимаются, Арсений. Антон накручивает шарф Арсению на шею и на голову. Его пальцы то и дело соприкасаются с Арсеньевской кожей. И каждое такое прикосновение отдается током. — Ты ледяной весь, — шепчет Антон и прячет Арсовы уши в шарф, продолжая его укутывать. — А ты теплый, — вдруг говорит Арсений. У Антона глаза почти непроизвольно щурятся, а брови немного взлетают вверх. Они сидят напротив, между лицами — сантиметров двадцать. Или вообще ноль — Антон ощущает это именно так, потому что они близко-близко. — Ты флиртуешь со мной? — Антоновы руки задерживаются на шарфе еще ненадолго, потому что зрительный контакт никто из них разрывать не планирует. Где-то вдалеке шумит море. Хотя, казалось бы, оно было так близко. Арсений щурит глаза и улыбается мягко, пожимая плечами и отворачиваясь от Антона, решив, видимо, продолжить свое увлекательное наблюдение за морем. — Беспредел, — усмехается Антон и двигается к Арсению ближе, чтобы снова соприкасаться бедрами и локтями. Арсений и не против. Антону кажется, что он тоже двигается чуть ближе. А потом опять укладывает голову на Антоново плечо. Море шумит совсем близко. — Я тут написал кое-что, — говорит Арсений. Антон слышит в этих словах… неуверенность? — Хочешь, прочту? Антон сдерживается всеми силами, чтобы не издать звук умиления, потому что такой Арсений его правда очень и очень умиляет. — Конечно, — Антон шепчет, и этот шепот смешивается с ветром. — Конечно, хочу. Арсений отрывается от чужого плеча и берет блокнот, открывая его на нужной странице. Антон хочет заглянуть — конечно, он хочет, но знает прекрасно, что это — чужое. Что это — как заглянуть в душу. Поэтому Антон направляет взгляд на море, чувствуя, как Арсений выдыхает. — Если нервы стали шалить, мысли стали черствы и злы, — у Арсения, кажется, совсем немного дрожит голос. Или это Антона предает слух. Он прикрывает глаза, погружаясь в Арсовы строки полностью. — Значит, время пришло уплыть, море все развяжет узлы, не оставит острых углов, всякий угол сточит в овал. — Антон поворачивает голову и кладет щеку на колени. Он Арсения рассматривает. А Арсений заглядывает в Антоновы глаза. — Если море не «про любовь», значит, ты серьезно устал, — мужчина кивает самому себе. Антон в этом стихотворении растворяется. Как же чертовски оно ему нравится. И не только оно, что уж там. — Выйдешь в бриз. В тридцать лет — седой, — Арсений улыбается едва-едва. В этой улыбке — печаль вперемешку с принятием. По крайней мере, Антон разглядывает именно их. — Соль застынет блёсткой у глаз. Слезы пахнут морской водой, — это море в каждом из нас. Арсений замолкает. Антону кажется, что он снова оказывается в отголосках того самого финального аккорда — это его «из нас» распространяется в ушах эхом знакомого бархатного голоса. — Это потрясающе, Арсений, — Антон кладет руку на Арсово плечо и сжимает его слегка. — Я влюбился. — Антон делает паузу. Его то ли подводит голос, то ли он забывает все слова, но он бросает лишь эту фразу. — В твои стихи, в смысле. Арсений шумно выдыхает. — Только в них? Мужчина подсаживается ближе, складывает ноги по-турецки и сидит сбоку от Антона, касаясь коленями его туловища. Арсений, наверное, улыбается мягко и немного по-лисьи, совершенно очевидно вынуждая Антона что-то сказать. В санатории начинаются вечерние танцы — музыка слышится совсем отдаленно. В сердце у Антона начинаются танцы тоже — там, кажется, танцуют сердечные ритмы, потому что мужчина все-таки переводит на Арсения взгляд и тянется ближе, рукой перехватывая его за подбородок. Арсений проходится языком по губам. Расстояние сокращается до непозволительного — Антон чувствует чужое сбитое дыхание, чувствует запах кофе, который Арсений пьет в огромных количествах, чувствует знакомый парфюм и запах парафина. Арсений, видимо, ходил прогреваться. — Не только, — они сталкиваются носами. — Знаешь, в кого еще? — шепчет Антон уже практически в Арсовы губы. Мужчина прикрывает глаза. — Догадываюсь. — Выскажешь предположения, м? — Я лучше выскажу их на практике, — шепчет Арсений и вместе с воздухом вдыхает в себя последние пять сантиметров, которые оставались между ними. Арсений накрывает Антоновы губы и целует так сладко и так хорошо, что Антон плавится совершенно. Мог бы мурчать — точно бы замурчал. Антон перекладывает ладони на уже не такие ледяные Арсовы щеки и отвечает на поцелуй, притягивая мужчину к себе еще ближе и прикусывая его нижнюю губу, потом сразу же проходясь языком по ней. Целоваться с Арсением хорошо. Ярко, трепетно, спокойно. И очень хорошо. Арсений целует то верхнюю, то нижнюю, он оттягивает Антонову губу и отпускает ее, прикрывает рот, впуская чужой язык, и переплетается с ним кончиком собственного — между ними творится какое-то стихийное бедствие, но никто не хочет эвакуироваться. Все хотят продолжать. Когда Арсений все-таки отрывается от чужих губ, Антон сталкивается с ним лбами и шепчет: — Не думал, что главной процедурой в санатории могли стать поцелуи с одним потрясающим человеком. Арсений улыбается — Антон замечает эту улыбку своими полуоткрытыми глазами. Он трется кончиком носа о чужой и снова прикасается губами к губам, не целуя даже, а скорее просто очерчивая простое — «я с тобой». И это простое человеческое тепло Арсений мечтает выжечь, запихать в сундук и погрузить его под сердце. В этой холодной стране тепло необходимо. Без него просто не выжить ведь. — Приходи на выставку завтра, ладно? — теперь приходила очередь Антона смущаться. На берегу сидели творческие люди. Эти творческие люди уже давным-давно прошли все кризисы, научились справляться с критикой, отдавать своему делу всего себя и продолжать творить, несмотря ни на что (и ни на кого). Но сейчас эти творческие люди будто возвращались в начало: когда руки тряслись от страха, когда в голове стройным роем летали навязчивые мысли, когда веры в себя не было совершенно. Сейчас у них была вера друг в друга. Она укоренялась с поцелуями, признаниями и присутствием. Она становилась компасом, который обещал вывести их из самых темных ночей. — Конечно, приду, Антон, — Арсений снова укладывал голову на чужое плечо и глубоко вдыхал соленый воздух. Теплело.

✦✦✦

В холле санатория было шумно и многолюдно. На пластинке играла советская классика, на плакатах, то тут, то там, наблюдалось восславление революции, красного знамени, коллективизации и индустриализации. Арсений замечал портрет Сталина и почти незаметно закатывал глаза. Арсению начинало казаться, что вся выставка — красная. Что вся жизнь вокруг — тоже красная. И что сам Арсений — красный. Красный цвет смешивался, становился то розоватым, то коричневатым, но он предательски проникал на каждую картину на этой выставке. Арсений обходил плакаты и холсты медленно, пока мимо него проносились Людочка, Лизочка, Верочка Павловна и Любовь Владимировна. Женщины бежали, даже не рассматривая гипотетическую возможность остановиться напротив какой-то картины и вглядеться в нее. Увидеть не только красный цвет. Но в стране, которая состояла из красного цвета, вглядываться было сложно. Арсений это понимал. Не осуждал почти. И не принимал. Арсений останавливался возле картин — он видел на них трактористов, видел улыбки колхозников (Арсений сомневался в достоверности этих «изображений советской действительности»), видел знакомые деревенские пейзажи. Он задерживал взгляд на отблесках солнца на картинах, на еле заметных капельках пота на лицах людей, которые стояли посреди вспаханной земли, на уставших комсомольцах с растрепанными красными (конечно же) галстуками, которые плелись домой с очередного мероприятия. Мужчине нравилось замечать в искусстве именно это — не натянутые улыбки, а работу в зной, не пение гимна, а усталость и гудящие ноги молодых ребят, не восславление труда, а иллюстрацию его тяжести. И на выставке это было. Конечно, этого было меньше, чем чего-то истинно красного. Но это было. И Арсению становилось от этого факта чуть спокойнее. Он проходил по выставке дальше — картины уже начинали смешиваться в единое полотно, когда между однотипности промелькнуло вдруг… море? Это было именно море. На этой картине не было ничего красного. «Хотя, если вдаваться в этимологию, — думал Арсений, подходя к картине ближе и проталкиваясь сквозь потных толстых дядечек, столпившихся вокруг стендов, — то что-то красное в этой картине точно было». Она была прекрасна. Арсений рассматривал полотно: на нем была морская гладь воды, пена ближе к берегу, мелкий песок, закатное солнце в отблесках и… человек. Арсений сфокусировал на человеке взгляд: белая рубашка, каштановые волнистые волосы, свободные брюки. И еле видный блокнот в руках. Ну конечно. Арсений опускал взгляд ниже — под картиной красовалось громкое: «Антон Шастун. Ленинград. Свобода.» У Арсения замирало сердце, отказываясь работать. Вокруг разговаривали люди, слышался звон бокалов и музыка из патефона, на стендах висели и другие Антоновы картины, а жизнь продолжалась. Она текла, текла, текла… Как текли минуты, которые Арсений проводил, просто рассматривая картину. Он не замечал, когда со спины к нему подходил художник. Не замечал, когда он сначала легко проводил кончиками пальцев по позвоночнику, а потом останавливался совсем рядом, вынуждая руки соприкоснуться. И все-таки замечал, выныривая из транса, когда слева раздавался знакомый голос. — Что скажете, товарищ Попов? Не слишком много свободы? — именно это еле слышно будет говорить Антон, наклоняясь корпусом к чужому лицу. — Скажу, что это — великолепие, товарищ Шастун. И название такое… — Арсений переводил взгляд на Антона, сталкиваясь с ним глазами. Ему казалось, что они вступали в молчаливый разговор. И в этом самом разговоре все было предельно ясно без всяких слов. — Дерзкое? — Антон изгибал бровь, улыбаясь уголками губ. Арсению казалось, что сейчас на них устремлялись все взгляды на этой выставке — потные мужчины будто бы не хотели больше глазеть на искусство. Они хотели глазеть на людей. На самых, кажется, живых людей на этом маскараде жизни. — Твое. Именно это отвечал Арсений и снова вступал в зрительный контакт. И снова видел, как Антон проходится языком по губам, как чуть изгибает их в ухмылке, как качает головой, поджимая губы. Губы-губы-губы. Арсению хотелось эти губы целовать. Чтобы они потеряли свой розовый живой оттенок. Чтобы они стали ярко красными. Чтобы на них остались маленькие ранки. — Еще можно было бы назвать эту картину «желание», — еле слышно говорит Арсений, когда они отходят все-таки от Антоновых стендов и двигаются на веранду, не сговариваясь даже. — Вы считаете? — Арсений не видел, но готов был поклясться, что Антон приподнимал брови и ухмылялся снова. А потом флер влюбленности куда-то резко испарился. Потому что сзади, возле стенда Антона, раздался мерзкий скрипучий голос. — Вы поглядите-ка! — конечно, это был Абрамов. До веранды так никто и не дошел. — Звездочка ленинградской академии художеств изображает вдруг… это? Вокруг Абрамова скапливались люди. Рубашки у мужчин были мокрые — по их спинам расползались пятна. Женщины обмахивались шляпками — в помещении они им были ни к чему. Их взгляды были направлены прямо туда. В свободу. Солнце слепит — его становится вдруг так много, что оно оставляет на теле ожоги. Арсений не успевает Антону ничего сказать. Даже сообразить не успевает, когда художника не оказывается рядом. Арсений высматривает лишь русые кудри, которые маячат в толпе. Антон идет — нет, скорее, бежит — к своему стенду. И к своей свободе. Арсению становится трудно дышать. — Что, товарищ Шастун, не хватило красок на то, чтобы изобразить что-то более высокое? Вы понимаете, какая честь вам выпала, а?! — Иван Андреевич размахивает руками и растягивает рот в улыбке, когда сквозь липкие тела к нему все-таки пробивается Антон. — Ваш долг — воспевать нашу великую страну. Воспевать Союз. Воспевать революцию и лучшее коммунистическое будущее, которое мы обязательно построим! — Антон тяжело дышит и лишь качает головой. Он волком смотрит на толпу вокруг. Антону вдруг кажется, что люди теряют всякие человеческие черты. Уродливые потные шеи обрастают чешуей, руки вдруг вытягиваются до самого пола, а ногти становятся скорее когтями. У них глаза наливаются красным цветом. Везде — этот красный. — Ну что, нечего сказать?! Мог вместо моря написать что-то действительно значимое! И этот человек на берегу, — Абрамов повышает голос. Арсений подходит к толпе, быстро оказываясь прямо в ней — его сжимают со всех сторон, он слышит неодобрительный гул и шепот. Везде этот липкий шепот. — Что же вы, товарищ Шастун, не могли хотя бы женщину изобразить? Откуда тут взяться мужчине, а?! Пошлость! Просто звенящая пошлость! Это будет незамедлительно сообщено товарищу Мехлеру — он уже едет на выставку. — Хватит! — чудовища вокруг снова становятся людьми. Арсений не сразу узнает Антонов голос. Он как будто покрывается сталью. — На этой выставке — сорок картин. Сорок, слышите? И на всех, за исключением одной-единственной, изображено то, что вам так хочется воспевать. И я тоже воспеваю это, ясно вам? Это — искусство, — Антон тычет пальцем в свою картину, снимая ее, кажется, с гвоздиков. — А вы, господин Абрамов, рассмотрите должность оратора. В вас, кажется, она сидит просто намертво. И уходит. Он проталкивается через людей, соприкасаясь с ними, слыша гул, шепот, смех и вяканье. Это смешивается в какофонию — Антон не поднимает взгляд от пола. Он знает: поднимет — и вновь наткнется на глаза, наполненные кровью. Красной.

✦✦✦

На следующий день Арсений Антона не встречает. Он не видит его ни на завтраке, ни на ваннах, ни на берегу моря — к нему Арсений и вовсе выходит четыре раза. Антон появляется лишь на ужине: берет одну только гречку и приторно сладкий черный чай, садится за самый дальний стол и почти не смотрит на окружающих людей. Арсений знает, чем вызвана такая смена настроения. Знает и думает о том, как же странно ощущается такое родство с человеком, которого знаешь меньше недели. Или которого не знаешь вовсе. Арсений давно не мыслит категориями «плохо» или «хорошо», но сейчас они кажутся ему наиболее подходящими. Антон кажется ему хорошим. — Добрый вечер, — Арсений опускается на табуретку напротив Антона и смотрит прямо. Арсений не хочет отводить взгляд. Он хочет говорить. Он любит смелость в людях — больше, чем что-либо еще. Но Антон взгляда не поднимает — кажется, гречка ему гораздо интереснее. — Не видел вас сегодня весь день. Арсений делает еще одну попытку, но сдувается окончательно, когда Антон вздрагивает и ведет плечами. У него все тело напряжено, да и сам он — как оголенный нерв. Арсений внимательно смотрит на его лицо — у него под глазами чернеют круги. Арсению становится страшно. — Антон… — Арсений упертый, а потому начинает снова, но Антон вдруг встает из-за стола слишком резко — табуретка падает с грохотом. Вся столовая оборачивается. Арсений начинает чувствовать себя неуютно: взгляды товарищей отдыхающих похожи скорее на взгляды загипнотизированных кукол — люди смотрят на двух мужчин в углу столовой практически не моргая. У них в глазах — битое стекло. У них в глазах — кровь, которая так и норовит выйти из берегов. Чтобы два человека захлебнулись в ней. По спине вдруг бегут мурашки. Антон поднимает табуретку, хватает тарелку с гречкой и идет мимо столов — взгляды следуют прямо за ним. В спину Шасту то и дело бросают шепотки, которые распространяются по всему большому пространству комнаты. Арсений поднимается следом и даже не убирает посуду. Антон не убегает от него. Просто уходит. Арсений следует за ним. Его отсылает в тот день, когда точно так же за ним шел Антон. Он тогда был другим. Его броня из стали была не такой непробиваемой. Они поднимаются на небольшой холм — Арсений знает, что там, кажется, раньше была смотровая площадка. У него спирает дыхание, когда он видит это. Расстилается пейзаж — море, берег, низкое небо и серые тучи. Тот самый пейзаж — только Арсения на берегу не хватает. Антон все еще стоит спиной — он останавливается практически на краю. И просто смотрит. Арсений подходит к нему. Делает последние шаги, сокращая расстояние до крошечного, и вдруг обнимает — прижимается к чужой спине, переплетает руки на Антоновом животе и задерживает дыхание. Арсению кажется, что вот-вот — и его оттолкнут. Но Антон не отталкивает. Он лишь выдыхает долго и протяжно — у него опускается грудь. Мужчина мотает головой из стороны в сторону. Арсений не видит его лица — он кладет подбородок на Антоново плечо. Разница в росте играет им на руку. Хотя бы что-то, да? — Арс. Антон говорит лишь три буквы. Но даже от этих трех букв у Арсения что-то трещит внутри. Кажется, это сердце. В этих трех буквах — боль. — Мне так жаль, Шаст, — Арсений обнимает крепче. — Это неправильно. Твои картины такие… разные. Они разные и красивые. Потрясающие, слышишь? Арсений поворачивает голову и взглядом ловит Антоновы глаза, которые устремлены сейчас вдаль, на неспокойное море. Небо над ними продолжает собираться серыми тучами. У Антона глаза блестят. — Я… Он начинает говорить, но лишь хрипит и останавливается, прикрывая глаза. Он не может сказать то, что должен. Но он должен, понимаете? — Я знаю, что ты хочешь сказать, — Арсений вдруг чувствует странную силу внутри. Она разливается по телу, скользит парафиновым теплом. Она словно говорит «ладно». Ладно, ладно, ладно, ладно. Вообще нихуя не ладно. И не складно. И вообще не так, как должно быть. Антон мотает головой снова. Он жмурит глаза и вдруг перекладывает свои руки поверх рук Арсения, скользя по ним ладонями. — Это просто опасно, понимаешь? — Антон поворачивает на Арсения голову и открывает глаза. Их лица близко совсем — расстояние крошечное. Арсению так хотелось бы его сократить. Но в голове вместо желанной «свободы» стучит оглушительное «опасность». Арсений кивает еле заметно. Он трется щекой об Антонову скулу — думает, что если сейчас такая возможность есть, то почему бы ею не воспользоваться. Вот и пользуется. — Все хорошо, — шепчет. Антон прикрывает глаза, сосредотачиваясь на прикосновениях кожи к коже. — Помнишь, ты сказал, что надо нести людям свет? — Арсений распрямляет пальцы на руках и проходится ими по Антоновым бокам. Мужчина кивает и приоткрывает глаза. В них Арсений читает такой концентрированный страх. — И ты несешь. И я несу. И мы могли бы нести его вместе, Шаст. Я, может, глупость скажу, — зеленые глаза бегают и мечутся. — Но любовь так сильно вдохновляет. Она на ноги ставит. Антон выдыхает через нос и зрительный контакт разрывает, отворачиваясь. — Я упал, Арсений. Меня просто, блять, растоптали. Ты знаешь, что вчера меня вызвал директор санатория? — Арсений качает головой и хмурится. Не к добру это. — Сказал, что согласен с товарищем Абрамовым и, если подобное повторится, будет ставить вопрос о моем исключении из Академии художеств и, как следствие, о моем исключении из преподавания. Еще сказал, что узнал человека на картине. И что если, цитирую, будет угроза возникновения мужеловства, одними Академиями художеств и Союзами писателей мы не отделаемся. У Арсения вдруг отказывают руки. Ему становится тяжело стоять. Он расцепляет объятия и делает шаг назад. Антон оборачивается. Между ними сейчас — один шаг. И чертова бесконечность. — Так будет правильно, — Антон обнимает себя руками и поджимает губы. Пытается, видимо, удержать слезы. Арсений пытается тоже. Ему хочется кричать, биться головой об стену, ему хочется разбить патефон и убить кого-нибудь. Ему хочется сделать этот чертов шаг и сжать Антоново тело в объятиях. Остаться с ним в этом моменте навечно. Просто замереть, врасти, превратиться в камень и остаться так стоять на заброшенной смотровой площадке в знакомом санатории. — Да. — Арсений кивает быстро-быстро и выдыхает. Он закрывает глаза ладонями и качается на ногах. Они и правда перестают его держать. — Я люблю тебя. — он отнимает от лица ладони и сталкивается с дрожащими губами напротив. С выплескивающейся из чужих глаз болью. — Я просто должен был это сказать. И он разворачивается. И делает шаг. Потом — еще один. За ним — следующий. — Арсений, — вдруг слышит голос позади и останавливается, думая, оборачиваться или все-таки нет. Оборачивается. У Антона по щекам текут слезы. — Я никому и никогда этого не говорил. Но я тоже люблю тебя. Начинается дождь. Солнце исчезает насовсем.

✦✦✦

Лев Захарович стоял на собственном балконе на третьем этаже и курил вот уже вторую «Герцеговину Флор». Он щурился и наблюдал, как тучи наползают на санаторий, погружая его во тьму. Его взгляд цеплялся за знакомый холм и за две смутно знакомые фигуры на заброшенной смотровой. Эти смутно знакомые фигуры обнимались — прижимались друг к другу непозволительно близко и о чем-то переговаривались. Мехлер усмехался. И выкидывал недокуренную папиросу прямо вниз. На их санаторный сад.

✦✦✦

Арсению кажется, что шум вокруг нарастает с каждым часом. Он оборачивается в столовой, на три оборота щеколды закрывает дверь в комнату и прислушивается к каждому шороху. Он чувствует на себе липкий взгляд Мехлера, когда в очередной вечер поднимается на санаторную сцену и читает стихи. У него дрожит голос, когда он переходит к последнему стихотворению, которое написал вчерашней ночью. После того, как пришел с заброшенной смотровой и час сидел, смотря в стену напротив. Не моргая. — Я обещаю забыть тебя. Словно «нас» никогда не случалось, словно я и не знал слово «любя», словно ты навсегда потерялась, — Арсений высматривает в толпе знакомые зеленые глаза. Безуспешно. Женский род глагола режет без ножа — но Арсений знает, что либо так, либо вообще никак. Антона нигде нет. Может, это и к лучшему. — Я обещаю забыть тебя. Будто мы никогда и не знали. Я обещаю не вспоминать те моменты, что мы друг у друга крали. В голове у Арсения проносится тысяча мыслей — кажется, это стихотворение он читает очень зря. Но это последний вечер в санатории, у Арсения совсем немного разбито сердце (а, может, это разбита тарелка, которую Арсений вчера со злости кинул в стену), а еще Арсений очень сильно влюблен. — Я обещаю тебе простить все твои громкие фразы. Я обещаю тебя любить, даже если стереть мне память, — кажется, кто-то на первом ряду демонстративно зевает, а кто-то вдалеке закатывает глаза. Арсений выдыхает — у него мелко трясутся руки, а сердце заходится в рваном и ломанном ритме. — Я обещаю забыть тебя, потому что чувства — лишь мелочь, — Арсений сжимает руки в кулаки. Ему кажется, что он делает последний шаг в пропасть. — Конечно, я ведь люблю тебя. Потому что любовь — это смелость. Ему хлопают. Но Арсению кажется, что спускается со сцены он в оглушительной тишине. И в этой тишине нет ничего, кроме рваного ритма его сердца.

✦✦✦

В поезде шумно. Арсений сжимает пальцы, стучит ногой об пол, часто дышит и смотрит в окно. Очень много смотрит в окно. Там видно санаторий вдалеке. Видно уже знакомый почти что осенний лес. Видно красные флаги. Видно расстилающееся море. Поезд трогается. Арсений вынимает из внутреннего кармана пиджака крафтовый конверт. На нем выведено аккуратное «А». Глубокой ночью вчера Арсений нашел это письмо у себя под дверью прямо на пороге. И не открыл. Почему-то решил, что так будет… правильно? Кажется, именно это наречие использовал Антон тогда? Крафт шелестит, когда Арсений разрывает аккуратно конверт и открывает его. Внутри на него смотрит белая небольшая бумажка, свернутая в несколько раз. Арсений разворачивает ее. Он замечает, как мелко трясутся руки. Он слышит, как вокруг снуют дамы и мужчины, как они опять о чем-то сплетничают, как им приносят шампанское. А Арсений просто разворачивает письмо. Там — лишь несколько строк, выведенных корявыми скачущими буквами. Кажется, человек, который их писал, нервничал. «Всё кончено. Теперь я не спешу. Езжай назад спокойно, ради Бога. Я в небо погляжу и подышу Холодным ветром бе́рега другого. Твори. Потому что оно того стоит. Антон.» Арсений уже не сдерживает слезы. Они просто стекают по его щекам и капают на бумагу. Мужчина сжимает письмо в руках и подносит его к лицу — оно пахнет им. Оно так потрясающе сильно пахнет им. Женщинам на соседних местах приносят шампанское. Они чокаются — говорят, это за будущее. Арсений не хочет чокаться за будущее. Он хочет остаться жить в прошлом. Позади него скрипит старенькая дверь — кто-то, видимо, опять ходит из вагона в вагон. Диванчик, на котором сидит Арсений, вжавшись буквально в стену поезда, прогибается под чужим весом. Видимо, попутчик. — А вам до Ленинграда? Я не ошибся поездом? Арсений поворачивает голову на попутчика. Даже слезы, кажется, останавливаются. На него смотрят два зеленых глаза. А в руках эти зеленые глаза держат картину. — У меня для вас подарок. Вот. Попутчик протягивает картину — она завернута в такой же крафт, в каком лежало письмо. Арсений не верит. Он вообще в последнее время приучил себя не верить. Но он разворачивает все-таки крафт — он шелестит на весь, кажется, вагон. Так плевать сейчас. На картине — Арсений. Арсений, читающий вчера на сцене стих. Стих, посвященный его попутчику. Его попутчику по этой бесконечно сложной и бесконечно простой жизни. — Это был очень красивый стих. Я в него влюбился, — шепчет попутчик, наклоняясь ближе. — Только в него? — слезы снова начинают катиться по Арсовым щекам. Антон улыбается. И пожимает плечами. У Арсения взгляд затуманен слезами, но у него все равно получается разглядеть в уголке картины крошечную надпись. «А еще — в тебя. Твори и люби. Оно того стоит.»