Oh, Lord...

Кончики пальцев судорожно исследуют обнажённую грубую кожу. Читают. Изучают. Подрагивающими руками, со сбитым дыханием, с мурашками по коже от каждого соприкосновения. Как что-то запретное, что не должно было открываться взору никогда, что-то, за что прямая дорога в ад, безо всякой возможности на искупление. Как плод, росший в Эдеме. Который был сорван. Грех. Живое его воплощение. Нельзя касаться. Нельзя приближаться. Нельзя даже думать. Крест, висящий плачущим серебром на шее, словно впивается в неё крепче. Как надрывный шёпот Христа, как испуганный взгляд Троицы, что умоляет — Одумайся, ты не ведаешь, что творишь, ты свернул с пути истинного, покайся, перекрестись, отступись. Но грех сильнее. Один его взор — и тот, кого при жизни причислили к лику Святых, чувствует, как вязнет. Как забылись все Библейские стихи. Как незапятнанную душу травит сладкий сок надкушенного яблока. Как шёпот этого непростительного греха заполняет уши, разум, грудную клетку. Вытесняет веру. И остаётся только лишь одно. Мы сгорим вместе. И тело, ватное, пропитанное этим шёпотом, этой мыслью насквозь, окутанное тяжёлым хмельным туманом, льнёт ближе. Взмокший лоб утыкается в мертвенно бледное исполосованное рваными рубцами плечо, выдохи небрежными клоками падают на чужую грудь, где колотится, рвётся наружу, сквозь рёбра, сквозь мышцы, сквозь тонкий шершавый покров, сердце. Как к Спасителю, к единственному лучу света, что мог бы спасти от сварения заживо в кипящем котле. Но для спасителя, для света его — та же участь. Его руки судорожно берут чужие обмякшие ладони, переплетают ставшие как пламя горячими пальцы, впиваясь подушечками в костяшки. Губы тянутся к основанию белёсой шеи, жгут, но не смеют коснуться. Шепчут что-то нечленораздельное, что-то почти лихорадочное, что-то, что слышат только собственные уши и Христос, вылитый из холодного серебра. Ставшие свинцовыми руки в мелкой дрожи поднимают непосильно тяжёлое тело, и взор, тёмный, затянутый в эти мгновения вязкой поволокой, прорезается сквозь длинные ресницы, поднимается ввысь, к Отцу, и пальцы поднимаются к затянутому льдом кресту, впиваясь в него со всей силы, сжимая до той поры, пока на острых концах не заблещут ликующе алые капли. Ладонь вжимает серебро в грудь, царапает ногтями кожу, оставляет костяшками блеклые красные пятна. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, прости нас, безнадёжно грешных, — шёпот, едва слышимый в полночной чёрной тиши, срывается до хрипа, и ставшая медной голова отклоняется куда-то в сторону, не раскрывая глаз, но видя. Но слыша, как тонкие свечи в храмах плачут плавленным воском по сгорающим душам, как сводит во вселенской печали брови Дева Мария, как из глаз её, непроходяще красных, льются кристальные капли, — Прости, свернули мы с пути истинного. Прости нам, Господи, все грехи наши. Все деяния наши, совершенно мерзкие, — тонкая цепочка глухо звенит, и сжатый в ладони крест припадает к горячему лбу, пока губы покидает новый судорожный вздох, — Ибо не ведаем, что творим. Отче... Помилуй души наши, неизгладимо запятнанные. Прости нас, Отче. Но мы не можем иначе. Крест с трезвоном выпадает из разжавшихся конвульсивно пальцев, вместе с ним, будто всё ещё ведомое хоть чем-то святым, падает отяжелевшее тело. И губы, что доселе так непорочно шептали, что молили о прощении, что каялись, до синяков сжимая металл, вонзаются в чужие. Отчаянно. Невыносимо. Неумолимо. Пальцы зарываются в бесконечные каштановые волосы, впиваются в глухо занывший от этого затылок, пока уста рьяно хватаются друг за друга. И в каждом вздохе — шипение змея-искусителя. И в каждом стоне — безнадёжный грех. Грех, напоминание о котором — полумесяцы от ногтей, продавивших исполосованную кожу. Грех, напоминание о котором — остающийся в памяти навечно взгляд. Пляс ядовитых зеленых паров, пылающих тусклыми огнями, что принесло с глубоких болот, и бездонной сини туманного тёмного моря, где плещется неуёмная буря. Грех, напоминание о котором — пятна на свежих простынях, царапины на острых лопатках. Грех, напоминание о котором — сияж прикосновений на нагой коже, сбросившей непробиваемый слой хладного камня. Грех, напоминание о котором — они сами.