The Wolf's Secret

      Воздух в спальне был спёртым и тяжёлым, будто помещение не проветривали несколько дней, как минимум. Пак Чимин лежал на спине, уставившись в потолок, где призрачные тени от первых лучей рассвета сплетались в непонятные для простого оборотня узоры. Он не спал большую часть ночи. Глаза из-за волнения удалось сомкнуть лишь под утро, а чувствует он себя так, как будто не высыпался неделю точно. В принципе, так и есть. Сегодняшний день висел все это время над ним огромной тучей, что вот-вот разразится сильнейшим ливнем.       Сегодня его обычная, беззаботная жизнь может потерпеть кардинальные изменения. Сегодня изменится всё. Сегодня — Совет Стаи.       Его пальцы непроизвольно сжимают шершавую ткань простыни. Как бы отец ни надеялся на него, Чимин понимает, что не сможет оправдать его ожидания, как бы горько от этого ни было. Тело, сильное, тренированное, тело идеального наследника вожака, на деле лишь оболочка, в которую заключили что-то чужеродное и хрупкое. Оно должно рваться к власти, к доминированию, к крови. Оно должно хотеть занять место, уготованное ему с самого начала, принять свою судьбу. Но ожидания отличаются от реальности, ведь его сердце … его сердце сжимается в комок при виде страданий других, от одной мысли о том, чтобы взять на свои плечи ответственность за всю стаю и принимать решения, которые повлияют на чью-то жизнь.       Он закрывает глаза и перед глазами тот день, когда охота закончилась ещё хуже, чем обычно. Ему повстречался олень. Молодой, с ветвистыми рогами, запутавшийся в колючем кустарнике на опушке леса. Его большие, бездонные, жалобные глаза смотрели на него, полные немого ужаса, будто животное и вправду понимало, что ему грозит.       Чимин застыл в двух шагах, его клыки уже обнажились по воле инстинкта, мышцы ног напряглись для смертельного прыжка. Но внутри что-то оборвалось. Он не видел в этом беззащитном создании добычу. Он видел жизнь, трепетную и прекрасную, которая может прерваться по одной его прихоти. Как он может убить? Лишить этого оленя возможности увидеться со своими детёнышами, пробежаться по лесу, насладиться дикими ягодами, грибами, доступными в тёплое время года… Сдавленный, похожий на стон рык вырвался из его груди, и он отступил, а к зверю уже через несколько секунд подобрался другой альфа из его стаи. Он помнит, как тёплая кровь брызнула на мох, и запах её, медный и сладковатый для чуткого нюха оборотня, заставил его желудок сжаться.       Но сложнее всего в тот день было не отступить, а выдержать взгляд отца. Холодный, тяжёлый, пронизывающий взгляд Пака Минджи, в котором читалось не гнев, а леденящее душу разочарование. Он будто ощущает на себе этот взгляд до сих пор, он сжигает его изнутри и не даёт расслабиться.       С тихим стоном Чимин поднимается с кровати. Пол под босыми ногами довольно прохладный, поэтому он немного морщится. Он подходит к резному деревянному умывальнику, где в медном тазу стоит остывшая за ночь вода. Смочив ладони, он с силой проводит ими по лицу, пытаясь смыть остатки сна и налипшую усталость. Потом поднимает взгляд на заляпанное, немного мутное зеркало.       Оттуда на него смотрит будущий вожак. Высокий, с широкими плечами, с резко очерченной линией челюсти и высокими скулами. Его черты привлекательные, и он знает, что унаследовал их от матери, но довёл до идеала в суровом духе жизни с отцом и многолетними тренировками. Ничто в этой внешности не выдаёт слабости. Он выглядит как типичный альфа, самец, который бросится в драку и загрызёт любого, кто хотя бы посмотрит в сторону того, что принадлежит ему по праву. Его неправильность выдают только глаза. Большие, карие, с длинными ресницами, которые всегда, даже в моменты мнимого спокойствия, хранят в своей глубине тень какой-то тихой, невысказанной печали. В них нет типичного альфьего стержня, жёсткости, но есть кое-что другое. Сострадание и любовь к оборотню, который никогда о его чувствах не узнает. «Мой сын не мог родиться с такими глазами», — бросил как-то отец, и эти слова запомнились ему очень надолго, потому что задели за живое.       Он медленно одевается в простые штаны и тунику, его движения точные и выверенные, доведённые до автоматизма годами тренировок. Он любит красивую одежду, но сейчас ему тяжело даже почистить зубы, настолько нет желания куда-либо идти. Тело слушается, но душа отчаянно сопротивляется тому, что ждёт его впереди.       Совет проходит в Большом Доме, центральном длинном здании из тёмного бревна, где собирается вся стая. Воздух здесь всегда пахнет дымом, старым деревом и мокрой шерстью.       Чимин занимает своё место справа от резного кресла вожака, чувствуя на себе десятки взглядов. Взгляды воинов кажутся ему уважительными, но оценивающими, взгляды старейшин уже проницательные, видевшие на своём веку много наследников. И только взгляд отца как всегда непроницаемый. Невозможно понять, о чем тот думает.       Минджи поднимается. Его фигура, даже не самая высокая, доминирует и выделяется на фоне других. Не зря именно он вожак, нет оборотня ещё более уважаемого, чем он.       —Стая! — его голос, низкий и резкий, прорезает гул голосов, заставляя всех тут же замолчать. За считанные секунды все пришедшие занимают свои места. — Пришло время заглянуть в будущее. Моя кровь, мой сын, Пак Чимин, достиг возраста, когда он должен принять свою судьбу.       Чимин слушает, стоя по стойке «смирно», сжав кулаки за спиной так, что ногти впились в ладони. Отец снова говорит о силе, о единстве, о беспрекословном подчинении. О необходимости быть жёстким, чтобы выжить в мире, где тебя окружают враги и соперники. Каждое слово в который раз попадает точно в цель, в самое больное место.       — С сегодняшнего дня, — гремит Минджи, — мои решения будут проходить через него. Его приказы — мои приказы. Его слово — закон. Дайте же клятву верности вашему будущему вожаку!       Хор голосов подхватывает клятву. Громовой, единодушный. Но Чимин чувствует далеко не радость и ликование, а как этот звук давит на него, сжимая грудную клетку. Он не видит лица гостей преданные, ожидающие, потому что перед глазами белая пелена. Они ждут чего-то от нового лидера. Настоящего альфы, хищника. А он… он всего лишь оборотень, который тайком подкармливал раненую лису, найденную на окраине леса. Да его засмеяла бы вся стая, застав за этим занятием. Засмеяла, а потом пустила бы это несчастное животное на шерсть для ковров.       И тогда его взгляд, блуждающий в поисках хоть какой-то точки опоры, натыкается на него. Чон Чонгук. Он стоит чуть в стороне от общей толпы, прислонившись плечом к косяку двери. Его поза выглядит расслабленной, но в ней читается колоссальная уверенность в себе и готовность к действию. Он не кричит клятву, а лишь слегка кивает, когда их взгляды встречаются. Его тёмные, почти чёрные глаза смотрят прямо, без снисходительности, как все остальные, но и без вызова. В них какое-то спокойствие. И понимание? Чимину, наверное, опять чудится что-то, мелькнувшее на лице старшего альфы, прежде чем Чонгук отводит взгляд, одобрительно приподняв уголок губ. Сердце Чимина ёкает, начинает колотиться чаще. Это до жути неправильно. Абсурдно.       Два альфы… Они должны конкурировать, бороться за влияние, а не… не это. Не это тягучее, сладкое и мучительное чувство, которое разливается по жилам каждый раз, когда он видит Чонгука.       Как можно было не влюбиться? Не влюбиться в Чонгука, который выглядит как греческий бог, за спиной которого Чимин бы мог скрыться целиком. В Чонгука, который умеет успокаивать его альфу одним своим видом и невзначай брошенным взглядом. Этот альфа действует на него слишком странно. Они почти не пересекаются и не общаются, но Паку хочется улыбаться от мысли, что скоро они могут встретиться, кричать в подушку ночью от радости всего лишь от пары фраз, которыми они перекинулись. Чонгук для него настоящий наркотик, и он боится привыкнуть к нему. Боится влюбиться так, что забыть его и переключиться на какого-нибудь омегу потом будет невозможно.       Весь остальной день проходит как в тумане. Поздравления, тяжёлые похлопывания по плечу, вопросы, на которые он отвечал автоматически выученными заранее фразами. К вечеру давление от отца, родственников, старейшин и прочих представителей стаи достигает пика. Ему нужно срочно убежать. Куда угодно, лишь бы выдохнуть спокойно и наконец остаться со своими личными мыслями, а не с теми, которые ему пытается навязать общество.       Он исчезает под шумок, пока отец дискуссирует о чем-то с местным лекарем, и идёт на излюбленное старое место у высохшего водопада. Гигантские валуны, когда-то обточенные мощными потоками воды, теперь образовывают подобие естественного грота. Здесь всегда тихо, разве что только ветер шумит в вершинах сосен.       Чимин прислоняется лбом к шершавому, холодному камню. И наконец позволяет себе то, о чём не мог даже подумать, находясь среди стаи. Тихие, бессильные слёзы наворачиваются сразу, как он понимает, что остался один. Они текут по его щекам горячими ручейками, смывая всю эту ложную стойкость и гордость своим новым положением. Он тихо плачет о своей судьбе, о своём отце, о стае, которой он, как ему кажется, никогда не сможет правильно управлять.       Увлеченный горем, он не слышит шагов. Только едва уловимый хруст сухих палок под чьей-то ногой заставляет его резко обернуться, мгновенно смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Из сгущающихся сумерек возникает высокая, мощная фигура.       Чонгук.       Сердце Чимина проваливается в пропасть, а затем выпрыгивает сразу в горло, начав биться с новой скоростью. Унижение становится буквально физически ощутимым.       — Чимин? — голос Чонгука, обычно чёткий и уверенный, сейчас звучит приглушённо, почти нежно. Он правда старается не спугнуть Пака в таком уязвимом состоянии. — Что случилось?       — Ничего. Уйди, пожалуйста, — с трудом выдавливает Чимин, отворачиваясь. Его собственный голос звучит хрипло и неестественно.       Но Чонгук не уходит. И было бы странно, если бы он так просто сдался, это не в его духе.       Он приближается не спеша, с грацией опасного хищника. Чон всегда был довольно проницательным, и он отлично понимает, что одно неверное слово или движение, и тот просто сбежит или закроется в себе уже окончательно. Он садится на соседний валун на расстоянии около двух метров. Он не смотрит на Чимина, переводя взгляд на первые звёзды, проступающие на темнеющем небе.       — Совет… это всегда испытание, — произносит он после паузы. — Я понимаю, как ты себя чувствуешь после всех этих взглядов, возложенных на тебя ожиданий. Я помню, когда моего отца убили бродячие оборотни, и мне, волчонку семнадцати лет, пришлось учиться все делать заново. Теперь уже без чьей-то помощи и поддержки. Говорили, что я плохо справляюсь с навалившимися на меня делами. Я тоже плакал. Только в подушку, чтобы никто не услышал.       Чимин замирает. Он ничего не знал о прошлом Чонгука. Тот всегда казался таким… цельным, несокрушимым, будто ему все нипочём, будто он не боится ничего, и так было всегда. Это неожиданное откровение обезоруживает его за мгновение.       — Я не хочу этого, — слова выливаются изо рта сами, сразу, как сомнения и страхи чуть ослабевают. Он понимает, что если бы на месте Чонгука сейчас был любой другой оборотень, он бы не проронил ни звука. — Я не хочу отдавать приказы, которые могут кого-то погубить. Не хочу решать, кто достоин лучшего куска мяса или наказания. Мне жалко добычу на охоте. Я чувствую её страх, её боль. Я… я не такой, как они. Как мой отец.       Он говорит тихо, сбивчиво, изливая всё, что накопилось не только за этот день, но и за последние тяжёлые для него месяцы.       Он готов рассказать Чонгуку всё, кроме самого главного. Кроме самого сокровенного чувства, тлевшего в груди и отдающего не только душевной, но и физической болью во всем теле, — любви к тому, кто сидит сейчас рядом, чьё плечо он чувствует кожей. Пока Чон смотрит на небо, Чимин не может оторвать от него глаз.       Чонгук слушает его, не перебивая. Его молчание не осуждающее или неловкое, а такое успокаивающее. Или Чимину уже все это кажется.? Может, он просто хочет так думать.       Когда Чимин замолкает, поняв, что казавшийся бесконечным поток мыслей в его голове подходит к концу, Чон глубоко вздыхает.       — Жестокость — это не сила, Чимин. А слепое подчинение — не верность, — его голос звучит низко, и Пак не может не прислушаться. — Настоящая сила в умении защищать своих. Даже если для этого придётся стать жёстким и принять трудное решение. А верность… она в том, чтобы слушать не только приказы, но и своё сердце. Твоя доброта, твоя способность чувствовать… это не слабость. Это твоя особенность. Возможно, именно её нашей стае и не хватало больше всего.       Чимин задумывается над словами старшего. То есть ему не нужно меняться? Становится кем-то другим, носить маску? Он определённо знает, чем будет занята его голова этой ночью. Он будет занят размышлениями о своём новом положении и… разве что немного о самом Чонгуке. И о том, что делать не только со своим новым положением, но и со стремительно развивающейся влюблённостью.       Да, слова старшего не решают всех проблем. Но они ощущаются как бальзам на израненную душу. Кто-то его понял. Хотя бы отчасти.       Чонгук предлагает проводить его до дома, и Чимин, конечно, не может ему отказать… Или не хочет.       Они идут по тропинке, освещённой теперь полной луной, и молчание между ними снова не неловкое, а почти комфортное. На пороге Чимин чувствует, как сильная, тёплая рука на мгновение ложится ему на плечо. Прикосновение обжигает даже через ткань туники.       — Держись, — тихо бросает Чонгук и растворяется в ночи, оставляя Чимина на пороге с колотящимся сердцем. Он кладёт ладонь на то же место, где ещё недавно была рука Чона.

***

      Следующее утро приходит к Чимину не с ощущением облегчения после вчерашних слёз и приятного разговора, а с новой, более сложной тревогой. Слова Чонгука до сих пор витают в воздухе его спальни, одновременно утешительные и будоражащие. «Твоя доброта — это не слабость. Это твоя особенность». Он повторяет эту фразу про себя, пока одевается, словно пытаясь пропустить ее через себя, заучить наизусть, заставить поверить. Но вера почему-то не идёт. Вместо неё приходит образ Чонгука: его образ в лунном свете, его рука на его плече, тепло от которой, кажется, до сих пор жжёт ткань туники. В одном человеке сочетаются и ум, и красота, и доброе сердце. Он хочет его увидеть каждую секунду, хочет слушать его голос и спрашивать советов только у него. Но он альфа. И по меньшей мере ему грозит изгнание из стаи, если кто-нибудь узнает о его чувствах к сильному полу. И он это давно уже принял, но сердцу ведь не прикажешь.       Он спускается вниз, на общую кухню, где уже кипит жизнь. Запах жареной оленины и свежего хлеба обычно вызывает у него аппетит, но сегодня желудок сжимается в комок. Он берёт свою порцию и садится в стороне, в углу длинного дубового стола, стараясь быть как можно менее заметным. Его отец, Минджи, сидит во главе стола, обсуждая с группой старших воинов, частых гостей в доме Паков, маршруты дневного дозора. Его взгляд скользит по Чимину, быстрый, оценивающий, но без вчерашней суровости. Не мог же он услышать их разговор с Чонгуком? Или это просто секундная снисходительность?       Чимин ест механически, почти не чувствуя вкуса. Его мысли все ещё там, за дверью, у высохшего водопада. Что он сделает, когда увидит Чонгука? Как будет смотреть ему в глаза после той ночной слабости? Он копается в памяти, пытаясь вспомнить каждое своё слово, не выдал ли он чего-то лишнего, того, что таится глубже всех страхов перед властью. Любви.       После завтрака начинаются тренировки. Чимину как наследнику полагается отрабатывать приёмы с молодыми бета. Обычно он погружается в этот процесс с головой, находя утешение в борьбе, выкладываясь на полную силу, чтобы потом болели мышцы.       Но сегодня всё валится из рук. Он пропускает удары, его блоки оказываются запоздалыми, поэтому пару раз ему ощутимо прилетает кулаком под ребра.       — Сосредоточься, Чимин! — кричит один из инструкторов, старый воин с лицом, испещрённым шрамами. — Ты дерешься, как щенок!       Он извиняется и пытается собраться, но его взгляд снова и снова непроизвольно скользит по краю тренировочной площадки, не давая нормально сосредоточиться. Он ищет одного-единственного альфу.       И вот, ближе к полудню, он наконец расслабляется, когда видит его. Чонгук сразу начинает тренироваться с группой опытных бойцов на другом конце поля. Чимин на мгновение забывает, как дышать и моргать, когда замечает, что он… без рубашки. Его смуглая кожа лоснится от пота, мускулы играют на спине и плечах при каждом взмахе тренировочным мечом. На таком расстоянии трудно разглядеть его лицо, но Пак видит, как альфа сосредоточен на каждом действии своего противника. В отличии от него.       Чимин замирает, забыв о своём спарринге, и пропускает очередной удар по корпусу, от которого он резко складывается пополам. У него перехватывает дыхание. Не столько от боли, сколько от стыда и вспыхнувшего внутри чувства вины за свою никчёмность. Он опускается все ниже и ниже в глазах стаи, хотя все должно быть совсем наоборот. Он закрывает лицо руками, чувствуя, как оно горит. Он снова совершил ошибку.       После тренировки он пытается заняться чем-то полезным. Он проверяет запасы в амбаре, помогает старейшине починить забор, но его действия какие-то безжизненные, скованные. Конечно, он не отпустил свои переживания. Он чувствует себя пустой оболочкой, внутри которой бушует ураган противоречивых чувств: стыд, надежда, страх и это навязчивое, сжигающее желание.       Он сидит на завалинке своего дома, в тени от широкой крыши, и с особой концентрацией чистит свой охотничий нож. Кожаная полоска скользит по лезвию с неприятным шелестом, который в этот раз его даже не раздражает. У него нет сил ни на что злиться. Он сосредотачивается на этом звуке, на ощущении рукояти в ладони, пытаясь заглушить внутренний гул. Но это не помогает.       Внезапно, на него падает тень. Пак поднимает удивленный взгляд на крупную фигуру перед собой.       Перед ним, заслонив собой солнце, стоит Чонгук. Он одет в простую чёрную футболку, обтягивающую его рельефный торс, словно вторая кожа, и в поношенные тренировочные штаны. Его тёмные волосы ещё слегка влажные, судя по всему, от недавнего мытья, одна непослушная прядь спадает на лоб. Он смотрит на совсем растерявшегося Чимина с лёгкой, едва уловимой улыбкой одними уголками губ.       — Не помешаю? — его голос звучит как всегда спокойнно и обыденно, как будто вчера ничего особенного и не произошло. Хотя, наверное… Так и есть. Только Чимин придаёт их встречам особый смысл.       У блондина перехватывает дыхание. Он чуть не роняет нож, когда тело буквально цепенеет от неожиданности.       —Ч-Чонгук… — он сглатывает, пытаясь придать своему голосу твёрдости. — Нет… Конечно, нет. Я просто… занимаюсь.       Он показывает нож, чувствуя себя полным идиотом.       Чонгук кивает, его взгляд скользит по отполированному до блеска лезвию.       —Вижу. Хорошая работа.       Наступает пауза. Чимин чувствует, как под взглядом Чонгука и отчасти от похвалы его уши начинают гореть. Он опускает глаза, снова принявшись водить кожей по лезвию с преувеличенным усердием.       — Я к тебе с предложением, — начинает Чонгук, нарушая молчание. — У меня завалялся неплохой чай из города. Что-то вроде улуна. Не люблю пить один. Заходи, если не сильно занят. Ты знаешь, где мой дом.       Он даже не ждёт ответа. Просто разворачивается и идёт прочь, по направлению к своей хижине. Его спина прямая, походка уверенная. Чон всем своим видом показывает свою альфью сущность. Сильный, мускулистый, рукастый, добрый, внимательный, заботливый. Мечта любого омеги и… Чимина. Он даже не оглядывается, будто не сомневается в том, что Чимин последует за ним.       И Чимин… Конечно, поднимается и идёт за ним. Он в эту же секунду откладывает нож и точильный ремень, а ноги сами несут его за этой уходящей фигурой, словно он привязан к ней невидимой нитью. Разумом он понимает, что поступает неосторожно, что ему должно быть стыдно, но сердце, влюблённое и непослушное, уже колотится в предвкушении.       Хижина Чонгука встречает его аскетичным спокойствием, будто отражая состояние ее хозяина. Чонгук уже стоит у маленькой буржуйки, разжигая в ней огонь щепками и сухой хвоей.       — Проходи, садись, — он кивает на табурет у стола, не оборачиваясь.       Чимин осторожно переступает порог, окидывая взглядом знакомое пространство. Он был здесь пару раз, и с того момента ничего не изменилось. Тот же порядок, те же книги, та же умиротворённая атмосфера. Он медленно опускается на табурет, положив ладони на колени. Пальцы его нервно перебирают грубую ткань штанов. Он чувствует себя не в своей тарелке, гостем в чужом, тщательно охраняемом мире. Но при этом не хочет от сюда уходить.       — У тебя… очень чисто, — выдавливает он наконец, не в силах вынести молчание.       Чонгук оборачивается с жестяным чайником в руках.       — Просто привычка, — пожимает плечами. — Когда у тебя мало вещей, проще содержать их в порядке. Да и разум яснее, когда вокруг нет хаоса.       Он ставит чайник на раскалённую плиту, и вскоре тихое шипение начинает наполнять комнату.       — Как ты после вчерашнего? Стало хоть немного лучше? — спрашивает Чонгук, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. Его поза расслабленная, но взгляд, наоброт, внимательный и сосредоточенный. Его брови слегка сведены к переносице, будто Чон и правда беспокоится о нем.       Чимин чувствует, как под этим взглядом его шея и щёки вновь покрываются румянцем.       — Наверное… В смысле… лучше. Спасибо, что выслушал, — мямлит Пак еле слышно.       — Не за что. Иногда нужно просто выговориться, — Чонгук отталкивается от косяка и подходит к полке, доставая две простые глиняные кружки. — Отец не стал ничего говорить? После того, как я тебя проводил?       — Нет. Ничего. Думаю, он не видел. Или очень правдоподобно сделал вид.       — Вряд ли, он, как вожак, привык за всеми наблюдать. Думаю, он просто тактично промолчал, — многозначительно замечает Чонгук.       Он насыпает заварку в маленький заварочный чайник, который появился у него в руках из ниоткуда. Его движения такие неторопливые. Чимин, наверное, сошёл с ума, но он не может оторвать взгляд от его рук, что так умело справляются с любой задачей.       — Твой отец мудрый лидер. Может, в какой-то степени жёсткий, но мудрый. Он знает, что давление ломает не всех. Некоторых оно закаляет.       — А ты считаешь, я… закалюсь? — тихо спрашивает Чимин, глядя на свои резко вспотевшие ладони.       Чонгук наливает в чайник кипяток. Пар поднимается густым облаком, унося с собой цветочный, с лёгкой дымной ноткой аромат чайных листьев.       — Я думаю, ты уже не тот хрупкий юноша, каким себя представляешь, Чимин. Ты просто ищешь свой путь и свой способ быть сильным. Это требует времени. В любом случае, у тебя много способностей, пусть и не в тех сферах, в которых требуют преуспевания от оборотней. У тебя наверняка есть какие-то желания, мысли, но пока ты не можешь позволить им взять над собой верх. По возможности попробуй быть самим собой.       Чон разливает чай по кружкам и пододвигает одну из них Чимину.       — Осторожно, горячо.       Чимин берет кружку обеими руками, ощущая приятное тепло через тонкий слой глины. Он подносит её к лицу, вдыхая аромат. У Чонгука определённо много талантов в абсолютно разных сферах. Этот альфа правда умеет все. Он может в два счета уложить противника на лопатки в битве и при этом приготовить вкуснейший чай или заштопать порванные штаны. Сердце Чимина сжимается от мысли, что этот альфа достанется какой-нибудь миловидной омежке, но точно не… ему. К сожалению.       Они пьют молча. Чимин украдкой наблюдает за Чонгуком. Тот сидит напротив, его большие, сильные руки с ярко выраженными костяшками пальцев обхватывают кружку. Он смотрит в окно, и Паку бы очень хотелось узнать, о чём он думает.       — Ты вчера сказал… о своём отце, — осторожно начинает Чимин, нарушая тишину. — Мне… мне жаль.       Чонгук переводит взгляд на него. В его глазах нет боли или злости на Чимина за столь бестактный комментарий, лишь лёгкая нотка грусти, которая очень быстро пропадает.       — Давно это было. Но да, иногда до сих пор кажется, что он вот-вот войдёт в дверь, — он делает глоток чая. — Он был не таким, как твой. Не таким… грозным. Больше дипломатом, чем воином. Может, поэтому его и убили. Он пытался договориться с теми, кто понимал только язык силы.       — Но ты достаточно силен… Хотя при этом и очень… Рассудительный, — замечает Чимин.       Чонгук усмехается, но в его улыбке нет веселья, его как будто просто позабавило, как Пак сформулировал мысль.       — Пришлось учиться быть разносторонним, чтобы выжить. И чтобы выжили те, кто остался со мной, — он отставляет кружку. — Но это не значит, что применение силы доставляет мне удовольствие. Предпочитаю скорее поговорить, чем кидаться в драку. Охота не в счёт, кто-то же должен добывать нам пропитание, — Чон в этот момент смотрит на Пака и коротко подмигивает.       Чимин слушает старшего альфу, как заворожённый. Он никогда не смотрел на Чонгука не просто как на воина с шикарными внешними данными, а как на оборотня, который несёт на своих плечах груз, возможно, даже тяжелее его собственного. Эта уязвимость, приоткрытая сквозь броню уверенности, делает Чонгука в тысячу раз притягательнее. Его собственные проблемы вдруг становятся менее глобальными, совсем ничего не значащими.       В хижине становится жарко.       Печка раскаляется докрасна, а напряжение, витающее в воздухе, сгущается, становясь почти осязаемым. Чимин чувствует, как по его спине бегут капли пота, скорее не от температуры, а от практически осязаемого напряжения между ними. Ему хочется расстегнуть ворот туники.       Чонгук, кажется, прочитал его мысли. Он проводит ладонью по своему затылку.       — Жарко, — констатирует он. — Печку, наверное, слишком растопил.       Он встаёт. И прежде чем Чимин успевает что-либо сообразить, Чонгук ухватывается руками подол своей чёрной футболки и одним плавным, привычным движением снимает её через голову.       Время для Чимина останавливается.       Он замирает, сжимая в пальцах глиняную кружку, его взгляд прилипает к обнажённому торсу Чонгука. Широкая, мощная грудная клетка, каждый мускул которой выглядит совершенным. Сколько же надо тренироваться и в каких количествах, чтобы получить такой результат… Чимин немного завидует. И непонятно Чонгуку или его будущей паре.       Вид тела альфы вблизи завораживает. Плотные, округлые грудные мышцы, чёткий рельеф пресса, уходящий V-образной линией с полоской темных волос вглубь штанов. Кожа, смуглая и гладкая, блестит от лёгкой испарины. У Чона ожидаемо есть шрамы. Бледная полоса на левом плече, и более тёмный, слегка вдавленный след от укуса на рёбрах. Они не уродуют его, а лишь добавляют изюминку, делая ещё более реальным и опасным.       Капля пота, рождённая жаром и, кажется, самим напряжением момента, скатывается по шее, медленно, словно нехотя, ползёт по выпуклой ключице и исчезает в тени между грудных мышц.       Чимин чувствует, как по его телу разливается волна огня, гораздо более жаркого, чем от печки. Его пальцы начинают дрожать так, что чай в кружке плещется. Он судорожно сглатывает, пытаясь отвести взгляд, но не может. Его зрачки расширяются, впитывая каждую деталь. Его собственное тело начинает предательски откликаться на картину перед глазами, а тепло концентрироваться внизу живота, пульсируя и сжимаясь, вызывая знакомое, пугающее и стыдное напряжение. Как же не вовремя… Он чувствует, как кровь приливает к члену, заставляя его упруго подниматься и давить на ткань штанов. Он инстинктивно скрещивает ноги, пытаясь скрыть свою реакцию, чувствуя, как горит всё его лицо.       — Мне… нужно переодеться, — сообщает Чонгук, и его голос звучит для Чимина приглушённо, как будто из-за толстого стекла. — Эта вся в поту. Проследи, чтобы чайник не выкипел, хорошо?       И он разворачивается, уходя за деревянную перегородку, дождавшись слабого кивка. Его широкая спина, с мощными мышцами, которые отчётливо видно, когда старший отводит плечи назад, не менее впечатляющая, чем талия и пресс.       Как только Чонгук скрывается из виду, чары рассеиваются, сменяясь леденящим ужасом. Чимин вскакивает, с такой силой, что табурет с грохотом падает на пол. С вероятностью сто процентов Чонгук услышал шум, но он не обращает на это внимания. Паника, острая и слепая, сжимает его горло. Он не может остаться здесь. Не может смотреть в глаза Чонгуку после этого. После того, как его тело так откровенно, так постыдно выдало его тайну.       Он бросается к двери без промедления, выскакивая на улицу, и почти бегом, не глядя по сторонам, мчится к своему дому. Его ноги подкашиваются, в ушах стоит оглушительный звон, когда мозг снова рисует перед глазами вид полуобнажённого Чонгука. Фантазия добавляет проблем, давая понять, что может скрываться у Чона за широкими брюками, куда так соблазнительно уходит дорожка волос.       Он врывается в свою спальню, захлопывая дверь и прислоняется к ней спиной, слушая, как его сердце колотится, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Возбуждение, дикое, всепоглощающее, пульсирует в нём, требуя разрядки. Он такой твёрдый, почти до боли, и стыд смешивается с животным, непреодолимым влечением.       Его тело сотрясает мелкая, предательская дрожь, будто в лихорадке. В ушах стоит оглушительный звон, заглушающий все внешние звуки, включая щебет птиц за окном, отдалённые голоса со двора. Весь мир сужается до размеров его комнаты, до границ его собственного тела, которое стало для него вдруг чужим и неуправляемым. О чём он только думал, соглашаясь на приглашение Чона… Он же должен был знать, что ничем хорошим это не закончится.       Возбуждение пульсирует в нём низким, сосредоточившись внизу живота, в основании его напряжённого, уже буквально болезненно твёрдого члена. Каждый стук сердца отдаётся тяжестью в этой налитой кровью плоти, требуя разрядки, освобождения. Когда он больше не может терпеть, руки сами тянутся к застёжке штанов, пальцы дрожат так, что он с трудом справляется с пуговицей и молнией. Тяжёлая ткань грубо сползает по его бёдрам, и он издаёт сдавленный стон, когда его эрекция, наконец, освобождается, ударившись с пошлым шлепком о низ живота. Кожа на нём натянута, гладкая и горячая, головка уже мокрая, а его собственный мускусный, густой запах ударяет в ноздри, ещё больше усиливая стыд.       Он делает шаг вперёд, к кровати, его ноги становятся неуправляемыми, ватными. Простой мастурбации, быстрого трения, которое он иногда позволял себе в темноте, теперь недостаточно. Он уверен в этом. Его тело, его разум, всё его существо, опьянённое образом Чонгука, жаждет большего. Он альфа и чувствует, что вот-вот сгорит от стыда, жаждя подчинения, проникновения, той полноты, которую он никогда не испытывал и которая сейчас кажется единственным возможным исходом.       Его взгляд, затуманенный слезами стыда и желания, метается по комнате и натыкается на небольшую глиняную баночку, стоящую на полке рядом с кроватью. Крем для рук. Густой, с резким, лекарственным запахом хвои и можжевельника, который его мать когда-то готовила для воинов, чтобы заживлять ссадины и трещины на коже после смены формы. Иронично то, с какой целью он собирается использовать его сейчас. Горько усмехнувшись, он хватает баночку. Субстанция прохладная и шершавая под его пальцами. Немного гуще, чем он себе представлял, но остаётся надеяться, что на ощущения это никак не повлияет.       Он падает на кровать лицом вниз, в грубую шерсть одеяла. Поза такая унизительная, подчиняющая, точно не для альфы и тем более не для вожака, но это лишь подстёгивает его.       Одним резким движением он откручивает крышку. Запах хвои, чистый и резкий, заполняет его ноздри, смешиваясь с его собственным запахом пота и возбуждения, создавая странную, пьянящую смесь. Он зачерпывает двумя пальцами правой руки густую, белую, почти восковую массу. Крем оказывается холодным, и это заставляет его вздрогнуть.       Зажмурившись, он заводит руку за спину. Первое прикосновение скользких, холодных пальцев к собственному анальному отверстию заставляет всё его тело напрячься и дёрнуться. Это так странно, непривычно, запретно, но тем не менее он издаёт выдох облегчения. Маленькое колечко мышц, сфинктер, инстинктивно сжимается, отвергая вторжение. Он издаёт тихий, сдавленный звук, не то стон, не то рыдание.       — Чонгук…— имя срывается с его губ шёпотом. Как бы он хотел, чтобы сзади сейчас оказался Чон… Он бы взял его руку, отвёл в сторону и заменил на свою. Его пальцы длиннее, и Пак уверен, что он умеет ими управлять, доставлять удовольствие.       Его воображение, разогретое стыдом и желанием, работает отлично, пробуждая ещё более яркую реакцию тела. Это уже не его пальцы. Это пальцы Чонгука. Большие, сильные, с шершавыми подушечками и выступающими венами. Он представляет эти альфьи руки на своих бёдрах, то, как они сжимают их, притягивающие ближе, отвешивают несильный шлепок. Он представляет низкий, властный голос у самого уха: «Расслабься».       С стиснутыми зубами, с гримасой боли и наслаждения на лице, он наконец чуть надавливает на сморщенное колечко. Из-за того, что он давно не растягивал себя, немного больно. Острое, жгучее ощущение растяжения остаются не долго и вскоре он чувствует, как напряжённая и чувствительная дырочка нехотя поддаётся, пропуская первую фалангу пальца внутрь. Внутри тесно, невероятно тесно, и горячо. Он замирает, позволяя телу привыкнуть, его дыхание сбитое, прерывистое и хриплое.       Затем он начинает двигать пальцем. Медленно, осторожно. Ощущение немного странное, непривычное, но боль понемногу отступает, уступая место чему-то новому. Проникновение заставляет его закатить глаза, даже несмотря на то, что он не достал до простаты. Одна мысль о том, что там, где сейчас его пальцы, вдруг окажется Чонгук, сводит его с ума. Он готов расплакаться, потому что понимает, что этого быть просто не может.       Он добавляет второй палец. На этот раз боль чуть сильнее, но ощущение растяжения нельзя назвать невыносимым. Он возбуждён, и все неприятные ощущения притупляются, а на первом месте тянущее чувство внизу живота. Он уже не может остановиться. В его груди бушует буря. Он представляет, что это Чонгук так входит в него, грубо, без предупреждения, что это его мощные бёдра упираются в его ягодицы.       Он двигает пальцами внутри себя, нащупывая вслепую ту самую точку. И находит. Внезапно, глубоко внутри он натыкается на небольшую, невероятно чувствительную точку. Простата. Каждое прикосновение к ней словно электрический разряд, он не раз проверял.       В тот момент, когда подушечки его пальцев нажимают на эту точку, по его телу прокатывается судорога. Его спина выгибается дугой, ягодичные мышцы напрягаются до предела. Из его горла вырывается нечеловеческий, сдавленный крик. Это уже не боль, а нечто иное, будто вспышка чистого, концентрированного удовольствия, исходящая из самого его центра и растекающаяся по жилам, к кончикам пальцев ног и в затылок. Его собственный член, зажатый между животом и матрасом, болезненно пульсирует, прося о внимании.       Ему мало. Чертовски мало. Его собственные пальцы кажутся ему жалкой, неумелой пародией на то, чего ему хочется на самом деле. Он хочет большего размера, больше силы, больше прикосновений. Он хочет, чтобы его заполнили до предела. Чтобы стёрли грань между болью и наслаждением, между ним самим и тем, кого он так отчаянно желает каждую секунду жизни.       Он ускоряет движения, фрикции становятся резче, глубже, почти яростными. Он вжимает лицо в подушку, чтобы заглушить свои стоны. Он представляет Чонгука… его горячее, потное тело, прижатое к его спине, его руки, вцепившиеся в его плечи.       Оргазм настигает его внезапно и сокрушительно, без обычного нарастания. Он словно взрывается. Он кричит, отчаянно зажимая себе рот, спазмы прокатываются от простаты по всему телу, выжимая из его члена мощные струи семени, которые горячими потоками заливают его живот и простыню под ним.       Его тело бьётся в конвульсиях, пальцы внутри замирают, нажимая на ту самую точку, продлевая почти болезненное удовольствие, которое уже почти невыносимое. Он снова кричит, зарывшись лицом в подушку, и его крик полон отчаяния и освобождения одновременно.       Когда силы наконец заканчиваются, он падает на мокрый от пота и семени матрас, вытащив влажные пальцы. Его дыхание хриплое и прерывистое, как после тяжёлой тренировки или охоты. В комнате висит тяжёлая, густая тишина, нарушаемая только этим дыханием и стуком его сердца. Воздух спёртый и пропитанный запахом хвои, пота и секса.       И тогда, медленно и неотвратимо, как ведро ледяной воды на голову, приходит отвращение. Физическое ощущение опустошённости, липкости.       Сперма на животе остывает, становясь холодной и липкой. Следы крема на его коже и внутри него кажутся ему клеймом, от которого нужно избавиться любыми способами. Он чувствует лёгкое, ноющее жжение в растянутых мышцах, напоминающее ему о том, что он только что сделал.       Облегчение? Да, физическое напряжение ушло. Но на его месте осталась гнетущая, давящая пустота и стыд, такой острый, что хочется выть. Он сворачивается калачиком на грязной простыне, отгораживаясь от всего мира, и жмурится, пытаясь убежать от самого себя, от этого тела, которое так легко предало его, и от мыслей о том, чьё прикосновение он так отчаянно пытался сымитировать.

***

      Следующий день приносит с собой не облегчение, а новое, изощрённое испытание. Банный день. Раньше Чимин любил эту традицию, ему нравилось ощущение общего ритуала, очищения, смывающего не только грязь, но и усталость недели.       Горячий пар, разгорячённые тела, смех и шутки, лившиеся из большой бревенчатой бани на краю поселения, — всё это создаёт чувство единства, принадлежности к стае. Но сегодня сама мысль об этом наводит ледяной ужас.       Он просыпается с тяжёлым предчувствием в груди. Его первым осознанным ощущением становится воспоминание о вчерашнем вечере, и сразу хочется провалиться сквозь землю. Он вспоминает липкий холод крема на пальцах, запах хвои, его собственный стыд вместе с румянцем на щеках и сокрушительную пустоту, последовавшую за минутной слабостью.       А теперь ему предстоит обнажиться перед всеми. Перед отцом, чей взгляд всегда видел больше, чем нужно. Перед другими альфами, чьи насмешливые или оценивающие взгляды он всегда чувствовал на своей коже. И перед ним. Перед Чонгуком.       Мысль о том, чтобы стоять голым рядом с Чонгуком, чьё тело он так отчаянно желает и так постыдно представляет перед глазами, заставляет его кровь стынуть в жилах.       Его собственное тело может его предать. Оно может отреагировать на близость Чонгука так же, как вчера в хижине. Пульсирующим, очевидным для всех возбуждением. Это будет концом. Позором, которого он не переживёт. Его тут же сочтут не просто слабым, а извращенцем. Его выгонят из стаи. Два альфы… сама природа восставала против этого.       Весь день он проводит в состоянии отрешённой автоматичности. Он выполняет свои обязанности как обычно. Сам проверяет границы территории, помогает чинить ловушки, но его мысли всё ещё там, в бане. Он представляет себе клубы пара, голые тела, скользящие взгляды. И каждый раз, когда его взгляд случайно находит Чонгука, то рубящего дрова на площади, то несущего в баню вёдра с водой, его сердце принимается бешено колотиться, а в горле пересыхает.       Когда солнце начинает клониться к горизонту, окрашивая небо в багровые тона, на площади уже во всю идёт подготовка к банному дню. Из трубы бани валит густой, душистый дым, пахнущий горящей ольхой. Смех и возбуждённые голоса собирающейся стаи доносятся до него даже сквозь стены его комнаты. Чимин сидит на кровати, сжимая и разжимая кулаки.       Он не может пойти сейчас. Просто не может. Это будет позор.       Он дожидается, когда шум начинает стихать, и выходит из своей комнаты. В главном зале дома он сталкивается с отцом. Минджи уже в чистой простыне, перекинутой через плечо, с волос стекают капли.       — Ты поздно, сын, — замечает он, его проницательный взгляд скользит по бледному лицу Чимина.       — Голова… болит, — бубнит Чимин, глядя куда-то в сторону от отца. — Схожу попозже, когда всех меньше будет.       Минджи молча кивает, и Чимину кажется, что в его глазах мелькает что-то. Может разочарование? Догадка? Но Пак решает ничего не уточнять. Он вообще не хочет думать о том, что отец может понимать, что с ним происходит. Просто выходит хлопнув тяжёлой дверью.       Чимин остаётся один в тишине большого дома. Он ждёт ещё почти час, пока за окном не темнеет окончательно и на небе не зажигаются первые звёзды. Только тогда, взяв чистое бельё и небольшое полотенце, он, словно на плаху, идёт к бане.       Дорога кажется бесконечной. Каждый шаг отдаётся в его висках. Он надеется, что баня будет пуста. Что он сможет быстро ополоснуться и сбежать обратно в безопасность своей комнаты.       Он толкает массивную, обитую железом дверь в предбанник. Воздух внутри густой, влажный и горячий, пахнущий берёзовым веником, распаренным деревом и влажной кожей. И… чем-то ещё. Чем-то мускусным, знакомым. Его нос, обострённый чувством оборотня, улавливает этот запах раньше, чем глаза что-либо замечают.       В полумраке предбанника, на грубой деревянной лавке, сидит кто-то. Высокая, мощная фигура, склонившаяся над тазом с водой. Спина была к нему, но Чимин узнал бы эти очертания, эти широкие плечи и напряжённые мышцы спины из тысячи. Конечно, это Чонгук.       Мир для Чимина замирает. Сердце проваливается куда-то в бездну, а затем с силой ударяет в грудную клетку, угрожая сломать рёбра. Он стоит на пороге, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Как же все это не вовремя…       Чонгук, словно почувствовав его присутствие, медленно оборачивается. Капли воды стекают с его тёмных волос, скатываясь по вискам. Его лицо раскрасневшееся от пара и температуры, а в глазах, когда они встречаются с взглядом Чимина, вспыхивает искорка, которая, по мнению младшего альфы, не сулит ничего хорошего. Он улыбается. Не насмешливо, а скорее спокойно, почти приветливо.       — Чимин, — его голос, низкий и бархатный, звучит в тишине предбанника очень отчётливо. — А я думал, я сегодня тут один.       Чимин не может ответить. Его язык будто прилипает к нёбу. Он лишь судорожно сглатывает, чувствуя, как по его спине бегут ледяные мурашки, а лицо заливает густой румянец.       — У меня дела в городе были, — продолжает Чонгук, словно не замечая его состояния или делая вид. Он отставляет таз и полностью поворачивается к нему. На нём не было ничего, кроме небольшого полотенца, небрежно накинутого на бёдра. Каждая мышца его торса, каждая вена на руках слишком хорошо видны в тусклом свете одинокой лампы, горящей в углу. — Вернулся только что. Решил, что лучше помыться поздно, чем никогда.       Мысль сбежать, выкрикнуть что-то о забытом полотенце и рвануть прочь, кажется такой яркой и соблазнительной. Но его ноги будто прикованы к полу. Бегство будет ещё большим признанием, ещё большим позором. Он опозорится навсегда в глазах Чонгука.       Стиснув зубы до хруста, Чимин делает шаг вперёд. Дверь сзади него с тихим скрипом закрывается, словно отсекая последний путь к отступлению.             — Я… я тоже, — хрипит он наконец и не узнает свой голос.       Он подходит к противоположной лавке, стараясь не смотреть на Чонгука. Его пальцы дрожат, когда он начинает развязывать шнуровку на своей тунике. Каждое движение даётся с невероятным трудом. Он знает, что за ним смотрят. Он чувствует на себе взгляд, тяжёлый и изучающий, хотя, бросив украдкой взгляд, видит, что Чонгук просто сидит, рассеянно глядя на свои руки.       Чимин поворачивается спиной, стараясь создать иллюзию приватности. Он снимает тунику, затем штаны, складывая их в аккуратную, тщательно выверенную стопку. Каждый сантиметр обнажённой кожи горит под чужим взглядом, брошенным украдкой. Когда он остаётся в одном лишь нижнем белье, он замирает, чувствуя, как волна паники накатывает с новой силой. Сейчас. Сейчас будет самое страшное.       Он глубоко вдыхает и сбрасывает последнюю одежду. Воздух предбанника кажется ему внезапно ледяным на его голой коже. Он инстинктивно начинает горбиться, скрестив руки на груди, пытаясь стать меньше, незаметнее. Он чувствует себя не альфой, не наследником вожака, а жалким, запуганным щенком.       — Пойдём, — раздаётся спокойный голос Чонгука.       Чимин вздрагивает. Чонгук уже встаёт как ни в чем не бывало и идёт к двери в парилку. Его спина, мощная и вся в шрамах, полностью открыта. Он не берет своё полотенце, оставляя его на лавке. Его нагота так естественна и непринуждённа… Он не стыдится своего тела, он владеет им, прекрасно знает, что силён и привлекателен.       Чимин, наоборот, хватает своё маленькое полотенце и прижимает его к паху, пытаясь прикрыться. Это так по-детски, нелепо, но другого выхода у него нет. Он следует за Чонгуком в парилку, чувствуя, как каждый его шаг отдаётся эхом в оглушительной тишине.       Пространство парилки небольшое, обшитое тёмным деревом. Воздух здесь всегда обжигающе густой и тяжёлый, пахнет раскалённым камнем, дубовым листом и потом. Горячий пар обжигает его лёгкие при первом же вдохе. Чонгук с наслаждением вздыхает, развалившись на верхней полке, его тело полностью открыто, расслаблено.       Его член, тёмный и тяжёлый, покоится в смуглых кудрях волос между мощных бёдер, и Чимин, едва бросив туда взгляд, чувствует, как у него подкашиваются ноги и в животе зажигается знакомый, предательский огонь.       Он сжимает полотенце ещё сильнее и садится на самую нижнюю, самую прохладную полку, в самый угол. Он скрещивает ноги, прижимает полотенце к паху и обхватывает себя руками, стараясь сделаться как можно меньше. Сказать, что он волнуется и напряжён до предела, — ничего не сказать. Его кожа покрывается испариной, но не от жара, а от панического страха. Он уставляется в пол, смотрит на щели между досками, чувствуя, как взгляд Чонгука медленно скользит по нему, изучая каждый его мускул, каждую родинку. Тишина между ними густая, тяжёлая и звенящая, явно наполненная невысказанными словами и запретными мыслями.       Она давит на барабанные перепонки, гудит в ушах, смешиваясь с шипением раскалённых камней, на которые Чонгук плеснул немного воды из ковша. Облако густого, обжигающего пара с шипением взметнулось к потолку, заволакивая всё в молочно-белой дымке. Чимин жмурится, чувствуя, как мельчайшие капли влаги оседают на его ресницах и коже, смешиваясь с холодным потом страха. Он сидит, вжавшись в угол, его поза выглядит скорбной и закрытой: спина сгорблена, колени подтянуты к груди, а руки по-прежнему мертвой хваткой сжимают жалкое полотенце, прикрывающее его пах. Каждый мускул напряжён до предела, он чувствует себя зажатым в тиски между невыносимым жаром и ледяным ужасом. И зачем он вообще сюда пришёл.?       Чонгук, напротив, кажется воплощением расслабленности. Он полулежит на верхней полке, его мощное тело, сглаженное влагой и отсветами пламени из печи, выглядит как изваяние из полированного мрамора. Одна рука закинута за голову, открывая подмышку и линию бицепса, другая лежит на груди. Он явно прекрасно себя чувствует. Его глаза закрыты, но Чимин с ужасом понимает, что тот не спит, а лишь выжидает.       И он не ошибается.       — Ты вчера так быстро сбежал, — голос Чонгука звучит сквозь шипение пара, низкий, бархатный, будто ворвавшийся в его кошмар извне. Он не открывает глаз. — Я вышел, а тебя уже и след простыл. Успел только чайник с огня снять.       Каждое слово ощущается как удар хлыста. Чимин вздрагивает, словно его действительно хлестнули. Его пальцы вцепляются в полотенце так, что суставы белеют. Он не знает, что ответить. Его мозг, затуманенный паникой, лихорадочно перебирает отговорки. «Мне стало плохо». «Вспомнил о неотложном деле». Все они звучат фальшиво и жалко. Но правду он сказать точно не может.       — Со мной… всё в порядке, — шепчет он. Он тут же сглатывает, пытаясь скрыть дрожь.       Чонгук медленно открывает глаза. В полумраке, подёрнутом паром, его взгляд кажется особенно тяжёлым и пронзительным. Он поворачивает голову и устремляет его прямо на Чимина. Не конкретно на лицо, а на всё его сжавшееся, напряжённое тело.       — Не похоже, — произносит он мягко, но неумолимо. — Я не слепой. Ты напряжён. С того самого вечера у водопада. И особенно… после вчерашнего.       Он делает паузу, давая словам дойти до сознания Пака, который будто пребывает в прострации.       — Я чем-то тебя обидел? Напугал?       Чимин молчит, лишь качая головой, чувствуя, как по его щекам, несмотря на жар, катятся предательские солёные капли. Он хочет закрыть уши, чтобы не слышать этот низкий, проникающий прямо в душу баритон. Закрыть глаза, чтобы не видеть это тело, эти мощные плечи, упругие грудные мышцы, по которым скатываются капли воды, плоский, иссечённый мускулами живот, и то, что ниже… то, на что он не смеет смотреть, но что приковывает его взгляд с невообразимой силой.       Именно в этот момент, под влиянием страха, стыда и невыносимого, запретного влечения, его тело окончательно предаёт его. Он чувствует знакомую пульсацию внизу живота. Прилив крови, против которого он бессилен. Его член, несмотря на все его попытки сдавить его полотенцем и скрещёнными ногами, начинает наливаться и подниматься. Ощущение одновременно мучительное и постыдное. Он чувствует, как он твердеет, становится тяжёлым, как наливается кровью головка, прижимающаяся к влажной коже его бедра.       Паника, острая и слепая, захлёстывает его с новой силой. Он пытается сжать бёдра ещё сильнее, изменить позу, но это лишь усиливает трение и, следовательно, ощущения. Его дыхание становится частым и поверхностным, в лёгких не хватает воздуха, хотя витающий пар густой и обжигающий. Он понимает, что это точно заметно. Что его неестественная поза, его сведённые судорогой мышцы, его багровое от стыда лицо и учащённое дыхание кричат о том, что происходит.       И конечно, Чонгук не может не заметить. Его взгляд, до этого блуждавший по его лицу, медленно, неумолимо опускается вниз. Он скользит по его сведённым ногам, по рукам, судорожно вцепившимся в полотенце, и задерживается именно там, на том месте, которое Чимин так отчаянно пытается скрыть. Чимин видит, как зрачки Чонгука слегка расширяются, а в уголках его губ появляется тень ухмылки. Это не злая или насмешливая ухмылка. Скорее… понимающая?       — Чимин, — произносит Чонгук, и его голос внезапно становится очень тихим, почти интимным, но от этого не менее властным. Он приподнимается на локте, и его тень накрывает Чимина. — Ты можешь не прятаться. Я и так всё понял.       Эти слова становятся последней каплей. Словно пружина, которую сжимали до предела, Чимин выстреливает. Он молниеносно вскакивает с полки с таким резким движением, что голова начинает кружиться. Полотенце падает на мокрый пол. Он не берётся его поднимать. Единственной мыслью, яркой и неоспоримой, становится: «БЕГИ!»       Он бросается к выходу из парилки, не глядя по сторонам. Его босые ноги шлёпают по мокрым доскам пола. Он выскакивает в предбанник, где температура в разы ниже. Воздух обжигает его лёгкие, но он не останавливается. Он бросается к своей аккуратной стопке одежды, его единственной мысли о спасении.       Но сильная, влажная от пота рука обхватывает его запястье. Плотно, но не больно. Хватка стальная, не оставляющая шансов на сопротивление. Чимин понимает, что вывернуться не удастся.       — Чимин, стой, — голос Чонгука звучит прямо у его уха. Он стоит сзади, его голое, мокрое, невероятно горячее тело почти вплотную прижимается к его спине. Чимин может почувствовать каждую мышцу его груди, каждый изгиб его торса через свою собственную кожу. — Успокойся. Я не хочу тебя пристыдить.       — Отпусти! — почти плачет Чимин, его голос срывается на истеричный шёпот. Он все равно пытается вырваться, но хватка лишь усиливается. Его тело дрожит крупной дрожью, как в лихорадке. — Отпусти меня, пожалуйста…       — Я хочу услышать правду, — Чонгук говорит медленно, внятно, его губы почти касаются мочки уха Чимина, создавая сексуальное напряжение, и от этого по всему его телу пробегают судорожные мурашки. — Только правду. Не будет никаких насмешек. Никакого осуждения. Разговор останется между нами.       Чонгук мягко, но настойчиво разворачивает его к себе. Чимин не сопротивляется, его воля уже сломлена. Он стоит, опустив голову, полностью обнажённый. И физически, и эмоционально. Слёзы беззвучно стекают по его щекам, смешиваясь с каплями пота и пара. Его возбуждение, теперь ничем не прикрытое, кажется ему ярким клеймом, видимым всему миру.       Чонгук не отпускает его запястье, но его вторая рука поднимается и медленно, будто боясь спугнуть, ложится на его плечо. Большая, тёплая ладонь, шершавая от мозолей. Затем она движется выше, к его шее, большой палец проводит по его ключице. Прикосновение обжигает.       — Чимин, — он наклоняется так, что их лбы почти соприкасаются. Его дыхание горячее и влажное, пахнет мятой, которую он, видимо, жуёт. — Посмотри на меня.       Чимин с трудом заставляет себя поднять голову. Он тонет в этих тёмных, бездонных глазах. В них нет насмешки. Совсем нет отвращения. Есть только… сосредоточенность. Глубокое, почти хищное внимание.       — Я тебе нравлюсь, не так ли? — произносит Чонгук, и его вопрос повисает в воздухе, прямой, не оставляющий места для манёвра, отсекающий все пути к отступлению.       Это момент истины. Ложь уже бесполезна. Отрицание не имеет смысла. Всё его тело, его слёзы, его стояк, его дрожь кричат: «ДА».       Чимин прикрывает глаза, не в силах больше выдерживать этот пронзительный взгляд. Он не может вымолвить ни слова. Горло сжимает спазмом. Но он делает единственное, что может сейчас. Он кивает. Крошечный, почти неуловимый кивок, полный стыда, отчаяния и облегчения.       Чону этого вполне достаточно.       Тишина длится всего одно мгновение, но оно кажется вечностью. А затем Чонгук не выдерживает первым. То колоссальное сексуальное напряжение, что копилось между ними неделями, месяцами, находит выход в одно мгновение.       Он ничего не говорит. Не считает нужным. Не говорит нежных слов, просьб и ничего не спрашивает. Он и так всё знает.       Его рука, лежавшая на шее Чимина, резко, почти грубо, перемещается ему в волосы, сжимая их в кулак и слегка откидывая его голову назад. Другая рука, отпустившая запястье, обхватывает его за талию, прижимая к себе так сильно, что Чимин чувствует рельеф сильного тела кожей.       И затем его губы находят губы Чимина.       Пак не раз представлял их первый поцелуй, мечтал о нем. Но то, что происходит сейчас, не сравнится ни с какими фантазиями. Это совсем не нежный, вопрошающий поцелуй. Губы Чонгука тёплые, влажные, безжалостные… Они не медлят, не позволяют привыкнуть. Чонгук берет его, как ему хочется. Он заставляет его рот открыться, и его язык, горячий и властный, проникает внутрь, исследуя, покоряя, помечая. Во рту появляется мятный, альфий, совершенно опьяняющий привкус.       Чимин издаёт тихий, задыхающийся звук, нечто среднее между стоном и всхлипом. Его тело, до этого момента напряжённое, внезапно обмякает, подчиняясь чужой силе, отдаваясь власти Чона. Его собственные руки, до этого беспомощно висевшие по швам, поднимаются и вцепляются в мокрые волосы Чонгука, в его мощные плечи, прижимая его ближе, отвечая на поцелуй с той же страстью от долго сдерживаемого желания.       Весь его мир сужается до этого поцелуя, до этого тела, прижатого к нему, до этого языка и до сокрушительного, всепоглощающего чувства, что это всё наконец-то не просто сон или очередная фантазия.       Чимин сразу понимает, что поцелуем все не закончится. Он слишком возбуждён, собственно, как и Чон, который и не думает отступать. Когда он наконец отрывается, чтобы перевести дух, его губы выглядят распухшими, а в глазах стоит буря. Выдох срывается с его губ и взгляд тут же начинает бегать по лицу младшего альфы. Чимин же тяжело дышит, его тело дрожит мелкой дрожью, а по щекам текут слезы, чья причина теперь не только боль, но и шквал перепроняющих эмоций. Он не может совладать с собой в момент, который, как он думал, никогда не случится.       — Видишь? Не так уж это и страшно, — шепчет Чонгук, его голос хриплый от желания. Большим пальцем он проводит по мокрой щеке Чимина, смахивая слезу.       Чимин не может ответить. Он может лишь смотреть в эти темные глаза, тонуть в них, теряя последние остатки контроля.       Чонгуку не нужно ждать ответа. Он снова наклоняется и накрывает его губы своими, но на этот раз поцелуй намного медленнее, глубже, более осознанный. Зачем торопиться, если у них есть целая ночь? Одна его рука вцепляется в волосы Чимина, удерживая его в нужном положении, в то время как другая скользит с его талии вниз, ладонью обхватив его ягодицу, сжимая упругую кожу не больно, но ощутимо, и от этого движения у Чимина перехватывает дыхание.       Затем Чонгук опускается на колени.       Мир для Чимина переворачивается с ног на голову. Он инстинктивно отшатывается, упираясь спиной в прохладную деревянную стену предбанника, его глаза расширяются от шока.       — Ч-Чон… что ты… — он пытается что-то сказать, остановить альфу, но слова застревают в горле.       Чонгук смотрит на него снизу вверх, и в его взгляде читается такая мощная, животная уверенность, что любое сопротивление кажется бессмысленным. Хочется просто подчиниться его воле и довериться его волку.       — Молчи, — приказывает он тихо, но так, что по коже пробегают мурашки. — Просто наслаждайся.       Его сильные руки обхватывают бёдра Чимина, плотнее прижимая его к стене. Чимин закрывает глаза, его пальцы впиваются в шершавое дерево за спиной. Он чувствует теплое дыхание Чонгука на своей коже, на своем напряженном, все еще пульсирующем члене. Их общий запах пота, пара, распаренной кожи смешивается в головокружительную смесь.       И затем он чувствует прикосновение. Сначала это просто дыхание, горячее и влажное. Потом кончик языка. Мягкий, почти невесомый, скользящий от основания к головке, собирая каплю влаги, выступившую на головке. Чимин вздрагивает всем телом и издаёт сдавленный стон. Его колени подкашиваются, но руки Чонгука крепко держат, не давая упасть.       — Держись, — просит Чонгук губами прямо у его кожи, и вибрация от его голоса отозвается огненным эхом внизу живота Чимина.       И он начинает. Сначала медленно, исследуя каждую вену, каждую складку кончиком языка. Он водит им вокруг головки, заставляя Чимина выгибаться и тихо стонать, его пальцы пытаются ухватиться за шершавое дерево, но получается только цепляться ногтями за стену и сжимать кулаки до побелевших костяшек. Потом он берет возбуждённый орган в рот. Не сразу, а постепенно, обхватывая губами. Ощущение такое шокирующее, невероятное. Горячие, влажные губы, плотно обхватившие его плоть. Чонгук двигает головой, его рот скользит по длине, язык при этом работает, массируя самую чувствительную часть под головкой.       — О, боги… Чон… — стонет Чимин, запрокидывая голову. Его сознание плывёт от сносящего крышу наслаждения. Он даже сам толкается бёдрами вперёд, за что тут же получает шлепок по бедру.       Пак смотрит вниз и видит, как его член исчезает во рту Чона, и это зрелище становится самым развратным и возбуждающим, что он видел в жизни.       Чонгук не спешит. Он сосет его с какой-то почти хищной концентрацией, то погружаясь глубоко, до самого основания, заставляя Чимина чувствовать, как он касается задней стенки его глотки, то отступая, чтобы поиграть языком. Звуки стоят откровенно грязные. Слышно то влажное чмоканье, то прерывистое дыхание Чимина, то низкое, удовлетворенное урчание, исходящее из груди Чонгука.       Вдруг Чонгук отпускает его с мокрым звуком. Чимин чуть не вскрикивает. —На пол, — хрипло приказывает Чонгук, его губы блестят от смазки. — На колени. Лицом к стене.       Чимин, опьяненный желанием подчиняться, послушно опускается на колени на мягкий ковёр из шкуры какого-то животного, постеленный на полу. Он упирается лбом в стену, его спина выгибается, а ягодицы подняты. Он почему-то хочет представить себя Чонгуку в лучшем виде, хотя его сущность должна быть против. Альфьи инстинкты отключаются рядом с Чоном. Он слышит, как за ним пристраивается Чон.       Затем он чувствует его руки на своих ягодицах. Большие, горячие ладони раздвигают их без предупреждения, обнажая его самое интимное, уязвимое место. Воздух касается его, и он вздрагивает от стыда и предвкушения.       — Такой красивый, — шепчет Чонгук, и его голос такой приятный, низкий. Конечно, ему тоже не терпится приступить к делу. — Какой же альфа так красиво будет выглядеть внизу, кроме тебя? Кто будет желать, чтобы его потрогали именно там? Я хочу тебя настоящего, прекрати сдерживаться. Ты не неправильный, ты особенный.       Чимин не может сдержать стон, ещё сильнее прогибаясь в спине. Его собственные слова ему уже неподвластны.       —Пожалуйста…       — Пожалуйста, что, будущий вожак? — губы Чонгука прикасаются к его межъягодичной складке, едва касаясь, но от этого прикосновения по всему телу Чимина пробегают мурашки. — Скажи мне. Скажи, чего ты хочешь.       — Я… я хочу, чтобы ты… — он не может выговорить это. Слишком стыдно.       — Чтобы я что? Вытрахал тебя? Наполнил тебя? Сломал? — каждый грязный вопрос сопровождается поцелуем, укусом в нежную кожу внутренней стороны бедра, заставляя Чимина вздрагивать.       — Да! — вырывается у Чимина, он быстро мотает головой. — Я н-не могу больше… Сделай со мной все, что хочешь!       Кажется, это называется капитуляцией. И Чонгук ее принимает.       Он не берётся больше мучить его словами. Чимин слышит, как он плюёт на свою ладонь. Грубый, влажный звук. Затем палец, смоченный слюной, прижимается к его анальному отверстию. На этот раз Чимин готов. Его мышцы, хоть и напрягаются инстинктивно, уже не сопротивляются от слова совсем. Палец входит легче, чем вчера, когда он делает это сам. Так тесно, жарко, непривычно, может потому что это уже не его рука. Это рука Чонгука. И это меняет ситуацию в корне.       Чонгук двигает пальцем внутри него, медленно, растягивая. Он находит ту самую точку почти сразу, и когда подушечка его пальца надавливает на нее, Чимин взвывает, упираясь лбом в стену, его тело выгибается, теряя силу. Сложно даже ровно стоять на четвереньках, ноги разъезжаются.       — Приятно, да? — С удовлетворением интересуется Чонгук. — Я нашёл твоё слабое место. Уже не такой решительный? Уже не хочешь побыстрее сбежать от меня?       Он добавляет второй палец, растягивая его еще больше. Боль смешивается с ослепительными вспышками удовольствия. Чимин вне себя от возбуждения и напряжения, он мечется между болью и наслаждением, его стоны становятся все громче, менее сдержанными.       — Готовься, — предупреждает Чонгук, и Чимин слышит, как тот смазывает себя. Он грязно плюет на руку, и блондин слышит это хлюпанье от скользящей по его собственному, без сомнения, внушительному члену. Это заставляет его сглотнуть в предвкушении и страхе.       Затем что-то большее, гораздо большее, чем пальцы, прижимается к его входу. Головка. Она кажется широкой, горячей, почти обжигающей. Чонгук кладёт обе руки на его бедра, чтобы зафиксировать его и не дать уйти от толчков.       — Расслабься, — на этот раз мягко просит он, но в его голосе нет места для возражений. — Прими меня.       И он входит. Медленно, но неотвратимо. Как же Пак мечтал об этом… Даже несмотря на то, что первые несколько секунд это похоже на то, как его тело разрывают надвое. Боль такая острая и огненная, что он всхлипывает, на что тут же реагирует Чон.       — Потерпи немного, прелесть…       Чимин закусывает нижнюю губу, его ногти впиваются в дерево стены. Он чувствует, как растягивается его дырочка, чтобы принять длину, которую он не мог и представить. Член заходит так плотно, что он ощущает каждую венку и неровность органа.       Чонгук замирает, давая ему привыкнуть. Его дыхание тяжёлое и хриплое.       — Боги, Чимин… ты такой тесный… — он хрипло стонет, и в его голосе прослеживается что-то похожее на боль. — Чертовски тесен и горяч.       Он начинает двигаться через несколько секунд. Сначала крошечными, едва заметными толчками, все еще растягивая младшего альфу.       Боль понемногу отступает, уступая место новому, невероятному ощущению полноты. Чимин чувствует, как он заполняет его полностью, как с каждым толчком головка задевает его простату, посылая по его телу разряды тока. Его собственный член, зажатый между его животом и ковром, уже давно затвердел, как камень и болезненно пульсирует.       Чонгук ускоряет ритм. Его бедра начинают биться о ягодицы Пака с влажными, хлесткими звуками. Он держит его за бедра, контролируя каждый толчок, не давая никуда сдвинуться или уйти от стимуляции. Он наклоняется над ним, его грудь прижимается к спине Чимина, а губы нашли его ухо.       — Нравится? — Чон шепчет прямо в ухо, губами касаясь мочки. Его голос грубый от наслаждения. — Нравится быть под моим контролем, будущий вожак? Нравится раздвигать ноги и просить себя трахнуть?       — Да… — стонет Чимин, его разум уже словно в тумане, он готов на все, лишь бы это не прекращалось. — Да, Чон, пожалуйста…       — Кто заставил тебя так возбудиться? — спрашивает Чонгук, вгоняя в него свой член с особой силой.       — Т-ты! Чонгук!       — Правильно. Запомни это. Это мое место теперь. Ты мой.       Эти слова, полные власти, становятся последней каплей. Чимин чувствует, как живот скручивает приятный спазм, а пальцы на ногах поджимаются.       — Я… я сейчас кончу… — успевает выдохнуть он.       — Кончай, — рычит Чонгук ему в ухо, и его толчки становятся ещё более яростными, безудержными, точно бьющими по самой его сути.       Оргазм накрывает Чимина с такой силой, что у него темнеет в глазах. Его тело начинает трястись в беспомощных конвульсиях, его крик заглушен звуком шлепков их тел. Его сперма горячими потоками выплёскивается на идеально чистый до этого ковёр и на его собственный живот. Пульсация растянутой дырочки, сжимающей член Чонгука, провоцирует его собственную разрядку. Альфа с силой вгоняет член в последний раз, издав низкий, протяжный, животный стон, и Чимин чувствует внутри себя пульсацию и прилив теплой жидкости, заполняющей его.       Чимин наконец не выдерживает и окончательно падает на пол. Чонгук ложится на него сверху, его тяжелое, потное тело прижимает Чимина к мягкой шкуре. Его дыхание становится постепенно ровным и горячим у него на шее.       Чимин лежит под ним, совершенно разбитый, его тело кажется ещё не восстановились от сокрушительного оргазма как следует. Внутри все горит и ноет, но это приятная боль.       Чонгук медленно выходит из него, и Чимин сдерживает стон от странного ощущения пустоты. Он переворачивается на спину, глядя в темный потолок предбанника, его грудь быстро вздымается.       Чонгук встаёт на ноги, его силуэт на фоне тусклого света кажется гигантским. С него стекают капли пота, его волосы в полном беспорядке, а член, все еще полувозбужденный, остаётся влажным от их смешавшихся жидкостей. Он выглядит как олицетворение распутства.       Он уходит на мгновение и возвращается с мокрым, прохладным полотенцем.       Без лишних слов он опускается рядом с Чимином и начинает вытирать его. Сначала живот, залитый семенем, затем его член и бедра. Движения удивительно нежные, почти заботливые, что резко контрастирует с той животной страстью, что была между ними минуту назад.       Он аккуратно протирает его между ягодицами, и Чимин вздрагивает от болезненной чувствительности.       — Болит? — тихо спрашивает Чонгук.       Чимин качает головой, не в силах говорить. Он просто смотрит на Чонгука, на этого альфу, который только что перевернул его мир с ног на голову.       Затем Чонгук помогает ему подняться. Его ноги ожидаемо подкашиваются. Чон подбирает с пола его чистое белье и штаны и сам начинает одевать его, как ребенка. Каждое прикосновение все еще ощущается сильнее, чем обычно, но теперь это только приятно.       — Пойдем, — говорит Чонгук, когда Чимин уже полностью одет.       Он сам все еще голый, но, кажется, его это абсолютно не заботит. Он берёт его за подбородок и заставляет посмотреть на себя. — Сегодня ты ночуешь у меня. Никаких возражений.       Это не похоже на предложение. Это приказ. Но в его глазах Чимин видит не желание показать свою значимость, а искреннее желание защищать и оберегать партнера. Возможно, даже… обещание чего-то большего.       И Чимин, все еще дрожащий, опустошенный, лишь кивает. Он ждёт, пока Чонгук оденется, а потом позволяет ему обхватить себя за плечи и повести из предбанника в ночь, к его хижине, в его постель. А может даже… в его мир, который отныне становится их общим.