Where are my wings?

« — .. Что нормально? Нормально то, что люди умирают пачками? Что детей отправляют на Жатву? Что люди работают сутками за корку хлеба, а там, в Капитолии, советуют, что, если нет хлеба, надо жрать печенье? ЧТО СУКА НОРМАЛЬНО!? ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ГОВОРЯТ И ЧУВСТВУЮТ ЛЮДИ? ИЛИ ТЫ БЛЯТЬ САМЫЙ ЗНАЮЩИЙ, А? МЫ МОЖЕМ ИМ ПОМОЧЬ, МЫ МОЖЕМ ИХ ПОДНЯТЬ, МЫ МОЖЕМ ИЗМЕНИТЬ МИР, МЫ МОЖЕМ ДАТЬ ИМ ШАНС, СУКА, ШАНС НА ТО, ЧТО- » « — Шанс на то, что они умрут не медленной смертью, а одновременно ради идей, осуществить которые нельзя? Ты не понимаешь, о чем говоришь. » — Голубые глаза с длинными ресницами смотрят так холодно, что зимний ветер с горных шпилей, облизывающий лицо до крови, кажется приятным бризом. Макса прожигают насквозь, убивают что-то важное, он не знает этого человека, но почему так больно? Почему он говорит ему то, о чем думает? Почему он рассказывает это именно ему? Почему решил, что этот человек с ледяными глазами сможет понять то, что не понял никто, включая самого Ферстаппена? « — Мразь блять. Я тебе верил. И верю до сих пор. Ты что-то знаешь, но не используешь. Ты просто-.. Ебанная гниль. » — Чужое тело, принадлежащее ему, хватает этого человека за грудки, поднимает над землёй, руки трясутся, но не от напряжения, а от зудящего желания ударить, размозжить ему нос, чтобы эта блядь харкалась кровью. « — Думай что хочешь и делай что хочешь, но меня не приплетай. Ты умрёшь ради этих идей, и я здесь ни при чем. » Человек не сопротивляется, он подставляет щёку, когда в лицо прилетает тяжёлый удар; он не улыбается, не наслаждается, но и не ненавидит. Он просто. Он просто человек с холодными глазами, которому Макс ломает нос, которому бьёт коленом в солнечное сплетение, заставляя выплёвывать кровь, он просто терпит и даже не пытается ответить. Раз Ферстаппен это делает, значит этот человек это заслуживает. Видимо, в этом плане они мыслят одинаково. Макс резко подрывается с кровати и сразу хватается за голову, надавливая пальцами на виски. Глаза пробивает болью от света и мигрени. Во рту слишком сухо, он вслепую, наощупь, пытается найти стакан, который оставлял вчера на тумбе. Стакан обнаруживается не сразу и едва не валится на пол. Ферстаппен ловит его за секунду до звона битого о камень стекла и разлетевшихся по полу осколков. С трудом получается притянусь его к себе, но он мажет мимо рта. Координация нарушена, его бьёт паникой, его трясёт, дыхание перехватывает, и- Приятная влага стекает по горлу. « — Вот же. » Залпом выхлебав всю воду, он откидывает голову назад и с наслаждением снова падает в объятия кровати. Тяжёлое пуховое одеяло окружает своей теплотой, и Макс наконец выдыхает. Ещё вздох, только теперь полной грудью, чтобы наполнить лёгкие до отказа. Присниться же ебень после пьянки. Ферстаппен только сейчас обращает внимание, что свободная рука до сих пор сжата в кулак. Он расслабляет пальцы и поднимает её, чтобы ладонь была перед глазами. На коже остались красные следы от ногтей. Ему часто снились кошмары, часто приходили сонные параличи, но этот был.. Другим. Раньше ему просто "вправляли мозги": идеи, которые зрели, укреплялись в нём с каждым днём, были неправильными. Макс это знал. Отец не раз выбивал из него эту дурь, особенно после.. Виктории. Сестру забрали на первой же Жатве. Одно имя. Одно. Одно блять против его 84-х ассов. Думать и вспоминать об этой теме было чем-то запрещённым. После того как она, ожидаемо, погибла в один из первых дней, когда бляди из Первого дистрикта поймали её и думали, как бы им развлечься.. Сука. Они повесили её заживо в прямом эфире. И никто ничего не мог сделать. После этого все фотографии, вещи, любые напоминания — всё было сожжено, как будто её никогда не существовало. Никто не вспоминал, только в первый год, когда приезжал Победитель. Читал речь с бумажки про то, как ему жаль несчастную Викторию. Такое скорбящее ебало делал, как будто не он её вешал. Максу тогда было 15, он как с цепи сорвался, чуть не угодил в руки Миротворцев, но отец вовремя вырубил его, не дав совершить "ошибку". Больше о ней никто не вспоминал. Тогда это началось, а со временем только укрепилось, плотно обосновалось в его голове, но ни разу не выходило за пределы. Срачи с отцом о сестре затрагивали только её и тот факт, что отец не дал ему вызваться добровольцем вместо неё. О идеях, за которые ставили к стенке и расстреливали, знал только сам младший Ферстаппен, и кошмары периодически напоминали причину, по которой он должен заткнуться и заниматься своими делами. Но сейчас это было просто что-то.. другое. Сейчас было больно. Всегда было больно физически, его всегда били, всегда унижали, но от подавления его идеи никуда не девались, их не корёжило и не двоило. Он каждый день слушал и смотрел эфиры из Капитолия, где всё как будто всегда заебись, а потом слушал разговоры друзей, преподавателей, приезжающих менторов, которые обсуждали обстановку в других дистриктах, где царил полнейший мрак; он выходил на улицу, и этого было достаточно, чтобы идеи щедро удобрялись. От подавления, криков и избиений его мировоззрение не менялось. Но сейчас было больно морально, было больно от того, что он доверился человеку во сне, что он в этого человека верил, и почему-то оставалось странное послевкусие, похожее на металл или половую тряпку, зажатую в зубах, чтобы меньше кричать и чувствовать. Он верил этому человеку с ледяными глазами, и этот человек знал что-то, в чём Макс из сна видел перспективу, способную изменить Панем. Но об этом не было смысла задумываться, и у него не было времени. Нужно было собрать шмотки, оправиться от похмелья и выехать из общаги, где он провел последние семь лет своей жизни. Ещё нужно было принять душ и привести себя в порядок, чтобы не позорить отца своим бренным присутствием. Вещей у него, как и у всех студентов, было мало: боевая форма, представлявшая собой две футболки и двое штанов: официальные шмотки — рубашка и брюки; несколько книг; носки, белье и две пары обуви. Боевая форма Академии выдавалась студентам — первостепенным был не внешний вид, хотя и на футболках, и на штанах были вышиты эмблемы — перекрещенные молот и кувалда, между ними камень, а под ними глаз и направленные противоположно друг другу молнии. В целом эмблема Академии не сильно отличалась от герба Второго дистрикта, разницей было лишь то, что обычную рамку из двух веток вербы заменял уроборос, пожирающий сам себя. Макса это всегда забавляло. Преподаватели обосновывали символику не только промышленной задачей региона, которую обозначали символы, но и "образовательной ценностью, где змей, пожирающий сам себя за хвост, представляет собой единство поколений и наследственную передачу знаний. Мы все — один этот змей, и мы стремимся в будущее, поэтому нацелены на свой хвост: он растёт, а значит-", дальше Ферстаппен обычно не слушал. Пожирающий сам себя змей уроборос — двигатель прогресса, это смешно. Нет? Ну ладно. Боевая форма, помимо эмблемы и плотности ткани, гарантировавшей надёжность, выглядела достаточно неброско. Чёрная футболка четко по размеру, чтобы не стеснять движения, и чёрные штаны с множеством карманов, гарантировавшие возможность что-то спрятать или пронести с собой. Чем изощреннее ты действуешь в рамках серой зоны правил, тем выше похвала. Парадная же форма была ещё более простой: белая рубашка, тоже с эмблемой; чёрные брюки, но уже, правда, без эмблемы, и галстук приглушённо-бордового цвета. А может у Макса он просто выцвел, хер его знает. Помимо учебной одежды у него была ещё обычная, но она надевалась очень редко, разве что для выхода в город на выходных. Академия была интернатом, и, учитывая то, что Макс учился, а Йос — преподавал, необходимость возвращаться домой отпадала почти полностью. Там хозяйничала мама, и отец приезжал к ней на выходных и по праздникам, иногда утаскивая за собой сына, но младший Ферстаппен чаще всего сопротивлялся. Ему вполне хватало ежедневного общества отца, чтобы испытывать желание видеться с ним ещё и в свободное время. Так что на выходных он обычно накидывал поверх боевой формы куртку и тащился с кентами шляться по городу. Справедливости ради, это были не все его вещи — все учебные принадлежности они с друзьями договорились оставить в наследство Оску, включая канцелярию и теоретически записи. Та же программа, так что это вклад в развитие братьев меньших. С собой Макс забирал только то, что.. Наверное, хотел оставить после себя? Он не был уверен. Пара тетрадей с его записями, типа ежедневников, но учитывая частоту, с которой он вносил туда записи, проще было бы называть их ежемесячниками или ежегодниками. Так что просто тетради. И ещё книги: одна по истории, другая по теории выживания, вроде справочника с тем, что ты можешь жрать, а че не следует, если не хочешь подохнуть. Нужно было пролистать, а то ему скоро пригодится. Да и в общем-то это было всё. Вся его осознанная жизнь уместилась в один рюкзак, заправленную кровать и пару обуви в руках, чтобы не заляпать и так не блещущие чистотой шмотки в сумке. По всей округе разнесся звон колоколов — это часовые на сторожевой башне, которая во время войны, вызванной тем злополучным восстанием, использовалась как аванпост для наблюдений. Сейчас же эксплуатация ограничивалась тем, что часовой ежедневно в 6 утра звонил в колокол, чтобы известить о начале рабочего дня. Ну или о завтраке, в случае Ферстаппена. Из-за вчерашней пьянки он явно лёг чересчур позже обычного, вечер уже успел затянуться дымкой, которая мешала хоть с какой-то чёткостью разглядеть воспоминания кроме начала, где ничего особо интересного не было. Плюс он проспал. Существенно проспал. И абсолютно не выспался из-за сраного кошмара. Макс поправил последнюю складку на заправленной кровати, на краю которой было сложено снятое постельное и, бросив шмотки в угол около двери, вышел из комнаты, направляясь в столовую, параллельно пытаясь наугад поправить волосы на башке. Его невыносимо раздражали собственные патлы — попытки отращивать были давно оставлены из-за крайне неудачного опыта; их нельзя было сбрить под ноль, потому что эти твари очень быстро отрастали, причём гуще прежнего, хотя, казалось бы, куда уж гуще; они постоянно топорщились в разные стороны, невыносимо пушились и были похожи на какую-то очень ущербную гриву или гнездо. Поэтому он даже не пытался с ними справляться: хватало мыть каждый день и расчёсывать руками. Будет с ними ебаться, не будет — результат останется один, поэтому он забил. Ферстаппен чувствовал очень странное ощущение, как будто он смотрел на это здание в последний раз. Академию он знал наизусть: каждый камень, заворот, коридор, комнату. Каждое окно и каждую дверь он знал и.. не то чтобы ненавидел, потому что это было бы слишком сильное чувство, скорее воспринимал как что-то должное и обычное. Поэтому последнее утро здесь, тем более когда на стенах висели флаги, а по потолку тянулись скудные украшения, было.. Странным. Резко решив сменить направление, он свернул за угол, уходя прочь от открытого коридора, перемещаясь в тёмное, затхлое и достаточно тесное пространство. Пройдя вглубь, Макс оказался на развилке и, не задумываясь, пошёл налево, проводя рукой по пыльным грубым стенам. Неровная выкладка, шершавые большие кирпичи, редкие лампы, узкие двери и неровные ступени, по которым он спускался вниз.. Так плохо, что аж хорошо. Внутри царил запах сырости, затхлости и пыли, но в носу не зудило, а даже если бы он хотел чихнуть — их учили это сдерживать, потому что это могло выдать на Играх. Сидишь ты в кустах, там, ждёшь засаду или наоборот прячешься, и вдруг тебе чет щекочет в носу, и ты выдаешь себя с потрохами, чихая на весь лес. Или взять, например, пустыню, где всё так и норовит- « — О, Макс, ты тоже тут? » Уйдя в свои мысли, он едва не налетел на Чеко, столкнувшись с ним почти лоб в лоб. Инстинкты сработали быстрее, чем Ферстаппен успел хоть что-то осознать: он уже скрутил Перца, впечатывая того подбородком в стену: « — Бодрое утро? » Макс разжал хватку, отпуская друга и кивая с чем-то похожим на « — Ага ». Коридор был слишком узким, чтобы идти вдвоём, поэтому они разменялись местами: теперь Ферстаппен шёл впереди, а Чеко позади него. Когда ходили впятером или вчетвером, проблем было больше, потому что, если кто-то спотыкался (а такое бывало часто, потому что шлялись по этим местам без причины редко: чаще всего ею было не совсем легальное в учебном заведении весёлое настроение, которое приходилось любыми методами скрывать от преподавателей, чтобы не попасть под раздачу), все падали валетом, отделываясь лёгкими синяками. Жаль, что такого больше не будет. « — Ты вещи уже собрал? » « — А мне-то зачем? Я ж не уезжаю. Даже если на Жатве выберут, ты вместо меня пойдешь. » « — Да, прости, я забыл, что ты, да. » « — Макс. » — Чеко остановил его и развернул на себя: « — Не парься. Это нормально, я всё понимаю. Я поэтому, собственно, тут и остался. Когда вся жизнь здесь проходит, то уезжать, тем более сразу на Жатву, это- » « — Не-не-не. Я вообще не поэтому. Просто башка раскалывается, но спасибо за поддержку. Не знал, что ты такой эмоциональный. » Как только Ферстаппен отвернулся ему сразу прилетела затрещина, вызвавшая улыбку. Да, он будет скучать. Больше попыток его "ободрить" Перец не предпринимал, и они заговорили только пару раз о каких-то бытовых вещах вроде того, что Оскару нужно будет организовывать распродажу или тёмную темку по контрабанде готовых конспектов и ответов на тесты, перепавших ему по блату от предыдущего поколения. До столовой они дошли быстро: всё-таки какими бы неудобными ни были внутренние коридоры, они существенно сокращали путь, хоть и приходилось бесконечно петлять, то поднимаясь, то спускаясь по странной внутренней планировке. Нет, её причины были ясны, и самыми явным показателем были первокурсники, которые постоянно терялись. Если сюда попадал чужак, то он вполне мог заблудиться в своеобразном лабиринте минотавра, а защитники крепости от этого только выигрывали. У них даже была своя специфическая традиция посвящения в студенты Академии: заводить первачков в самые дальние углы и заставлять выбираться на время. Те, кто запоминал путь или просто приходил первым, получали "медальку за победу" — право первыми выбрать себе комнаты в общежитии. Ну а те, кто приходил последним или не приходил вообще, получали пару тычков, небольшое клеймо "лоха педального" и комнату у параши. Столовая представляла собой просторное помещение с длинными дубовыми столами и железными стульями. Пытались вводить пластиковые, но они ломались ещё быстрее, так что выбор пал на железо. Заслуженно, хоть и неудобно. Еду студенты разносили сами — был график дежурств, и- Ой бляяять... « — Макс Ферстаппен, я честно тебя когда-нибудь убью нахер! » — Ландо возмущённо всплеснул руками, в красках описывая, как он настрадался, в одиночку накрывая на весь последний курс, как он, проспавший полтора часа, тащился сюда по морозу, и какой Макс уебок и предатель, раз бросил всю работу на него одного. « — Успокойся, ему помирать скоро, а ты на него ещё и это сваливаешь. Дай насладиться последними днями спокойной жизни. Ну или просто жизни, да, победитель? » — Шарль протянул ему тарелку с овсянкой, на краю которой лежал кусок тёмного хлеба. Поставив еду на стол, Макс отлил себе в стакан козьего молока из общего кувшина. « — Угу, я помру, а вы тут че без меня делать будете? » « — Наслаждаться жизнью, родной. Там этот твой идет. » — Ландо резко сменил тон и принялся с утроенным аппетитом есть свою кашу, после того как бросил короткий взгляд за спину Ферстаппена. Макс кивнул и тоже принялся жевать, пока шаги за спиной не раздались слишком близко и отчётливо. « — Доедаешь и на выход. » « — Понял, отец. » Йос отошёл, не утруждая себя даже коротко поприветствовать сына или его друзей. Ферстаппен-младший не удивился: отец всегда просто ставил перед фактом, не принимая никаких возражений, даже если речь шла о, возможно, последней встрече с кентами. « — Как ты с ним живешь вообще, просто жуть. » — Норрис наклонился вперёд и буквально прошептал это, стараясь лишний раз не смотреть в сторону, куда ушел Йос. « — Я с ним слава богу не живу. И не планирую. » « — То есть ты поэтому сразу на Жатву? А че раньше добровольцем не ушёл? » — Шарль кинул какой-то неоднозначный взгляд в сторону Ландо, но Макс не понял, что он имел в виду, а если бы и попытался понять, то это в любом случае было адресовано не ему. « — Я порывался, но он не разрешил. Ниче, щас выиграю, мне дом свой дадут в деревне победителей, и похуй вообще, ну и обеспечение, вся ебень. » Ферстаппен ещё немного поковырял овсянку. Аппетита вообще не было, поэтому, как-то запихнув в себя хлеб и стакан молока, он собирался уйти, но как только встал, чтобы отнести тарелки в мойку, Шарль сразу последовал за ним, взглядом указывая на выход, явно тем самым намекая на какой-то приватный разговор. Кивком обозначив, что он понял и увидел, Макс отдал тарелки и пошёл следом за Шарлем, уже скрывшимся в тени одного из коридоров, выходящих из столовой. Леклер обнаружился сидящим на перилах свесив ноги в открытом коридоре. Ферстаппен присоединился к нему, без вопросов принимая протянутую сигарету и прикуривая от чужой зажигалки. « — Макс, есть кое-что очень важное. Я понимаю, что мы, возможно, уже больше не пересечёмся, потому что на Жатве у тебя особо времени не будет, но в общем надо обсудить. » В чужом голосе сквозила какая-то абсолютно не свойственная Шарлю усталость. Это напрягало. Макс пожал плечами, выпуская изо рта дым, который сразу подхватил резвый ветер: « — Говори. » Друг поёжился. К промозглому ветру и мерзкой погоде было невозможно привыкнуть даже за всю жизнь, проведённую тут. Зато вид полностью окупал цену. Этот коридор выходил на самую крайнюю и, одновременно с этим, самую низкую точку Академии. Крепость стояла на краю утёса, и один из торцов обрывался вместе с отвесной скалой. Сидя здесь, создавалось ощущение, что ты буквально паришь над извилистой рекой, текущей в ущелье где-то на сто метров ниже. Крутые горные склоны, испещрённые редкими соснами, елями и дубами, небольшая рощица, усыпанная снегом — это всё было безумно красивым, но главной.. изюминкой(?) был мост, переброшенный через ущелье. Отсюда его было видно особенно хорошо, потому что он был подъездным, то есть практически единственным способом попасть в Академию, встречавшую каждого, кто попадал во Второй дистрикт. Выполненный из тёмного камня, он стоял почти вплотную к водопаду, который во время таяния ледников и полноводия обильно заливал его каплями воды, из-за чего правая часть его была покрыта мхом и почти всегда была очень влажной. Иногда Максу казалось, что именно отсюда стоит писать пейзажи. Леклер всё ещё молчал, словно не мог подобрать правильные слова. Раз так, значит в теме не было ничего особенно критичного, потому что иначе он бы уже сто раз продумал диалог и чётко знал, что и когда будет говорить. Напряжение немного спадало. Хотя может дело было в никотине.. « — В общем.. Я не знаю, как правильно сформулировать. Короче. Обещай, что ты вернёшься. » Макс усмехнулся: « — Это всё, что ты хотел сказать? » « — Нет. Просто.. Ладно, хорошо. Не спрашивай, откуда я знаю, потому что я всё равно не смогу сказать, ведь иначе ты сможешь посадить моих родителей. В Капитолии сейчас очень неспокойно, стачек и демонстраций становится больше, они хотят в этом году ужесточить количество казней и выжать из Игр максимальную зрелищность, чтобы отвлечь людей от репрессий. Для этого им нужно, чтобы Игры были долгими и их хотелось смотреть ну вот просто не отлипая от экранов. Обещай, что ты победишь и как можно быстрее. » « — .. Я постараюсь. » Шарль развернулся, перекидывая одну ногу через перила, чтобы смотреть Максу глаза в глаза. « — Обещай. » « — Я не могу обещать, ты сам всё понимаешь, и- » « — Пообещай мне, что вернёшься как можно быстрее. » Ферстаппен бросил окурок и тоже перебросил одну ногу, полностью разворачиваясь к Леклеру: « — Я не могу обещать. Не могу. » « — Потому что знаешь, что не сможешь сдержать обещание. Потому что ты не хочешь его сдерживать. Поэтому я так и прошу, придурок! Нам всем нужно, чтобы ты вернулся; мне нужно, чтобы ты вернулся. Обещай. Я знаю, что если ты пообещаешь, то выполнишь. Обещай, что ты блять вернешься. » « — Обещаю. » — Макс это практически выплюнул, спрыгивая с перил. Он спрятал руки в карманах и поджал плечи, стараясь не оборачиваться. « — Спасибо. » — почти неслышно раздалось за спиной. Макс ненавидел невыполненные обещания.