Курс на катастрофу

Аудитория гудела низким, знакомым шумом: кто-то листал конспекты, кто-то спорил о дедлайне, кто-то уже сдавался и мирно скроллил мемы. Чонгук сидел на втором ряду, как всегда — ровная спина, закрытый ноутбук, открытая тетрадь с аккуратными, будто напечатанными, строчками. Он заранее выписал вопросы к семинару, заранее отметил источники и заранее приготовил терпение — большую, тяжёлую банку терпения, которой хватит на полтора часа лекции и, возможно, на чудо. Дверь открылась, и чудо влетело, не извиняясь. Тэхен. Капюшон на затылке, на лице — улыбка уцелевшего после апокалипсиса. Он шёл так, будто аудитория — это подиум, а он — награда за внимание. Два человека у стены синхронно выпрямились, кто-то шепнул «опять», кто-то тихо хихикнул. У Чонгука чуть напряглась челюсть. И всё. Внутри — привычная воронка раздражения. Раздражение с оттенком… лаймовой кожуры? Зачем он фиксирует запах? Зачем его мозг вообще делает для Тэхена спецэффекты? — Извините за опоздание, — сказал Тэхен слишком уверенно для человека, который опоздал на пятнадцать минут. — Пробка. — В голове, — отозвался Чонгук не поднимая взгляда, и услышал, как рядом несколько человек подавили смешки. Тэхен уже стоял у его ряда; он легко наклонился, перехватил взгляд, как ловят мяч, и, не мигая, бросил обратно: — В твоей, да. Пропусти, я сяду там, где мне видно тебя, — и точка в конце фразы прозвучала почти как поцелуй, от чего у Чонгука натурально дернулась рука. — Сядь там, где тебе будет видно слайды, — процедил он. — А я предпочитаю живые демонстрации. Например, как ты делаешь вид, что тебе на меня плевать, — а затем тихим шепотом, чтобы услышал только он. — или как ты сексуально моментами сосешь ручку, думая обо мне. Чонгук перевёл дыхание и уткнулся в тетрадь. Ручка лёгкая, но ладонь словно весит килограмм. Его раздражало в Тэхене всё: как он склонял голову, как говорил «угу» на чьё-то объяснение, как не замечал, что на него смотрят. Или замечал — и позволял. И ещё — это тёплое, ненавязчивое чувство в груди, которое появлялось, когда Тэхен смеялся. Паразитное явление. Аритмия. Надо к кардиологу? Или к экзорцисту. Блять. — Итак, — начал профессор, хлопнув ладонью по столу. — Сегодня мы разбираем кейс по антикризисным коммуникациям. Кому не хватило текста — он у меня на кафедре, но вы же взрослые, вы же скачали. «Взрослые», — мысленно отозвался Чонгук и аккуратно вытянул подбородок. Сейчас будет спор. Потому что Тэхен поднимет руку. Потому что Тэхен всегда поднимает руку. Потому что Тэхен… — Профессор, — отозвался Тэхен. — В тексте упущен важный нюанс: компания не приносит извинений сразу. Она ждёт сутки. И это — провал. — Нюанс не упущен, — спокойно парировал профессор. — Он предлагается вам для анализа: задержка — умышленная стратегия или ошибка? Ким, вы за мгновенную реакцию? — Я — за честную, — улыбнулся Тэхен. — Но в этом кейсе честная реакция — немедленная. И желательно внятная. А не «нам очень жаль, что вы чувствуете себя расстроенными» — это не извинение, это пассивная агрессия в галстуке. — А ты знаешь, — бесстрастно вмешался Чонгук, — что мгновенность без фактов — не честность, а паника? Если компания не проверила данные, не собрала информацию, то её «честная» реакция будет пшиком. Пиару не мешает логика. Тэхен повернулся к нему всем телом, как будто вокруг не было ни аудитории, ни профессора, ни семинара — только они. В глазах у него загорелся тот самый свет: «сейчас я с тобой поспорю, потому что люблю, когда ты сердито дышишь». Нет, не «люблю». «Привык». «Развлекаюсь». Никакой любви. Никакой — да? — О, капитан «Дайте-ка протокол», — протянул Тэхен. — Ладно, протокол прекрасен. Но иногда людям нужен не протокол, а человеческий голос. Хотя бы на десять секунд раньше, чем они успеют ненавидеть молчание. — Людям нужен не «голос», — парировал Чонгук, — а содержание. И, к слову, если ты будешь чаще читать источники, а не только свои отражения, ты заметишь, что… — Что ты прекрасен, когда пытаешься меня унизить? — с невинной улыбкой закончил Тэхен. — Источники, отражения… я всё читаю. Особенно тебя. «Особенно, когда ты так смотришь на меня» Смех прошёл по рядам, как волна. Профессор кашлянул. Чонгук почувствовал, как у него разогрелись уши — и, хуже того, как внутри под лопатками расправляется что-то вроде… удовольствия? Потому что спор с Тэхеном — это странная физика: он одновременно бесит и ровняет дыхание. Будто организм втайне ждал этого напряжения. — Продолжайте, продолжайте, — сказал профессор, но глаза у него улыбались. Он обожал, когда эти двое сцеплялись. Педагогический садизм. — Только ближе к теме, господа, — профессор продолжил, но парочка так и не заткнулась, продолжая шепотом докучать друг другу. — К теме как раз ближе некуда, — Тэхен спокойно повернулся к классу. — Реакция без фактов — плоха, согласен. Но молчание — хуже. Мы, люди, заполняем пустоту фантазиями. И да, — он скосил взгляд на Чонгука, — иногда очень грязными. — Ты можешь хотя бы десять минут обходиться без своих двусмысленностей? — не выдержал Чонгук. — Могу, — легко согласился Тэхен. — Но не с тобой. С тобой это теряет смысл. Чонгук поймал взгляд одногруппницы, та подняла бровь и проследила глазами линию, по которой Тэхен в этот момент лениво наматывал шнурок на палец. Чонгук перевёл дыхание. Простое упражнение: считай до четырёх на вдохе, до четырёх на выдохе. Не смотреть на руки Тэхена. Не думать, как эти руки… Блять. — Итак, — профессор шумно перелистнул страницу, как будто разрезал напряжение. — Дальше — мини-дискуссии в парах. Обсуждаете свою позицию, защищаете её. Кого с кем… мм… — он прищурился, качнул головой, и по аудитории пронеслось тихое «ооо-ооо». — Ким и Чон, вы вместе. Аудитория загудела уже громко. Кто-то откровенно зааплодировал. Кто-то свистнул. Профессор сделал вид, что ничего не слышит. Словно не понимает, что происходит. — Идеально, — шепнул Тэхен, усаживаясь прямо рядом, слишком близко, так что его колено чуть коснулось бедра Чонгука. — Мечты сбываются. Осталось понять — чьи. — Не твои, — отрезал Чонгук, отодвигаясь на пять сантиметров. Тело уловило дистанцию как потерю. Они наклонились над кейсом. В воздухе пахло маркером, кофе и чем-то тёплым, от чего у Чонгука на секунду ломило переносицу — он всегда так реагировал на запахи, которые хотелось запомнить. Тэхен читал вслух быстро, легко, пропуская сухие места и цепляясь за острые. — Вот! — он ткнул в абзац. — Здесь это всё и ломается. Компания пытается вызвать эмпатию к себе, хотя её задача — эмпатия к пострадавшим. — Согласен, — сдался Чонгук удивлённо легко. Он поймал себя на том, что говорит мягче. — Давай так и напишем: «центр коммуникации — не бренд, а аудитория». И… перестань ногой нажимать на мою обувь. — Это не обувь, это судьба, — невинно пропел Тэхен и надавил ещё раз, очень легко, почти как… Плохие ассоциации. Стоп. — Ты неисправим, — выдохнул Чонгук, сухо и почему-то хрипло. — Я просто экономлю слова. Например, вместо «ты меня бесишь» можно сказать «продолжай». Коротко, ясно, возбуждающе. — В каком месте это возбуждающе? — не выдержал Чонгук. — В твоих ушах, когда я шепчу. Хочешь проверить? Не отказывайся, тебе понравится. Чонгук сглотнул. В горле сухо. Он не смотрел на Тэхена, но чувствовал взгляд — тёплый и наглый. Хуже всего было то, что внутри откликалось что-то не только злое. Если достать честность, которая давно пряталась за аккуратными конспектами, там была простая мысль: «мне нравится, когда он меня видит». Нравится быть целью — даже если это превращает каждую пару в минное поле. — Итак, ребята, — профессор вернулся к кафедре и постучал маркером по столу. — Возвращаемся. Пары — по минуте на выступление. Кто первый? — он уже не спрашивал, он знал. — Ким и Чон. Докажите, что вы способны говорить коротко. — Я — способен, — тут же сказал Тэхен. — Но мой партнёр любит длинно. — Я люблю — чётко, — отрезал Чонгук, чувствуя, как поднимается по позвоночнику то странное чувство сцены, когда всё вокруг замирает и остаётся только голос. — Мы считаем, что задержка в коммуникации допустима только при одном условии: если она нужна для подтверждения фактов. Любая другая задержка — трусость и плохая стратегия. Компания должна встать на сторону пострадавших — словом, тоном, реальными шагами. Признать ущерб, обозначить действия, попросить прощения без «если» и «но». И да, — он взглянул на Тэхена, — говорить человеческим языком. — А ещё, — подхватил Тэхен тот же ритм, — не забывать, что молчание всегда заполнится кем-то. Контролируешь ты — или твой хейтер с большим Твиттером. В идеале — первый. И да, — он позволил себе короткий боковой взгляд, — человеческим языком, который некоторые из нас скрывают за протоколами, но, если копнуть, он у них очень красивый и вкусный. Смех. Где-то щёлкнула ручка. Профессор кивнул с довольством, как будто получил сладкое. — Браво, — сказал он. — Наконец-то без попытки убить друг друга. По крайней мере публично. Они сели. Тэхен чуть придвинулся — ровно настолько, чтобы не прикасаться, но чтобы Чонгук чувствовал его тепло. Это было издевательство. Или забота. Или и то, и другое. — Ты хорошо говоришь, — сказал Тэхен тихо, на полтона ниже обычного. — Когда не пытаешься меня уничтожить, еще бы услышать, как ты стонешь. — Заткнись, Тэхен… и я всегда пытаюсь улучшить свою речь, — машинально ответил Чонгук. Внутри — странная мягкость, похожая на облегчение. Признаться — приятно, что его речь оценили именно так. Признаться… ладно, не надо. — Вот это и возбуждает — твои старания, иногда думаю, а везде ли этот Чон Чонгук так старается, если да, то ты просто золотой, нужно хвататься и не отпускать тебя такого, — подытожил Тэхен и посмотрел прямо в глаза. «Прекрати», — хотел сказать Чонгук. «Ещё», — подумала кожа. После пары они вышли в коридор от бессмысленного шума стало вдруг тихо. А может, просто вокруг отвалилось лишнее. У шкафчиков остановились одновременно: Чонгук — чтобы переложить книги, Тэхен — чтобы переложить взгляд. — Ты сегодня… — начал Тэхен и запнулся, будто слова решили поиграть в прятки. — Ладно, не буду тебя хвалить. Тебе это вредно. — Мне вредно твое существование, — спокойно сообщил Чонгук. — Но университет почему-то не согласен. — Всё потому, что я его украшаю, — вздохнул Тэхен. — И твою жизнь тоже. Мои соболезнования, но это будет продолжаться ещё долго, — он подошёл ближе и шепнул где-то в районе чонгуковой шеи и словно случайно коснулся губами чужой кожи. — если не вечно. — Верни мою жизнь на место, — сказал Чонгук, громко вздохнув. По телу прошлись приятные мурашки, пальцы задрожали, а во рту какого-то черта накопились слюни. — Я привык к версии без… — он сделал неопределённый жест рукой, означавший «без твоих глаз, без твоей улыбки, без твоего вечного хаоса». — Без всего этого. — Не получится, — мягко ответил Тэхен, отступив на шаг. Его радовало, что Чонгук лишь на словах сопротивлялся, но никогда не отталкивал его физически. — Уже поздно. И да, — он вновь чуть наклонился, — спасибо, что не кинул в меня сегодня ничем тяжёлым. — Потому что мы были на виду, — мрачно прокомментировал Чонгук. — Ну так, — Тэхен расправил плечи, — пойдём туда, где нас не видят, и ты сможешь, наконец, сделать что-нибудь… радикальное. Например — сказать «молодец». Или поцеловать меня в лоб. Он захохотал сам над своей наглостью, а у Чонгука потрескались края усталости. Смеяться рядом с ним всегда было легче, чем злиться — бесило именно это. — Кстати, — сказал Тэхен уже нейтрально. — Ты сегодня свободен? Нам нужно обсудить структуру презентации. Я могу в библиотеке, могу у тебя, могу у меня, могу на твоих бедрах. У меня — лучше: у меня чай вкусный и бедра мощнее. — Это аргумент или приглашение переломать тебе твои бедра? — иронично уточнил Чонгук. — Да, — на первый вопрос, нет — на второй. Но ты же любишь всё «по-правильному». Чай у меня заваривается строго четыре минуты. Мы подходим друг другу по психозам. Мои бедра не хотят кого-то другого. Чонгук закатил глаза, но внутри что-то кивнуло. Он хотел сказать «в библиотеке». Хотелось нарочно игнорировать пошлости. Хотел библиотеку — потому что стены, люди, свет, безопасная дистанция. Хотел игнорировать — потому что их так становится больше. Но вдруг вылетело: — У меня. В семь. — О, — Тэхен улыбнулся так, будто выиграл тендер. — Значит, я принесу что-то к чаю. Например, свою лучшую сторону. А пробку теперь буду держать не в голове, а… — Закройся, принеси лучше мозг, — бросил Чонгук. — Сегодня пригодится. У него в комнате было слишком чисто. Любая вещь, не на месте, бросалась в глаза. Когда в дверях появился Тэхен, комната сама как будто смутилась. Он вошёл, оставил кроссовки так, чтобы они стояли ровно, и это странно согрело Чонгука: он ненавидел хаос, но всегда был уверен, что Тэхен — хаос в кедах. А тот сейчас аккуратно поставил пакет на стол, повесил куртку и спросил: — Можно помыть руки? — В ванной, направо. Вернулся Тэхен уже с закатанными рукавами и запахом цитрусового мыла. Чонгук ненавидел такие детали. Они запоминались сами, как пароль. В пакете оказались печенье и странный чай с нотами чего-то цветочного. — Не смотри так, — сказал Тэхен. — Печенье я не пёк. Я просто красивый, но не настолько, чтобы глаз от меня оторвать невозможно было. — Жаль, — сухо ответил Чонгук. — Был шанс, что ты хотя бы в чём-то бесполезен. — Ой, я бесполезен во многом, — легко согласился Тэхен. — Например, я не умею притворяться, что мне на тебя наплевать, что меня не заводит твой голос, что я не засматривался на твою задницу. — Тэхен улыбнулся так, словно это всего лишь шутки, но они знают, что нет. Руки у Чонгука дернулись. Он сделал вид, что это из-за чайника. Металл зашипел, и пар уверенно вписал в воздух горячую паузу. Он мог бы пошутить. Он мог бы уйти в иронию. Он мог бы сказать «это твоя проблема». Вместо этого он молча разложил материалы по разделам, открыл ноутбук и указал на первый блок. — Цели. — Голос вернулся к безопасной низкой ноте. — Мы не делаем «красиво». Мы делаем «понятно». По пунктам. Ты — структура или креатив? — С тобой — креатив, — сказал Тэхен и сел ближе, чем требовалось. — Я знаю, ты возьмёшь структуру. Ты же любишь держать всё в руках. — В том числе проект, да, — отрезал Чонгук. — Я про проект, конечно, — невинно кивнул Тэхен. — Хотя… — Тэхен, — предупредил Чонгук. — Ладно-ладно, — он поднял руки. — Работаем. Они работали. Удивительно синхронно. Каждый раз, когда Чонгук формулировал сухой пункт, Тэхен предлагал пример, который делал пункт живым. Каждый раз, когда Тэхен уводил мысль в красивые дебри, Чонгук возвращал её на дорогу. Это раздражало — и одновременно давало странное, почти интимное ощущение: как будто ты и есть дуэт, как будто музыка действительно лучше в две руки. — Стоп, — в какой-то момент сказал Тэхен и встал на ноги, чтобы потянуться, выгибая спину, как кот, обязательно выпячивая задницу. — У меня затекает… самолюбие. — Это у тебя не затекает, это гипертрофировано, — сообщил Чонгук, но взгляд сам соскользнул на линию шеи, на ключицу, на тёплую, наглую кожу, на пятую точку, куда так и просится… мысль оборвалась. — Кстати, твой почерк — это чистая порнография для перфекционистов, — сказал Тэхен, разглядывая тетрадь. — У меня прямо… ну ты понял. — Нет, не понял, — отрезал Чонгук. — Волнение, — подсказал Тэхен, улыбаясь глазами. — И зуд похвалить тебя, но ты же умрёшь от счастья. — Я умру от тебя, — честно выдохнул Чонгук. — Постараюсь сделать это приятно, — тут же пришла реплика. И тут же — мягче: — Слушай… мне правда нравится с тобой работать. Когда ты не пытаешься быть моим начальником, — Он провёл пальцами по его волосам, зацепив пару прядей и играясь ими, будто проверяя, как долго может позволить себе это касание, прежде чем тот отдёрнется. — Я не пытаюсь, — тихо сказал Чонгук, игнорируя чужие пальцы. — Я пытаюсь, чтобы всё было правильно. — Знаю, — сказал Тэхен и впервые за вечер посмотрел не дерзко, а прямо. — И это… — он запнулся, будто выбирая слово, — горячо, меня дико возбуждают такие мужчины. Горячо было в горле. И в пальцах. И в груди. Чонгук откашлялся, чтоб вернуть голос. Хочется схватит и сжать в руках чужую шею, чтобы перестал так смотреть, так нашептывать и томно дышать рядом. — Давай допишем последний блок, — сказал он и резко переключился на экран. — Риски и ответы. Ты начинаешь. Тэхен начал. Говорил чётко, даже сухо. И всё же между строк оставался их сегодня выученный ритм: «я — говорю, ты — смотришь». С каждой минутой комната становилась небольшой планетой из двух людей и одного чайника. Когда они поставили последнюю точку, было уже поздно. — Мы молодцы, — резюмировал Тэхен и потянулся к кружке. — Можно я возьму… — и заткнулся, делая вид, что думает. Блять. — ах, вот эту? Она красивая. — Бери, — сказал Чонгук. — но она — для гостей. — А я кто? — Не гость, — сорвалось слишком быстро. Молчание было коротким, но упругим. Тэхен кивнул, словно получил что-то ценное. — Тогда я уйду, пока не испортил, — сказал он, неожиданно мягко. — И завтра на репетиции презентации ты меня снова возненавидишь. Для баланса. — Я тебя не… — начал Чонгук, но слова перепутались. — Неважно. Завтра в девять. Аудитория 304. Не опаздывай. — Постараюсь. Но если опоздаю — то эффектно, можешь даже наказать меня потом, — подмигнул Тэхен и взял куртку. У двери обернулся. — И да, Чон… — он редко называл его так коротко, и это потребовало от Чонгука дополнительных вдохов, — спасибо за «человеческим языком». Дверь закрылась. Комната выдохнула. Чонгук сел на край стула и уткнулся лбом в ладонь. Внутри было шумно и тихо одновременно, как после бега под дождём. Он ненавидел его. Он терпеть его не мог. И он… хотел, чтобы завтра было быстрее. На следующий день они отрепетировали презентацию как солдаты на плацу и как люди, которые знают друг друга за пределами текста. К вечеру аудитория снова наполнилась группами, профессор объявил порядок выступлений и облокотился на кафедру, в предвкушении. — Итак, финально, — сказал он. — Для итоговой оценки по модулю вы будете работать в постоянных парах. Выбирал я, чтобы вы не подрались за друзей и комфорт. Поэтому — не благодарите. — Он развернул список и начал читать имена. В каком-то углу послышалось «йес!», в другом — «почему со мной этот идиот». — И… — профессор поднял глаза, позволил паузе подрасти. — Ким Тэхен и Чон Чонгук — одна пара. До конца семестра. Фанат вигуков номер один — профессор. Цоканье, смех, «да ладно!» со всех сторон. Тэхен повернулся к Чонгуку, как к подарку, который боялись распаковать слишком быстро. — Поздравляю, партнёр, — сказал он низко, почти шёпотом. — Я всегда мечтал работать с тем, кто меня ненавидит. Это добавляет страсти. — Я мечтал работать с тем, кто умеет молчать, — ровно ответил Чонгук. — Но моя заявка отклонена. — Тогда погремим словами, — улыбнулся Тэхен. — И посмотрим, кто первый сорвётся. — Не я, — сказал Чонгук, чувствуя, как между рёбрами сжимается что-то живое и упрямое. — Посмотрим, — повторил Тэхен. И глаза у него сверкнули так, будто он намерен доказать обратное — долго, терпеливо и с удовольствием.

***

Глава 2 — Групповая работа (в аду) Библиотека пахла бумагой, тёплым пылом и чьей-то терпеливой судьбой. Чонгук пришёл на десять минут раньше — чтобы расставить всё так, как его сердцу спокойнее: ноутбук ровно по центру, тетрадь под углом сорок пять, карандаши — от самого короткого к самому длинному (да, ему легче дышать, когда порядок не только у него в голове). Он даже приготовил вторую кружку — пустую, на случай, если Тэхен явится со своим сладким чаем, сладкой улыбкой и сладкой привычкой говорить полушёпотом то, что не предназначено для публичного пространства. Тэхен явился с шоколадным печеньем и скандалом в глазах. — Прости за опоздание, — сказал он, снимая шарф и умудряясь взглядом стряхнуть с мира серьёзность. — Я застрял между «выглядеть прилично» и «выглядеть неприлично». Выбрал второе — для тебя. — Супер. Сразу предупрежу библиотекаря, что сегодня будет эвакуация, — отозвался Чонгук, не поднимая глаз. Но сердце зачем-то подняло голову и внимательно посмотрело: волосы Тэхена чуть влажные, как будто его догнал дождь и засмущался; на щеке — нелепый след от подушки (значит, спал днём?), рукава свитера закатаны, и видны жилки на запястьях. Зачем он это фиксирует. Зачем. Брюки, которые очень даже выделяют чужие ягодицы, захотелось даже прикрыть эту картину, чтобы никто не видел. — Ладно, партнёр, — Тэхен мягко опустился рядом, положил печенье между ними, как белый флаг. — У нас на повестке: структура презентации, распределение ролей и твоя вечная попытка сделать вид, что ты не смотришь на мои губы. — Я смотрю на таблицу, — ровно сказал Чонгук. — И вижу провал. — Ах вот как называются мои губы в твоей системе координат, — кивнул Тэхен. — Переименуй их во «возможность роста». Будет положительная динамика. Ещё и сладкий итог. Знал бы ты, что умеют вытворять эти губы. — Осторожно, — усмехнулся Чонгук, чуть склонив голову, — с такими заявлениями можно вызвать инвестиции, о которых потом пожалеешь. Его взгляд действительно упал на губы Тэ. Тэхен знает, что Чонгук умеет ответить флиртом на флирт, но делает это редко, попадая точно в цель. В такие моменты у Кима не остается ни одной мысли в голове. Колени дрожат, пальцы желают, а в паху пылает. Он уверен, что Чонгук просто строит из себя всего такого правильного, дай ему волю и… Чонгук постучал карандашом о край ноутбука, будто выставлял метроном: работать, а не утопать. — Слушай сюда. — вернул прежнее выражение лица. Пиздец. Актер. — У нас кейс: внутренние коммуникации в кризис. Первый блок — диагностика. Второй — каналы. Третий — тон и формулировки. Четвёртый — измерение результатов. Ты берёшь креативные примеры и визуал, я — логику и текст. И никаких… фокусов. — «Фокусы» — моё второе имя, — расцвёл Тэхен. — Но обещаю делать их только по теме. И немного — по тебе. — По теме, — отрезал Чонгук, подчёркивая слово так, что оно стало чуть острее. Они начали. Первую четверть часа они спорили о разнице между «быть прозрачным» и «быть безответственно искренним». Во вторую — о том, почему слово «мы» в письме греет сотрудников лучше, чем «я». На третьей четверти Чонгук поймал себя на том, что у них получается синхронно, почти как дыхание в паре бегунов: он — про смысл и точность, Тэхен — про образ и ритм. И это бесило своей правильностью. Бесило тем, как приятно это «щелкает» внутри — как будто кто-то наконец попал в скрытую кнопку. — Стоп, — сказал Тэхен и, не глядя, дотянулся до печенья, но попал под пальцы Чонгука. Пальцы столкнулись, и мир на секунду откинулся назад, уступая место биению в запястьях. — Уф. Электричество экономим? — Это был контакт с идиотом, — сухо сказал Чонгук, но руку отдёрнул последней. Ладонь долго кружила остаточное тепло, как чай, который не решаются допить. — Идиоты у тебя вызывают дрожь? — полюбопытствовал Тэхен. — Сочувствую. Я — хронический. Ещё и падкий на ангелочков. — У тебя всё хроническое, кроме совести и откуда тебе знать, кто из нас здесь ангелок, — бросил Чонгук, улыбнувшись. — Открой слайд «Тон обращения». Давай фиксировать. Тэхен открыл. И, конечно, не удержался: — «Тон обращения» — это когда ты говоришь шёпотом мне в ухо, чтобы никто не услышал, как на самом деле… — Тэхен. — …тебе нравится, когда я тебя злю. — Я тебя прибью степлером. — Главное — своим степлером прибей, он элегантнее. И оставит красивый след. Тебе понравится. Он смеялся легко, беспардонно, ярко — и Чонгук ненавидел, как этот смех трогает воздух между ними. Ненавидел и… ловил. Как ладонью — дождь. Библиотекарь прошёл мимо тяжёлой поступью закона. — Молодые люди, тише. — Простите, — одновременно сказали они. И оба, не сговариваясь, улыбнулись. На две доли секунды — одинаково. Работа двинулась в режим «мы забыли, что время проходит». Они разложили кейс по полочкам, затем по корзинам, затем сложили обратно — уже стройнее. Когда спор доходил до температуры «сейчас кто-то хлопнет дверью», они вдруг обнаруживали, что спорят в одну сторону, просто из разных помещений. И смеялись: коротко, как чих. — Давай смоделируем письмо для сотрудников, — предложил Тэхен. — Я — главный исполнительный директор, ты — руководитель отдела, который говорит простым и очень красивым языком. — Чудесно. Я как раз обожаю, когда руководители говорят простым языком. Особенно те, у кого язык — отдельная империя, — пробурчал Чонгук, но кивнул. — Диктуй. — «Команда, — прочитал Тэхен с той своей сценической теплотой, — мы облажались». — Хорошее начало. Честно. Но убери просторечие. — Почему? — Потому что не всем комфортно, когда их начальство матерится. — «Мы ошиблись». — Уже лучше. Конкретизируй. — «Мы ошиблись, потому что поспешили, и сейчас исправим это с вашей помощью». — Добавь: «ваш труд замечен». Люди хотят быть увиденными. — А ты? — с невинной улыбкой. — Тебя если «замечают», ты злишься или цветёшь? — Я работаю, — отрезал Чонгук. И мысленно отметил: «цвету» — это в его адрес слишком честно. — Запишешь? — напомнил Тэхен. — Уже. Он писал быстро, чётко, и вдруг почувствовал, как взгляд Тэхена упал ему на запястье. Как взгляд, да, имеет вес — конкретный, тёплый. — У тебя почерк как у человека, который умеет держать, — неприлично задумчиво сказал Тэхен. — Ручку. Руль. Слово. И меня, если понадобится. — Тебя — держит только твой эгоцентризм, — отрезал Чонгук. Но под кожей, как под лаком, засветилось: ему понравилась эта фраза. Опасная, как открытая спичка. Они вышли перевести дух в коридор. Из окон тянуло мокрым асфальтом. Ветер трогал шторы так осторожно, будто боялся разбудить страницы. Чонгук сел на подоконник, слишком ровно сложив руки; Тэхен встал рядом — слишком близко. — Слушай, — сказал Тэхен неожиданно спокойно. — А ты когда-нибудь отдыхаешь? По-настоящему? — Я отдыхаю, когда всё работает, — ответил Чонгук. — Это немножко печально. — Это немножко правда. — Хочешь… мой рецепт? — Я не уверен, что хочу знать хоть один твой рецепт. — Он из двух ингредиентов, — Тэхен поднял палец. — Смеяться и касаться. — Второй ингредиент у тебя закончится через неделю: тебя засудят за домогательство, — без выражения сказал Чонгук. — С тобой — да. Без разрешения — ни-ни, — Тэхен моментально посерьёзнел. — Я правда не лезу, если мне говорят «нет». — Запишу это в книгу чудес света, но пока что я не замечал, — буркнул Чонгук. — С тобой я нарушаю все правила, — как-то слишком серьезно, но после улыбка снова украсила его лицо. — Запиши лучше мой номер как «экстренная помощь». Вдруг однажды тебе станет невыносимо холодно, я согрею… серьёзно, — он улыбнулся в боковое стекло, где их отражения стояли вплотную, как будто мир уже сделал за них шаг, которого они избегали. Чонгук почувствовал странный, почти мягкий укол в груди. Непривычно добрый. — Пошли, — сказал он, сбрасывая настроение обратно на рабочие рельсы. — Ещё один блок — и свободны. — Ага, — ответил Тэхен. — Свободны. Смешное слово. Вечером они перебрались в коворкинг: библиотека закрывалась рано, а проект внезапно захотелось довести до состояния «можно гордиться». За стеклом лил дождь, столы звенели тишиной, неон с улицы нарезал комнату на мягкие квадраты. Тэхен в какой-то момент снял свитер, остался в чёрной футболке, и Чонгук решил, что человечеству пора запретить трико, облегающие бицепсы. Это противоречит Конституции концентрации и контрацепции. — Ты сегодня молчишь минутами, — заметил Тэхен. — Я начинаю скучать, открывай рот почаще. — Молчащий я — твой лучший шанс завершить проект, — откликнулся Чонгук. — Нет. Лучший шанс завершить проект — это ты, говорящий мне, какой я молодец, — сказал он томно, смотря в глаза, слишком двусмысленно. — Хочешь честно? — шепнул в ответ слишком близко к коже. — Вау, держите меня семеро. — Ты — молодец, — шепнул Чонгук ещё тише, — но только по делу. Из тебя отличный спикер. Остального я пока не знаю. — пока. — Чон… — голос у Тэхена опустился на полтона, — не делай так со мной. — Как? — Скажи ещё раз. Только медленно. — Нет. Это было разовое промо, в следующий раз поработай получше и заслужи. — Жадный, — вздохнул Тэхен и, чтобы скрыть улыбку, прикусил губу и наклонился к экрану. — Смотри, вот здесь я бы поставил видео-вставку: короткая хроника, как компания меняет тон коммуникации. Двадцать секунд. Переход — чёрным. Музыка — без слов. — Согласен, — кивнул Чонгук, отмечая: «он умеет быть точным, чёрт его возьми». — И титр: «Сначала — слушаем». Ещё час — и у них на руках была презентация, которая… нравилась. Оба пытались не показывать слишком откровенно, но эта тихая гордость светила через кожу, как экран через ткань. — У меня есть идея, — сказал вдруг Тэхен. — Заключительный слайд: «Мы выбираем людей». И снимем — нас двоих. — Нам нужна компания, а не кино про нас, — отрезал Чонгук. — Согласен, про нас мы снимем дома, без лишних глаз, но разве не в этом фокус? — в глазах Тэхена мелькнуло что-то слишком честное. — Что за каждым кейсом — люди. Он говорил на «выдохе», без привычной шутки. И Чонгук почувствовал, как в груди появляется то странное, тёплое, что сродни признанию в простых вещах: «мне нравится, как ты думаешь, даже когда ты меня бесишь». — Снимем, — сказал он, не уточнив что именно.— Но без пафоса. — Да у нас другой дефицит, — усмехнулся Тэхен. — У нас избыток самоцензуры. Особенно у одного идеального парня. — У него есть имя. — Я знаю. Иногда произношу его про себя, когда засыпаю и дро… — Хватит. — Ладно, — он поднял ладони. — Притворюсь приличным. Пятнадцать минут. И перерыв. Они пошли за кофе в круглосуточную. Дождь укусил их в лицо, заставив ускориться, и на секунду Чонгук позволил себе роскошь бежать рядом с ним — плечо к плечу, в одном ритме. Было в этом что-то из детства: когда мир прост до «вдох-выдох-шаг». Кофейня встретила их жёлтым светом и запахом корицы. — Два американо, — сказал Чонгук. — И один мини-чизкейк, — добавил Тэхен. — Для него. Он сегодня заслужил. — Я не ем сладкое после восьми. — Будешь делать вид, что не восемь, — пожал плечами Тэхен. — Или… что сладкое — это я. Тогда, даже после восьми можно. Чонгук почти не улыбнулся. Почти. — Тогда приторный, — сообщил он и взял чизкейк. — Слишком. — Я умею быть разным, — хмыкнул Тэхен. — Например, терпким. — Например, тихим? — Это для тебя эксклюзив. С ограниченным тиражом, ведь рядом с тобой хочется быть громким. Они пересекли улицу обратно под одним козырьком, и Тэхен, неуклюже подстраиваясь, случайно зацепил его локоть. Это «случайно» было слишком продуманным, но Чонгук позволил. Ровно до двери. Ровно до света. К двум ночи презентация была отполирована, как зеркало. Чонгук посмотрел на часы и на Тэхена. Тот, вопреки логике, бодрствовал — глаза яркие, как будто день только начался. — Ты не устаёшь? — спросил Чонгук. — Ты рядом, — просто ответил Тэхен. — Усталость откладывается. Это прозвучало без флирта, и поэтому попало. Чонгуку захотелось спросить «почему», но он сжал вопрос в кулак и спрятал в карман. — Надо разойтись, — ровно сказал он. — Завтра прогон. В девять. — В девять, — кивнул Тэхен. — Обещаю опоздать на две минуты, чтобы ты начал меня ненавидеть с правильного пульса. — Опоздаешь — буду тренировать дыхание на твоём горле, — спокойно сказал Чонгук, уже собирая ноутбук. — Чтобы ты понял, как важно вовремя. Как важно, когда приказываю я. Тэхен замер, как будто кто-то выключил шум во вселенной, и потом медленно улыбнулся — в этот раз ровно, без зубов, почти… благодарно. — Осторожнее с обещаниями, Чон, — тихо сказал он. — Я — тот ещё фанат дыхательных практик, а ты на данный момент слишком близко, — выдохнул Тэхен, не отстраняясь. — Считаешь, стоит дальше? — Чонгук наклонился чуть ниже, почти касаясь носом его щеки. — Думаю, дальше уже будет не разговор, — ответ прозвучал шёпотом, как предупреждение и вызов одновременно. Тишина между ними натянулась, как тонкая струна. Они смотрели друг другу в глаза и почти облизывались, но первым перейти эту грань — позор, они начали эту игру, чтобы проверить, кто более терпеливый. Чонгук уловил запах — дорогого табака, кожи, чего-то терпкого и слишком живого. Тэхен чуть сжал губы, взгляд скользнул вниз — туда, где дыхание Чонгука сбилось на полуслове. «Чёрт», — подумал Чонгук. И вслух: — До завтра, Тэхен. Свободен. — с насмешкой. Блять. На завтра «до» оказался коротким. В девять ноль две Тэхен влетел в аудиторию и, едва успев вдохнуть, попал в Чонгуков взгляд — острый, как свежая скрепка. — Две минуты, — сказал Чонгук. — Вечность в мире, где я жду тебя. — Ты ждёшь меня, — повторил Тэхен так, будто держит эту фразу обеими руками. — Запишу это как научный факт. Прогон шёл как по нотам. Они говорили в одной тональности, держали зал, ловили паузы. Профессор делал пометки и в какой-то момент перестал — просто слушал. Одногруппники смотрели то на экран, то на них, и у некоторых в глазах была та странная смесь любопытства и ставки: «когда же это рванёт». Рвануло на блоке вопросов. — А если сотрудники перестали верить руководству, — спросила девушка с первого ряда, — как восстановить? — Действиями, — сказал Чонгук. — И… — добавил Тэхен, посмотрев на него, — тем, кто умеет держать слово. — И не держит людей за дураков, — уронил Чонгук, не отводя взгляда. Они оба, кажется, ответили не только на вопрос. Профессор кашлянул в кулак, как будто проглотил улыбку. — Оценку озвучу потом, — сказал он. — Но это было очень хорошо. И… — он посмотрел поверх очков, — постарайтесь не разрушить кампус своей… синергией. Она громкая. Аудитория хихикнула. Чонгук почувствовал, как под рёбрами перепутаются провода. Радость от признания и досада от того, что эта радость — не целиком его. Что она… их. Когда все разошлись, они остались вдвоём у окна. Снаружи мокла трава, у входа кто-то крутил мяч ногой и, кажется, спорил сам с собой. Внутри было неожиданно тихо. — Мы справились, — сказал Тэхен, будто боялся спугнуть что-то тёплое. — Мы не могли не, — подтвердил Чонгук. Слово «мы» сказал так аккуратно, как ставят бокал на тонкое стекло. Тэхен выдохнул смех, но сдержанный, как в храме. — Я люблю, когда ты говоришь «мы». Это почти… — он скосил взгляд, — неприлично и грязно. — Всё, что ты слышишь из моих уст, тебе кажется неприличным, — вздохнул Чонгук. — Потому что ты умеешь произносить даже «таблица Excel» как приглашение, — честно сказал Тэхен. — И да. Я сейчас льщу. И да. Меня несёт. И да… — он шагнул ближе, — мне действительно нравится быть рядом и нестись. Сердце у Чонгука восприняло это как сигнал пожарной тревоги. Мозг — как нарушение. Тело — как правду. — Сохраняй дистанцию, — сказал он, — хотя бы видимую. — Видимая — так себе, — кивнул Тэхен. — Невидимая у нас давно нарушена. Пауза тяжёлая, как мокрое одеяло. И вдруг — спасительная, дурацкая честность у Чонгука прорвалась, как нитка из шва: — Я бы тебя придушил, — произнёс он тихо, так что слышал только он и тот, кто стоял слишком близко. — Если бы не боялся, что тебе это понравится. Тэхен моргнул — медленно, как кошка на солнце. Уголки губ дрогнули, он закусил губу. — Ужасно, — прошептал он. — Потому что ты прав. И потому что у меня от этой мысли дергается в штанах. — Лучше бы не просто дергалось, — отозвался Чонгук, делая шаг назад и маскируя бегство под движение к столу. — До завтра. И не опаздывай, будь молодцом. — Постараюсь… — выдохнул Тэхен и добавил уже своим обычным, нагло-весёлым тоном: — Но если опоздаю — ты знаешь, куда приложить метафорические руки. — К твоему проекту, — сказал Чонгук. — И только. — Пока, партнёр, — улыбнулся Тэхен, задержав взгляд на секунду дольше нормы, как будто ставил закладку в книге. — Не скучай по мне слишком сильно. Когда дверь за ним закрылась, Чонгук сел, уткнулся лбом в тыльную сторону ладони и позволил себе четыре лишних вдоха. Два — чтобы убедить разум, что всё под контролем. Два — чтобы признать: контроля становится всё меньше. И почему-то — от этого легче. Они — пара до конца семестра. И «ад» внезапно оказался подозрительно похож на место, где тепло и лишь моментами жарко.

***

Глава 3 — Командировка и одна кровать Поезд уезжал в 07:12. В 07:08 на перрон, звенящий утренней прохладой и гулом чемоданов, вбежал Тэхен — на бегу застёгивая пуховик, улыбаясь миру так, будто тот давно обещал ему личное солнце. — Две минуты до катастрофы, — выдохнул он, остановившись перед Чонгуком. — Прости, я пытался быть образом дисциплины, но на стадии «причесать чёлку» сломался характер. — У нас посадка за минуту, — сухо ответил Чонгук, принимая у него из рук билет, словно отбирал у судьбы лишнюю свободу. — Бежать можешь? — После этих слов — даже жениться, — отшутился Тэхен. — Но начнём с поезда. Они запрыгнули в вагон на последней секунде, дверца недовольно вздохнула, и состав, дрогнув, повёл их в сторону конференции — два часа пути, которые должны были быть «рабочим спокойствием», но больше походили на подготовку к сейсмическим толчкам. В купе было тепло и пахло кофе из соседнего вагона. Напротив — пара первокурсников спорила о презентациях; за стенкой кто-то смеялся; окно провело по миру мокрой кистью. Тэхен уткнулся плечом в подголовник, разглядывая профиль Чонгука. — Ты выглядишь так, будто готов читать нотации железной дороге, — сообщил он. — Расслабь рот. А то губы обидятся и уйдут к тому, кто им улыбается, — и сразу широко улыбнулся. — Мои губы заняты делом, — парировал Чонгук, открывая ноутбук, давя в себе ответную улыбку. — В отличие от некоторых. — Они, кстати, у тебя… — Тэхен задумчиво изогнул бровь, — очень дисциплинированные. Даже когда смеются. Страшно представить, что будет, если им позволить бездельничать. — Ты собираешься пробовать? — не моргнув, спросил Чонгук. — Сначала посмотрю, потрогаю, пощупаю, но это только тогда, когда ты позволишь, — невинно ответил Тэхен и опустил взгляд на экран. — Что у нас по программе? Они прошлись по плану секций: их доклад стоял в середине дня — как раз там, где зал обычно зевает и спасается телефоном. Задача — перехватить внимание с первой фразы. С этим они справлялись: если было что-то, что их объединяло так же крепко, как взаимная раздражительность и симпатия, — это талант держать зал. — Тезисы оставим прежними, — подытожил Чонгук. — Добавим живой кейс в конце, минуту. И ты не импровизируешь больше двух предложений. — Как сурово звучит слово «два», — протянул Тэхен. — Но ради твоего сердечного ритма — договорились. Хотя ты недооцениваешь мою импровизацию: она — как твоя структура, только без одежды. — Вот именно, — сообщил Чонгук. — У нас научная конференция, а не стриптиз риторики. — Стриптиз риторики… — задумчиво повторил Тэхен. — С тебя — тезисы, с меня — смысловые бедра. Обещаю, что тебе понравится. — Я останавливаю разговор, — отрезал Чонгук и закрыл ноутбук. — Десять минут тишины. — Десять минут — это много, — согласился Тэхен, вытягиваясь и зевая так, будто мир принадлежит ему. — Успею подумать о том, как ты вчера сказал «мы». Я это записал. В сердце. На лбу. На внутренней стороне век. — Ты ничего не записал, — сухо сказал Чонгук. — У тебя нет такого шрифта. — Для тебя — выучу каллиграфию, — хмыкнул Тэхен. — И, кстати, да. Вчера. Это было… — он поискал слово. — Хорошо. Сердце у Чонгука на секунду сбилось, как поезд на стрелке. Он предпочёл посмотреть в окно. Вода на стекле — ровная, мир — на паузе, внутри — нет. Его терпение подходит к концу. Город встретил их узкими улицами, мокрым ветром и гостиницей, чья рецепция пахла апельсиновыми корками, будто там только что чистили праздник. Девушка на ресепшене улыбалась тем дежурным, тёплым светом, который выдают работающим и очень старающимся. — Бронирование на университет, — ровно произнёс Чонгук. — Два номера. — О, — девушка вежливо кликнула по экрану. — Тут… секундочку… у вас… один. Двухместный. К сожалению, на сегодня всё занято из-за форума. Мы можем завтра переселить одного из вас, если освободится. Тишина, в которую мощно вломился тихий — но очень выразительный — хохот Тэхена. — Одна кровать? — уточнил он, не скрывая надежды мира. — Две, — быстро добавила девушка. — Одна… двуспальная. Одна… раскладная. Но очень хорошая! Шведская. — Шведская — уже звучит как опыт, — философски согласился Тэхен и посмотрел на Чонгука так, будто судьба наконец проявила чувство юмора. — Ну что, командир, делишься территорией? — Я поделюсь терпением, — сказал Чонгук. — Территорию — нет. — У нас большая комната, — улыбнулась девушка. — С видом на набережную. — Прекрасно, — кивнул Тэхен. — Видом поделимся на равных. А всё остальное — по договорённости. Когда есть красивый вид, сразу хочется и страстного отдыха. — И что ты хочешь этим сказать? — Хочу, чтобы ты был моим страстным отдыхом. Взгляд Чонгука был такой, что договорённости захотели уехать обратно в столицу. Но они подписали бумаги, получили карту от номера и поднялись на пятый этаж, где коридор был устлан ковром цвета поздних слив и терпения. Комната правда оказалась большой: широкое окно, массивная кровать с белым, как больничная честность, бельём, у стены сложенная раскладушка, четырнадцать подушек и ажурная тишина. Тэхен сделал круг — заглянул в ванную, потрогал плотные полотенца, нажал выключатель — свет мягко вздохнул. — Если эта кровать разговаривает, — сообщил он, — она скажет «привет, мы ждали вас с первого курса, а вы тормозите». — Эта кровать скажет «я не подписывала контракт на ваши диалоги», — отрезал Чонгук. — Раскладушка — твоя. — Как бескомпромиссно, — протянул Тэхен. — Но я готов к жертвам во имя науки. Тем более у меня гибкая спина. — Это я и так вижу, — сказал Чонгук и тут же пожалел: язык иногда опережает охрану. Тэхен улыбнулся беззлобно, почти нежно — так, что в скулах у Чонгука прошёл лёгкий ток. — Слушай, — произнёс он неожиданно тихо. — Если серьёзно — спасибо, что не закатил драму. Я знаю, что для тебя «одна комната» — испытание. — Для меня «одна комната» — логистика, — ответил Чонгук. — Испытание — это ты. — Честно? Моё любимое твоё признание, — хмыкнул Тэхен. — Давай так: я принимаю душ, не пою, не расплёскиваю шампунь на весь мир; ты — отдыхай. Потом — прогон перед сном. По пять минут каждый. Конечно перед сном хочется чего-то другого. — Не пою? — Чонгук проигнорировал все слова, но уточнил только это. — Сможешь? — Ради тебя — даже дышать тише, что уж там, даже прогнусь, если прикажешь, — сказал Тэхен, закидывая полотенце на плечо и исчезая в ванной. Ему это дается легко — вот так вот выкидывать подобное прямо в лицо. Чон живёт по принципу: «Если я потеряю контроль, я потеряю всё». Его жизнь и репутация построены на самообладании, холоде, железной дисциплине. Он боится, что если позволит себе хоть секунду слабости — это станет началом конца. Счастье требует расслабиться, довериться. А это для него — почти физическая невыносимость. Он привык выживать, не жить. А Тэхен — его триггер. В нём всё, что Чонгук не разрешает себе: лёгкость, эмоции, импульсы, каприз, яркость. Тэхен не просто объект влечения, он олицетворение того, чего Чонгук себе запрещает. Поэтому любое проявление чувств к нему — как шаг в пропасть. Чонгук боится разрушить кого-то. Особенно, если этот кто-то — Тэхен. Он знает, что его любовь не бывает «чуть-чуть». Если он отпустит себя — он сожжёт всё вокруг. Он боится, что причинит боль Тэхену, потому и держит дистанцию, делает вид, что ему всё равно, но самообладание у него не вечное. Он не дает себе волю, потому что знает, что не остановится, если даст. Вода за дверью зазвучала мягко, как фон для мыслей. Чонгук сел на край кровати, ощутил сквозь матрас, как под ладонями пружины читают его пульс, и выдохнул. Он был уставший не только телом — во всём расползалась тёплая вялость, какая бывает после долгого спора, который закончился ничьей и общим смехом. Дверь скрипнула — и из ванной вышел Тэхен, вытирая волосы. Футболка прилипла к ключицам, вода стекала по шее — медленно, слишком заметно. У Чонгука внутренний режим «не смотреть» сделал сальто и сломал обе ноги. Хотелось коснуться, но лучше уж сломать себе и руки. — Тебе принести воду? — спросил Тэхен просто, будто между ними не стояли две недели напряжения и сто десять дней умолчаний. — Принеси свою футболку в сухом виде, не выходи так никуда, пока не высохнешь, — сказал Чонгук. — И полотенце повесь ровно. — Уже, — ответил Тэхен, как ни странно, послушно. Полотенце висело идеально. Непривычно приятно. — Твоя очередь. Душ для Чонгука — всегда короткий, как промывка системы. Вода стучала по плечам ровно, шум смывал лишние мысли, оставляя при себе только те, которые всё равно возвращались: как Тэхен сегодня смотрел на него в поезде; как произнёс «мы» и не пошутил следом; как благодарно замер, когда услышал про «два предложения импровизации». Вернувшись в комнату, он застал Тэхена на раскладушке: тот лежал на животе, свесив вниз одну руку, в коротких шортах, засранец и листал телефон и, кажется, переговаривался сам с собой. — Если ты сейчас репетируешь шутки, — заметил Чонгук, — я могу уйти на улицу, и прикрой свои голые ноги. — Я репетирую быть приличным, но как видишь у меня плохо получается, — серьёзно сказал Тэхен и сел. — И… эй. Эта футболка подходит твоим глазным яблокам. — Ты комплиментам учился по учебнику для обуви? — уточнил Чонгук. — «Подходит к глазам яблокам» — это новый уровень. — Допишу, — легко согласился Тэхен. — «А твой голос подходит моим нервам». Давай прогон. Они встали лицом к лицу — между ними было расстояние, которое можно измерить ладонью. Пять минут говорили, оценивая дыхание и подачи, ловко подкручивали «тёмные места» в тезисах. С третьего круга исчезла игра «я лучше тебя» — осталась «мы делаем круто». И это было самым опасным: совместность всегда разоружает подозрения, а разоружённый Чонгук — это слишком доступный Чонгук для фраз, которые обычно он держит за рёбрами. — Хватит, — он поднял ладонь. — Иначе я начну улыбаться публично. — О, щедрый день, — заулыбался Тэхен. — Тогда… договор: я не трогаю тебя. Ты — не делаешь вид, что тебя нет. И — делим одеяло поровну. — Одеяло — моё, — сообщил Чонгук. — У тебя — шведская гордость в виде раскладушки. — Диктатура, — скорчил лицо Тэхен. — Ладно. Я добрый. Я выторгую у тебя уголок улыбки утром. — У меня не торгуются, — ответил Чонгук. Но уголок всё же дрогнул. Ночь пришла не вдруг — плавно, как тёплая вода. Где-то под окном проехал последний велосипед, фара скользнула по потолку, оставив светлую полоску — будто кто-то провёл пальцем по коже комнаты. На тумбочке тикали чужие часы. Шторы шептались с батареей. — Не спится, — признался из темноты Тэхен. — Удивительно, — сухо ответил Чонгук. — Ты — и вдруг тишина. Мир потерял ориентир. — Это серьёзно, — без привычной игры сказал Тэхен. — Когда тихо — мысли начинают громко. — Разумная претензия к ночи. — У тебя как? — У меня — порядок. — Врать тебе не идёт. — Я не вру. Я… организую. — Даже то, что болит? Пауза. Не комедийная. Настоящая — как шаг в комнату, где темно и неизвестно, что на полу. — Ты утомителен, — произнёс Чонгук ровно. — И иногда — точен. — Я стараюсь, — шепнул Тэхен. — Ты… — он замялся, — ты иногда выглядишь так, будто тебе хочется, чтобы тебя с тебя сняли. Старательно, аккуратно — но сняли. Не правила — броню. — Мне иногда хочется выключить свет, — сказал Чонгук. — И не думать. — Хочешь, — осторожно предложил Тэхен, — я посижу рядом. Молча. Просто чтобы было с кем «не думать». Сердце у Чонгука вздрогнуло. Внутри — сразу выпускной пожарной команды: «Разойтись, ничего не случилось!» Но случилось. Случились эти слова: простые, без флирта, без яда. Как вода — холодная и чистая. — Сиди на своей шведской мебели, — отрезал он. — И молчи там. — Есть, сэр, — отозвался Тэхен так тихо, что это скорее было дыханием, чем звуком. Тишина вернулась. Эти две кровати дышали каждая своим ритмом — и всё же странным образом попадали в общий такт. Вдруг где-то в коридоре хлопнула дверь, кто-то прошаркал, кто-то засмеялся. Жизнь отдалась эхом, и снова стихла. — Гук, — через несколько минут прошептал Тэхен, не выдержав. — Если завтра мы выиграем секцию, ты… ну… обнимешь меня? По-товарищески. На три секунды. Без языков, без многоточий, без обвинений. — На три, — после паузы сказал Чонгук. — Не больше. — Я тогда потренируюсь счёт: раз, два, три и отлип, — пробормотал Тэхен, улыбающийся даже в темноте. И добавил, едва слышно: — Но если ты задержишься на «и», я не сдам тебя в дисциплинарный комитет. Тишина снова легла между кроватями, как одеяло, которое натянули поровнее. За стеной кто-то тихо проехал душем, шурша струйками, и стало ясно, как слышно в темноте своё дыхание. — Я не сплю, — через какое-то время шепнул Тэхен. — И мысли шумят. Можно я просто… посижу тут, рядом? Пять минут. Молча. Чонгук долго ничего не отвечал — так долго, что «нет» уже почти успело собраться в слово. — Сверху, — произнёс он наконец. — На одеяло. Пять минут. Матрас слегка прогнулся, когда Тэхен осторожно сел на край, подтянул колени и лег поверх покрывала, не забираясь под него. Между ними осталось честных двадцать сантиметров — как договор с совестью. Он положил лоб на ладонь, будто пытаясь зажать себе мысли пальцами, и какое-то время просто молчал. Их дыхания медленно поймали общий темп. — Так тише, — почти неслышно сказал Тэхен. — Спасибо. Он повернулся на бок — с той медленной, сонной нерешительностью, которой не учат. Край его рукава едва тронул плечо Чонгука, как случайный листок касается воды. Чонгук хотел отодвинуться — правильно, сразу, — но задержался на долю удара сердца и только тогда сдвинулся на пару сантиметров. Тэхен не приблизился. Только тише вдохнул. И, как будто совсем уже засыпая, спросил — уже без хохмы, без привычной смелости: — Можно… честно? На одну секунду. Ответ не понадобился: Чонгук уже повернулся лицом — чтобы сказать «спи», — и в этом аккуратном движении их губы чуть-чуть, почти невесомо, встретились. Никакой глубины, никакой победы — просто тёплая точка касания, как ставят мягкую печать на конверт, чтобы письмо всё равно осталось запечатанным. Он не отстранился сразу. Пальцы Тэхена сжались в кулак на подушке, будто весь мир теперь держался на этой складке ткани. Их дыхания смешались — короткие, неровные, осторожные, словно оба боялись вдохнуть громче и спугнуть то, что висело между. Чонгук смотрел в его глаза — слишком близко, чтобы различить цвет, только темноту, где жил дрожащий свет. В ней было всё: изумление, испуг, желание. Его собственная грудь тяжело поднималась; он чувствовал, как под рёбрами бьётся что-то не сердце — барабан тревоги. Холодок прошёл по позвоночнику и растворился в тепле, исходящем от чужой щеки. Он почти почувствовал, как кожа у висков горит, как кровь подскакивает к горлу, требуя продолжения, — но воля, выученная годами самоконтроля, поднялась стеной. Нельзя. Он повторил это слово внутри себя несколько раз, как пароль, чтобы вернуться в себя. Тэхен не двигался. Только ресницы дрожали, будто от ветра, которого здесь не было. И взгляд его был тихим, но полным какой-то наивной трепетности — не просьба, не требование, просто факт: я здесь, ты рядом, и мне страшно красиво. — …Гук, — едва слышно сказал он. Голос сорвался, стал шёпотом-вздохом. У Чонгука свело челюсть. Он чувствовал запах его кожи, тепло, тонкую дрожь, и каждая мышца внутри просила хотя бы ещё секунду. Но он заставил себя отодвинуться — медленно, сдержанно, будто возвращал время назад вручную. Взгляд Тэхена на миг задержался на его губах, потом поднялся выше. Там, в глазах, мелькнула тихая улыбка — грустная, смиренная, как у человека, который понял, что случилось что-то важное, даже если оно длилось мгновение. — Тэхен, — строго выдохнул он. — Спи. — Почему ты так делаешь? — Почему мы вечно возвращаемся к этому разговору? — голос Чона стал немного грубоватым. — Я хочу знать, Чонгук. Я не слепой, я вижу, что ты… — Тэхен, — Гук посмотрел ему в глаза. — разве ты не видишь какие мы разные, этого не достаточно тебе? Тэхен тихо кивнул в темноте; звук получился как вздох. Ни жалобы, ни игры — просто понятное «ладно». Он пододвинул к Чонгуку край подушки — ровно на ширину пальца, как жест благодарности, — и закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровным, сонным, доверчивым. Он уснул так, не забираясь под одеяло, — будто боялся спугнуть дозволенное. Чонгук ещё долго смотрел в потолок, слушая это ровное «вдох-выдох», и держал себя на той самой невидимой линии, где «почти» умеет не проваливаться в «слишком». Потом осторожно подтянул одеяло повыше — накрыв и его плечо тоже, — и только тогда позволил себе закрыть глаза. И где-то глубоко под его самоконтролем, тихо, почти ласково, шепталось: если бы я не отстранился — всё бы рухнуло. Но, может, наконец, началось. Утро обиделось на будильник, но всё же пришло. Свет втянулся в номер мерцающим тёплым порошком, за окном блестела набережная, на стекле оставались слова дождя, написанные ночью. Тэхен уже стоял у окна, растягиваясь, как ленивый кот — так, что футболка приподнялась, открыв ровный участок кожи над поясом. Чонгук, проснувшись, увидел это первым — а потом уже увидел мир. — Здравствуйте, дисциплина, — улыбнулся Тэхен. — Извини, я разбудил твоё совершенство? — Можешь обращаться к нему на «вы», — зевнул Чонгук и сел. В горле было сухо, но в голове — ясно. — Отчёт по ночи: нарушений не зафиксировано. — Угу. Если не считать того, что я ещё сильнее привязался к твоему «мы», — задумчиво сказал Тэхен. — Кофе? — Обязательно, — коротко кивнул Чонгук. Они спустились в ресторан — запах тёплого хлеба, недоверчивые сосиски, уверенные круассаны. Возле окна — стол с тканевой скатертью. Тэхен налил кофе, молча подвинул кружку Чонгуку; тот, не глядя, взял, отпил, и на секунду улыбнулся — живо, быстро, именно уголком. — Видел, — сообщил Тэхен шёпотом. — Зафиксировал. Сохраню в облаке. — Удали, — сказал Чонгук. — Никогда, — ответил Тэхен. А потом уже громче: — Мы победим. Я сегодня буду хорошим. — Будь точным, — поправил Чонгук. — «Хорошим» ты уже умеешь. Улыбку Тэхена нужно было видеть. Их секция началась в полдень. Зал был стеклянным и всё видел, даже те мелочи, которые обычно остаются между людьми, как тайное рукопожатие. Чонгук заранее проверил кликер трижды; Тэхен трижды прокрутил в голове вступительную шутку и… выбросил её. Начать решил просто. — Добрый день, — сказал он в зал и, прежде чем продолжить, повернулся к Чонгуку — не театрально, а будто ставя ногу на камень в реке. — Мы… расскажем коротко о длинном: как говорить с людьми, когда всё горит. С первого слайда они попали в ритм. Чонгук держал смысл хребтом, Тэхен — голосом, взглядом, паузой. Где-то на третьей минуте зал перестал листать телефоны. Где-то на восьмой — кивнул. Где-то на двенадцатой — записал «слушать до ответа». Вопросы пошли острые. На один — про «как быть, если доверие потеряно» — они опять ответили синхронно: «действиями» — «и теми, кто держит слово». Люди в первом ряду переглянулись. Профессор из их универа сидел справа, прикрыв рот рукой — улыбка всё равно выглядывала из-под пальцев. Когда закончили, зал хлопал не бурно, но долго. Не «вау» — «спасибо». Этот тип аплодисментов — самый честный. — Мы сделали это, — выдохнул Тэхен уже в коридоре, где пахло полиролью и чужими духами. — Теперь, как обещано… «раз, два, три и отлип»? Он сделал шаг ближе и, удивительно осторожно, как будто подходил к птице, которую нельзя спугнуть, обнял Чонгука. Не крепко — ровно настолько, чтобы грудь встретила грудь, плечо нашло плечо. Тепло, без игры. Раз. Два. На «три» Чонгук не отлип. Это была не договорённость, не импровизация — просто жест, будто тело знало, куда. Пахло кофе, чистой белой рубашкой и чем-то его. На долю секунды мир стал лёгким, как утренняя чашка на ладони. Чонгук вдохнул запах чужих волос и прикрыл глаза. Он бы себе никогда не простил, если хотя бы раз разбил сердце этому чуду в своих объятиях. Отпускать не хотелось ровно настолько, насколько хотелось поцеловать. — Это нарушение регламента, — первым нашёл голос Чонгук, улыбнувшись. — Приму выговор, — хрипло улыбнулся в ответ Тэхен и только тогда отпустил. — И — да. Я счастлив. — Пошли на секцию по медиа-этики, — отрезал Чонгук, стягивая себя обратно в форму. — И не смотри на меня так. — Как? — Как будто мы… — он поискал слово, нашёл слишком честное, выпил его и заменил, — как будто я — твоя идея фикс. — Тсс, — сказал Тэхен. — Не спойлерь. Вечером был общий приём: лёгкая еда, речь организаторов, шуршание платьев, галстуки, которые мечтали быть развязанными. Они стояли у окна — на столике бокалы, в зеркале их отражения стояли слишком близко. Несколько человек подошли пожать руку, похвалить, задать ещё пару вопросов — Тэхен улыбался и переводил взгляд на Чонгука в конце каждой реплики, будто ставил подпись: «это мы». Но потом к ним подошёл мужчина — лет тридцати пяти, в хорошем костюме, из числа организаторов. Голос мягкий, взгляд слишком внимательный. Он говорил с Тэхеном чуть дольше, чем требовалось этикетом, и при каждом слове наклонялся ближе, будто боялся, что музыка скроет ответ. — Ваш доклад был потрясающим, — сказал он, явно не только про доклад. — Особенно финал. Вы невероятно убедительны. И — простите за прямоту — оба чертовски фотогеничны. Я бы с удовольствием пригласил вас на съёмку для журнала факультета. Или… может, на ужин, если будет время. Тэхен чуть смутился, но улыбнулся вежливо: — Спасибо, это приятно. У нас, правда, завтра ранний отъезд… — Один кофе — не преступление, — мужчина не отставал, его ладонь на секунду легла на локоть Тэхена. Слишком легко, слишком уверенно. Эта деталь не ускользнула от Чонгука. Он не помнил, когда успел подойти ближе, но в следующую секунду между ними уже стоял он. — Простите, — ровно сказал Чонгук, глядя прямо в глаза мужчине, — но завтра у нас действительно ранний выезд. И если вы хотите обсудить публикацию, все материалы через кафедру. Не через ужин. Тон был предельно вежлив — формально. Но в нём было что-то такое, что заставило мужчину отступить на шаг и изобразить дипломатическую улыбку. — Разумеется, — коротко ответил тот и растворился в шуме зала. Тэхен повернулся к Чонгуку. — Ты только что испортил потенциальную обложку. — Я спас твою карьеру от идиота, — сухо отозвался тот. — Или ты предпочитаешь, чтобы на тебя пялились при мне? — случайно вырвалось. — При тебе? — приподнял бровь Тэхен. — Интересный оборот. — Не начинай, — тихо, почти шипя, сказал Чонгук. — Я не в настроении смотреть, как кто-то чужой кладёт руку тебе на локоть. — Чонгук, — он произнёс имя осторожно, с какой-то нежной иронией, — ты ревнуешь? — Я констатирую факт нарушения дистанции, — ответ был быстрый, острый. — И ликвидирую последствия. Пойдём. Он взял бокал из руки Тэхена, поставил на поднос официанту, не спрашивая, и направился к выходу. Тэхен пошёл следом, удивлённый и тихо довольный — с тем самым выражением, с которым люди идут в бурю, потому что хотят посмотреть, где прячется молния. Они вышли в коридор. Воздух там был холоднее, чем нужно, и пах полиролью и ночным электричеством. — Это было грубо, — сказал Тэхен, когда дверь зала закрылась за ними. — Это было честно, — бросил Чонгук. — Я не люблю, когда ко мне прикасаются чужими руками. Тэхен усмехнулся — не громко, беззлобно. — Тогда, может, не отпускай. На секунду Чонгук остановился. Пальцы, по инерции всё ещё сжимавшие его запястье, дрогнули, но не разжались сразу. Он посмотрел на него — прямо, тяжело, слишком долго. — Пойдём в номер, — сказал он наконец, ровно, почти спокойно, хотя под этой ровностью кипела настоящая лавина. — Завтра рано выезд. — Пойдём, — согласился Тэхен, неожиданно без тоста, без финальной сцены. Будто тоже устал от того, что нужно всегда шутить, чтобы не оголять. В номере тихо щёлкнул выключатель, и мир укрылся теплой темнотой. Они стояли по разные стороны кровати — как два берега: близко, но разделены привычкой. — Сегодня ты был… — начал Тэхен, — тем самым. — Каким? — Ревнивым. Надёжным. И — живым, — он улыбнулся в темноте, и это было слышно по дыханию. — Это страшно сексуально. — Если ты ещё раз используешь слова «надёжный» и «сексуально» в одном предложении, — сообщил Чонгук, — я отвинчу тебе иронию. — Отвинчивай, — шепнул Тэхен. — Я — без неё тоже держусь. Без чего угодно держусь, но без тебя плохо выходит. Он шагнул. И остановился в полушаге. Между их дыханиями не осталось воздуха — только электричество и слова, которые никто ещё не сказал. — Нельзя, — сказал Чонгук. Не строго. Правдиво. — Знаю, — так же правдиво отозвался Тэхен. — И всё равно… — он чуть наклонил голову; Чонгук видел это даже во тьме. — Ты тоже это чувствуешь? — Мне нравится, что мы делаем дело, — сказал Чонгук, цепляясь за спасательный круг из устава. — И не нравится, что ты… — Что я? — Что ты в моих мыслях, когда там должно быть пусто. Пауза. И тихий смех, с хрипотцой, очень короткий. — Это лучший мой титул за семестр, — прошептал Тэхен. — «Мысль, когда должно быть пусто». Они стояли так ещё миг — который тянулся рукой. Потом Чонгук отступил на шаг, и мир снова собрался по местам. Тэхен медленно выдохнул, будто отпустил воздушного змея. — Спи, — сказал Чонгук, — пока я не передумал и не… — он прикусил слово. — И не что? — И не сказал то, что потом придётся отыгрывать назад. — Ладно, командир, — сдался Тэхен, загасив улыбку до тлеющего угля. — Завтра у нас дорога. И… спасибо за «мы». Я буду беречь. — Береги себя, — «от меня». Ночь отплыла от окна. Где-то далеко гудел мост, в номере дышали двое людей, которые умели спорить, убеждать, держать слово — и всё хуже держали границы. На рассвете Чонгук проснётся от того, что тянется к пустой половине подушки — и вовремя остановится. А пока — между ними лежала честность, накрытая одеялом. И одна шведская раскладушка, которая, кажется, научилась понимать человеческий язык.

***

Глава 4 — Линия перегиба После командировки дни будто встали на один ритм — как капли из неисправного крана: равные, упрямые, слышимые даже сквозь музыку наушников. Не хватало звука, который стал привычным за два дня пути и одного вечера в номере: тихого, хрипловатого «Гук», произнесённого на «вдохе», как секрет. Чонгук поймал себя на нелепой дисциплине — утром он приходил в аудиторию ещё раньше, чем обычно, и всё равно ловил мгновение, когда дверь открывалась. Он не признавался в этом даже себе: просто у него появилась «оперативная привычка». Организм врал лучше, чем слова. Тэхен входил как обычно — опоздав на две минуты, неся кофе и смешную уверенность, что мир будет держаться на нём. Но в глазах у него была новая осторожность — как у человека, который нашёл на дороге тонкую, важную вещь и теперь бережёт, не хвастаясь. — Доброе утро, дисциплина, — улыбался он, усаживаясь рядом на полшага ближе, чем дозволено приличием, и на полшага дальше, чем хочет тело. — Доброе, катастрофа, — отвечал Чонгук, делая вид, что перепроверяет план. Глупый, ничто-не-значащий ритуал: «Доброе» — «Доброе». Между ними вставало всё, что они не сказали в темноте гостиничного номера. Это «всё» хрустело, как тонкий лёд на лужах — достаточно дотронуться носком, и поверхность треснет. На семинаре профессор обсуждал «коммуникацию в командах». Попросил привести пример токсичности. — Токсичность — это когда партнёр ретуширует каждое твоё «спасибо» так, будто оно подсудно, — лениво бросил Тэхен. — Токсичность — это когда партнёр флиртует с кислородом, — отозвался Чонгук, и класс усмехнулся. — А зрелость, — подытожил профессор, — это когда партнёры умеют слушать. Вы двое нас этим приятно удивили на конференции. Продолжайте. И ещё: не держите напряжение, оно любит превращаться в глупости. Слово «напряжение» повисло между ними и тронутое воздухом качнулось. Тэхен перехватил взгляд Чонгука — быстрый, как вспышка. Ни ты, ни я. Мы — не заговор. После пары они вышли в коридор почти одновременно. Организм всегда торопится встретить то, что делает ему хорошо, даже если разум делает серьёзное лицо. — У меня чувство, что мы ходим по тонкому льду, — сказал Тэхен вполголоса. — Мы ходим по полу, — поправил Чонгук. — И идём на проектную, нас ждут. — Ты умеешь заменять метафоры мебелью, — хмыкнул Тэхен. — Ладно. Сегодня вечеринка у Ханны. Ты идёшь? — Мне некогда. — Струсил? — Вырос. — Выростешь на балконе, — вынес вердикт Тэхен. — Я тебя заберу. — Попробуй, — ровно отозвался Чонгук. Внутри — нелепая волна согласия, как будто тело прыгнуло и крикнуло «да», а рот всё ещё говорил «нет». Вечер у Ханны пах смешанно: розмарином, сладкими напитками, чужими духами и чуть-чуть — ленью пятницы. Музыка была ровно такой, чтобы говорить громко, и ровно такой, чтобы молчать, не выглядя странно. Чонгук пришёл потому, что «так надо» — у их команды завтра репетиция, а объединение иногда делается смехом и бокалами. И ещё потому, что в голове он уже слышал: «Я тебя заберу» — и решил, что не давать этому человеку право оказывается сложнее, чем дать. Тэхен пришёл позже, как положено местной звезде. Его смех прокатился по комнате, зацепился за уголки дивана, за плечи, за чью-то шапку. Он отмечал всех — коротко, тепло — и всё равно через две минуты стоял там, где оказался Чонгук, будто карта помещений у обоих одна. — Привет, дисциплина, — сказал он. Сегодня в голосе было меньше наглости, больше тёплой смелости. — Привет, катастрофа, — ответил Чонгук. Он уже поднял стакан, но Тэхен остановил его взглядом. — Не пей быстро. Сегодня не тот случай, когда нужно убежать из головы. — Я не бегу, — сказал Чонгук и сделал маленький глоток. Никто бы не заметил обычности его дыхания, если бы не Тэхен — он замечал всё, что нужно и не нужно. Смешные разговоры по кругу: кто-то жалуется на дедлайны, кто-то объявляет себя гением, кто-то пытается завести колонку «отношения в столовой». Тэхен слушает обрывками, всегда оставаясь спиной повернут к Чонгуку — как будто это вектор, от которого он не отходит. — Пойдёшь на кухню? — спрашивает он меж фраз, — там клубника и разговоры о вечном. — Пойду в окно, — хладнокровно отвечает Чонгук. — Балкон, — поправляет Тэхен. — Я же говорил. На балконе прохладно; кажется, верхние этажи специально придуманы, чтобы люди говорили правды, на которые в комнате не хватает воздуха. Внизу — шум мокрой улицы, на перилах — две забытых сигареты, над головой — чёрный прямоугольник неба в рамке. — Почему ты иногда смотришь на меня так, будто я тебя обидел? — спрашивает Тэхен и сразу добавляет: — Не отмазывайся. — Потому что ты обижаешь реальность, — говорит Чонгук. — Ты ведёшь себя так, как будто правила — вещи, которые можно разогреть в микроволновке, и они станут мягче. — Они и становятся мягче, — спокойно отвечает Тэхен. — Но я тебя не обижал. Я — любопытен, нагл, смешон, раздражителен, может быть, красив, — он жмёт плечами, — но я не делаю больно тебе специально. — Ты делаешь больно мне тем, что… — Чонгук запинается. Новая территория. — Тем, что ты есть. В моём поле. Когда у меня там должно быть пусто. Тэхен на секунду закрывает глаза. Потом открывает — и там нет торжества, нет победы: одно честное «спасибо». — Кажется, я на твоём поле давно, — мягко говорит он. — И мне там… красиво. Я аккуратно. Я не потопчусь. — Ты — как дождь, — выдыхает Чонгук, сам поражаясь метафоре. — Ты не спрашиваешь, когда тебя ждать. — И всё равно — потом легче. И чище, — отвечает Тэхен. — Ладно. Вопрос. Хочешь, чтобы я ушёл? По-настоящему ушёл. Отрезал, не лез, контролировал язык и тело? Секунда. Три. Пять. Чонгук смотрит на его губы и думает, что глупо отвечать ими на вопросы — губы вообще не любят рефрены. Он выбирает честность — дозированную, как лекарство: — Хочу, чтобы ты не делал шагов за меня. Но не хочу, чтобы ты… исчез. — Договор, — тихо улыбается Тэхен. — Я больше не буду шутить там, где ты говоришь «нет». И… — он делает полшага назад, — если когда-нибудь скажешь «да», я не попрошу повторить. Внутри у Чонгука разжимается что-то старое. Оно не отступает, но перестаёт чесаться. — Пошли в комнату, — говорит он. — Я обещал не исчезать. Комната встречает их как овал: в центре диван, на полу мягкий ковёр, люди рассредоточены островками. Музыка стала чуть громче; кто-то танцует смешно, кто-то красиво, кто-то красиво-смешно. Ханна подталкивает Чонгука в сторону «танцпола» — безжалостной, доброй улыбкой. — Пять минут, — сдаётся он. — Это как раз две песни, — ухмыляется Тэхен. — Или одна медленная. — Не смей, — предупреждает Чонгук. — Даже думать? — Особенно думать. Но медленная всё равно включается — музыка любит подставы. Люди переобнимаются, пары складываются в мягкие скобки. Тэхен в этот момент делает шаг чуть ближе, чем возможно, открыто, ровно, без фокусов. Он не трогает — просто встаёт напротив. — Ты умеешь танцевать? — спрашивает он тихо. — Я умею попадать в ритм, — отвечает Чонгук. — Это и есть танец, — смеется и кивает Тэхен. — Попасть в ритм — и не врать телом. Они двигаются без касания, параллельно, как линии, которые упрямо не хотят пересекаться, но тянутся. Чонгук чувствует его плечо, тепло, дыхание, видит свет в глазах, цепляется за идею «нельзя» и… вдруг ловит себя на улыбке. Неприличной, для него — слишком мягкой. — Это заснял кто-нибудь? — шепчет Тэхен, смотря в глаза. Сердце бешено стучит. — Или мне записать на внутреннюю флешку? — Запиши себе в дисциплинарный дневник, — возвращает Чонгук и делает полшага ближе, будто проверяя, выдержит ли система. Система выдерживает, но музыка неумолима — она заканчивается, чтобы уступить место чему-то быстрее, смешнее, разрывающему расстояние. Кто-то врезается в плечо Чонгука — он теряет равновесие на долю секунды, Тэхен успевает подхватить. Кисть на пояснице — горячая, пальцы уверенные, короткое «осторожно» у самого уха. — Отпусти, — просит Чонгук, и сам не верит в слово «просит». — Секунду, — шепчет Тэхен, и это совсем не игра. Он просто держит, пока внутри у Чонгука выравнивается воздух. Секунда длится слишком долго, Чонгук чувствует чужое дыхание на своих губах, в чужих глазах видит что-то теплое. Это «что-то» почему-то греет все органы внутри, но что может дать Чонгук в ответ. Он боится заморозить это тепло в чужих глазах. Тэхен Отпускает. Сердце, неблагодарное, продолжает идти в такт его пальцам. Они уходят на кухню — там слишком много разговоров о том, кто с кем и как, чтобы кто-то вслушивался в «то, что нельзя». Кухня — лучший друг тайных «почти». На столе кто-то оставил тарелку с клубникой. — Это знак, — говорит Тэхен. — Что ты не наелся на ужин и продолжаешь добирать сахар, — парирует Чонгук. — Что этот вечер хочет закончиться правильно, — настаивает Тэхен. — Не бойся, без глупостей. Я всё помню. Он берёт клубнику — неторопливо, будто специально растягивает момент, — и протягивает её ему. Ладони почти соприкасаются, между ними — миллиметр, но от этого тепла будто вспыхивает ток. Чонгук смотрит снизу вверх, испытующе, как будто сейчас решается нечто важное. Улыбка тянется в уголке губ, вызывающая, с намёком. Он не тянет руку навстречу — просто облизывает губу, давая понять без слов. Тэхен сразу считывает этот вызов. Траектория клубники меняется — теперь она направлена к губам Чонгука. Тот принимает игру: открывает рот, кусает сочную ягоду, не сводя взгляда с Кима. Сок блестит на его губах. Тэхен смотрит на это слишком внимательно, будто гипнотизирован, а потом, не отводя взгляда, дотрагивается до оставшейся половинки и медленно съедает её сам — так, будто допивает за ним глоток из одного бокала. — Прости за номер в отеле, — вдруг говорит Тэхен. — За то, что я почти… — он ищет слово, — позволил себе больше, чем мы договорились. — Ты не позволил, — ровно ответил Чонгук. — Ты спросил. Это редкость. — Я учусь, — машет рукой Тэхен. — На тебе. Удобный учебник, очень строгий. — Удобный учебник обычно мягко переплетают, — замечает Чонгук. — Не беспокойся, переплёт мне нравится жёсткий, — мгновенно возвращается его наглая улыбка, — он лучше бережёт содержание. Чонгук закатывает глаза. Смех выскакивает сам — и это выстрел холостыми в потолок. Он не собирался смеяться. Не собирался — и смеётся. — Идём обратно, — говорит он. — Пока не начались разговоры про судьбу и твои губы. — Справедливо, — кивает Тэхен. — Хотя мои губы — тема диссертации. Они возвращаются в комнату, где музыка снова ровная, люди немного подустали, смех стал низким. Кто-то предлагает игру «Правда или действие». Слишком банально — значит, идеально. — Правда или действие, Чон? — первым добирается до него вопрос. Ведущая улыбчива и страшна. — Правда, — выбирает он. Безопаснее. — Ты когда последний раз был по-настоящему влюблён? — зал синхронно вскидывает брови. Послышалось даже «уууу». Неловкость пахнет персиком. Чонгук чувствует, как у него внутри шарахается стая птиц. Он хочет сказать «никогда», «это не ко мне», «у меня сессия». Вдруг голос догоняет его сам: — Когда кто-то сказал «мы» и не испугался тишины после. — Тишина падает, как лёгкое покрывало. Он сам удивляется, откуда это. Оттуда же, где в груди небольшая пустыня, которая ждёт дождя. Тэхен замирает. Вздохи, «ммм», чьи-то бокалы прыгнули в воздухе. Вопрос переходит к другим. И, конечно, следующей под прицел попадает катастрофа. — Правда или действие, Ким? — Действие, — без пауз. — Поцелуй любого, — слишком шумно. — Но не того, о ком думаешь первым! Смех, свист, «ло-ло-ло». Тэхен держится секунду — ровно одну. Переводит взгляд на Чонгука. Там всё уже написано: «нельзя», «не надо», «не здесь». И… «не смей выбирать другого». Противоречие, которое живёт у всех честных людей. Тэхен медленно поворачивается — и идёт к боковой стене, где стоит манекен в шапке (Ханна — художник, у неё таких в квартире трое). Наклоняется, театрально целует холодный пластик в щёку. — Прости, дружок, — шепчет. — Это безопасная версия моей глупости. Комната смеётся; кто-то закатывает глаза: «Фу, предсказуемо». Кто-то хлопает. Кто-то снимает. Чонгук делает вид, что это просто шутка. На самом деле у него под ребрами воют глупые волки — от облегчения и от злости одновременно. Игра идёт дальше. Им скучно. Им тесно. Им нужно кислорода. — Я выхожу, — говорит Чонгук, не к депрессии, а к двери. — Я с тобой, — тут же Тэхен. Они оказываются в узком коридоре, где висят куртки, пахнет мятной жвачкой и лаком для волос. Здесь тихо. Здесь предложений меньше. — Это было… — говорит Чонгук. — Это было честно, — парирует Тэхен. — Мне хочется — всегда, когда рядом ты. Но я люблю твои границы. И тебя. Поэтому — манекен. — Ты неисправим, — кивает Чонгук. — Это ты сейчас про мою сдержанность? — Про твою глупость. Они смеются. Опять. Лёгко. Тепло. Возможно, впервые за вечер — без защиты. И тут всё происходит очень быстро, потому что медленнее вышло бы слишком правильно. Кто-то на входе толкает дверь, она задевает Тэхена, тот, рефлекторно, двигается вперёд — и упирается рукой в стену за плечом Чонгука. Почти обнимает, но не обнимает. Близко. Очень. Слишком. Дыхание смешивается. Глаз — в глаз. «Нет» в этот момент не звучит как запрет, оно звучит как способ подышать. «Да» — как способ замолчать. В коридоре пахнет чужими куртками, мятой, и ещё — его кожей. — Нельзя, — говорит Чонгук. Но на этот раз голос у него новый: там нет железа — есть просьба. — Я знаю, — отвечает Тэхен. — Я… только если ты… — он не заканчивает. И тут всё происходит слишком быстро, чтобы успеть передумать. Кто-то из студентов толкает дверь, она задевает Тэхена, и тот, не успев отшатнуться, делает шаг вперёд. И оказывается — прямо у Чонгука. Близко. Слишком. Рука Тэхена ложится на стену рядом с его плечом, почти обнимая, но не касаясь. Мир замирает, как стоп-кадр. Воздух дрожит, пахнет мокрыми куртками, кофе и чем-то слишком личным — кожей, теплом, тем, что ещё не сказано. Глаза — в глаза. Секунда — и пространство между ними сжимается до дыхания. — Нельзя, — шепчет Чонгук. Но слово звучит не как запрет. Как просьба. Как попытка удержать дыхание внутри, пока оно не сорвётся наружу. — Я знаю, — отвечает Тэхен тихо, губами почти касаясь его слова. — Тогда… просто не дыши. И Чонгук ломается. Делает шаг. Потом ещё. Пальцы находят ворот его рубашки, и резкий вдох превращается в поцелуй. Неосторожный, не по плану, слишком живой. Тэхен замирает — не сразу отвечает, будто не верит, что это происходит. Но потом ладонь находит его затылок, и всё рушится. Все правила, рамки, барьеры. Мир сжимается в точку — здесь, сейчас, в этом дыхании. Губы двигаются в одном ритме. Жадно, но осторожно. То крепче, то мягче. У Чонгука стучит кровь в висках, кожа горячая, пальцы сжимают ткань. Он будто заново учится жить — и это дыхание рядом помогает. Тэхен проводит языком по его губам, Чонгук ловит этот язык своими губами и начинает посасывать, углубляя поцелуй. Его рука скользит ниже. Туда, где поясница, чтобы прижать к себе крепче. Они почти не дышат, забываясь. И только, когда приходится вдохнуть, чтобы не умереть, они всё-таки отрываются, дышат прерывисто, как люди, вынырнувшие из воды. — Я… — он не знает, с чего начать. — Я сложный. Со мной трудно, Тэхен. Я ревнив, свое держу при себе, я тебе надоем, — он смотрит прямо, впервые без защиты, без щита и сарказма. — Я боюсь, что причиню тебе боль. Тэхен улыбается чуть грустно. Его голос мягкий, как прикосновение. — Тогда причиняй аккуратно, — говорит он. — Я живучий. И… я не хрупкий, Гук. Не бойся меня так сильно. Эти слова падают на него как тёплая вода. Он хочет ответить, но горло пересохло. Молчание тянется, но оно уже не неловкое — тёплое, плотное, почти уютное. — Я провожу тебя, — произносит Чонгук, и в этом нет ни капли прежней строгости. Просто предложение. Забота. Желание остаться подольше. — Давай, — соглашается Тэхен. — Но я иду рядом. Не позади. Они выходят в ночь. Дождь уже закончился, но в воздухе всё ещё пахнет влажным асфальтом и электричеством. Тротуары блестят, неон мигает, как пульс. Они идут медленно, шаг в шаг. Тэхен идёт чуть ближе, чем нужно. Их локти иногда касаются, и каждый раз по коже пробегает разряд. Пальцы находят друг друга сами. Несмело, будто случайно, будто оба не замечают. Но никто не отпускает. Тихое «щелчок» — сцепились руки. Простое, человеческое действие. Но для них — революция. На перекрёстке Тэхен останавливается. Смотрит на него — открыто, серьёзно, без шуток. — Пойдём ко мне? — тихо. — Не за тем, что ты подумал. Просто… не хочу отпускать. Ещё чуть-чуть. Чонгук не отвечает словами. Только кивает. Квартира встречает их полумраком. Свет мягкий, тёплый. Воздух пахнет книгами, кофе и чем-то очень домашним — уютом, которого у Чонгука всегда не хватало. Тэхен бросает пальто на кресло, нервно улыбается. — Я не готовился к приёму гостей, — говорит, подхватывая со стола кружку, забывшую утром. — Я не пришёл быть гостем, — отвечает Чонгук. И голос у него ниже обычного, глуже, будто вибрацией отдаётся в груди. Он делает шаг. Второй. Тэхен не двигается, даже не моргает. Этот день он точно запишет… куда-нибудь. Блять. Он вырежет кинжалом у себя на лбу эту дату. И в какой-то момент их тени соединяются в одну — длинную, колеблющуюся от света лампы. Поцелуй теперь другой. Не импульс. Сознательный. Медленный, уверенный. Тэхен прижимается ближе, пальцы скользят по рубашке, цепляются за ворот. Чонгук отвечает — твёрдо, без сомнений. Они дышат одно дыхание. И всё остальное перестаёт иметь значение. Тэхен касается его лица, щекой скользит к шее. — Сложный? — шепчет с лёгкой улыбкой, едва касаясь губами кожи. — Безнадёжно, — выдыхает Чонгук. — Тогда будем вместе безнадёжными, — отвечает Тэхен. — Хотя бы сегодня. Смех прячется между словами. И потом исчезает совсем — вместе с расстоянием между ними. Они не торопятся. Не стремятся к финалу. Каждое прикосновение напоминает о том, что они слишком долго держались. Пальцы Чонгука проходят по линии спины, ладонь ложится на поясницу, тепло проходит током. Тэхен замирает, выдыхает его имя. В каждом движении — разрешение. В каждом вдохе — признание, которое пока страшно произнести. Чонгук укладывает его на кровать, нависает сверху. Он разглядывает Тэхена так тщательно, что кажется впервые видит. Касается пальцами его щеки, нежно водит по коже до губ, затем сжимает его щеки так, что губы становятся «бантиком». — Сколько раз я хотел укусить эти губы, когда они слишком много болтали, — шепчет и целует каждую губу, затем проводит по ним языком. Тэхен кажется заканчивается, у него дрожат колени, а в штанах вдруг становится тесно, он старается расслабиться, давая возбуждению медленно завладеть телом. — И, знаешь, — Чонгук отпускает, спускает руки ниже, расстегивая пуговицу на своих брюках и тянет молнию вниз. — я нашел наказание для этих губ, — смотрит в глаза, игриво улыбаюсь. — и для тебя — тоже. Чонгук поднимается, и Тэхен понимает всё без слов. То, что происходит, — не внезапность, а мечта, в которую он боялся верить. Ким садится на край кровати, движения осторожные, почти благоговейные. Его пальцы касаются ткани, спуская чужие брюки и боксёры вниз. Сочащийся член, тяжёлый и напряжённый, уже стоит — слишком явно, слишком откровенно. Тэхен сглатывает. Чонгук не торопит. Его взгляд — ровный, тёплый, требовательный и доверяющий одновременно. Тэхен ловит этот взгляд, читает в нём немое «да» и послушно обхватывает плоть рукой, медленно проводя по всей длине, будто проверяя, насколько реальна эта сцена. От Чонгука вырывается тихий, почти неслышный стон, и Тэхен невольно улыбается уголками губ, чувствуя, как смелеет. Он склоняется ближе, раскрывает губы и осторожно проводит языком по всей длине, наблюдая, как в ответ дрожат чужие ресницы. Их взгляды встречаются — коротко, но электрически. В этом взгляде Тэхен видит приказ и поклясться может, что готов кончить без рук. Ким улыбается глазами, набирает воздух и наконец опускается ниже, принимая член глубже, помогая себе рукой. Его движения становятся увереннее, размереннее, отточеннее, словно он угадывает нужный ритм. Чонгук невольно тянет руку к его затылку, пальцы скользят в волосы — сжимают немного грубо, но сдержанно, как будто пытается удержать не контроль, а сам момент. Дыхание дрожит. Воздух плотный, пахнет кожей, теплом и чем-то, что раньше между ними называлось страхом. Теперь — только откровенность. Он ослабляет хватку, ладонь скользит к шее, задерживается и обратно в волосы, снова крепко сжимает у корня. Гук подается вперед бедрами, одновременно давит на затылок, начинает чаще толкаться в его рот, чувствуя чужой теплый и шершавый язык. — Не отводи глаз. — голос звучит низкий, ровный, властный. Тэхен поднимает голову, и в этих глазах покорность, но не «я слушаюсь», а «я выбираю тебя и всегда буду выбирать тебя». — Молодец, — шепчет Чонгук глухо. — Это ты хотел услышать? — вопрос риторический. Его движения становятся быстрыми, он закусывает нижнюю губу и всё быстрее толкается в чужую глотку, которая так послушано расслабляется для него. Тэхен закатывает глаза от удовольствия, старательно прячет зубы, вцепившись пальцами в чонгуковы бедра. Гук отстраняется, пару секунд смотрит на Тэхена. Его щеки покраснели, губы влажные и немного приоткрытые, дыхание сбитое, но взгляд все ещё хищный. Ненасытный. В его стиле. — Каким бы безумным ты не был, я еще безумнее, Гуки, — он встает, не отводя глаз от Чонгука, и стягивает с себя брюки и боксеры, откидывая куда-то в сторону. Чонгук стягивает с него рубашку и футболку, кажется, что все тормоза, которые работали исправно, сломались одновременно. Чон теряет контроль над собой. Он толкает Кима на кровать, а затем одним легким движением переворачивает его на живот и тянет за бедра вверх, заставляя встать раком. Тэхен пытается оглянуться и понять, что именно делает Чон. — Не двигайся, — слышит тихо, поэтому утыкается лбом в постель, прикрывая глаза. Он дергается, когда чувствует, что Гук разводит его ягодицы, открывая себе вид на промежность и громко охает, когда Чонгук легонько проводит языком по ещё не растянутому колечку мышц. Язык немного проникает внутрь, он с напором толкается в горячую узость, жадно вылизывая. Тэхен чувствует, как приливает кровь, как расширяются зрачки на распахнутых глазах и туманится голова от того, что он чувствует в данную секунду. — Будет неприятно, — голос разрезавший тишину заставляет немного прийти в себя. — потерпи. Палец медленно входит на одну фалангу, Тэхен весь сжимается. — Гук… — шепчет и заставляет себя расслабиться, в руках он сжимает одеяло. — Уже целый палец, ты молодец, потерпи. Ким замирает, когда понимает, что от неприятных ощущение ничего почти не осталось. Во рту пересохло от волнения, голова идет кругом. Но боль вновь появляется, в этот раз даже острее, когда Чон проталкивает в него второй палец. — Больно, — глухо стонет. — Есть смазка? — В ванной, первый ящик. Чонгук отстраняется и выходит из комнаты. Тэхен не двигается, громко дыша. Если бы ему рассказали, что на этой кровати его будет трахать Чон Чонгук, он бы посмеялся с этой шутки. — Нашел, тут осталось не так много, чем же ты занимался и с кем, — нервно хмыкает Чонгук. — Представлял, что мои пальцы — это твой член, — не подумав, отвечает. — Блять, то есть… — Я понял, — хмыкает Чон и выдавливает на пальцы смазку, сразу проталкивая в Тэхена два пальца. — Если бы я знал, что ты занимаешься таким, давно бы стоял, как пёс у твоей двери. — Я… ах, — боль заменяется приятными ощущениями. — я намекал. — Ты ждал? — спрашивает, проталкивая три пальца. Когда Ким начинает сам толкаться и насаживаться, Чонгук заменяет пальцы членом. Сначала трется о ягодицы стояком, затем выдавливает смазку в раскрасневшуюся дырочку и медленно входит. Сначала Ким чувствует острую боль, потому что член толкается глубже пальцев, но буквально через пару секунд начинает громко стонать, подмахивая задницей в такт движениям Чона. Гук запрокидывает голову назад, стоны для него, как разрешение, как красный платок для быка. Тугие стенки Тэхена обволакивают толстый член, доставляя удовольствие. Чон больше ни о чем не может думать и теряет контроль, который так любит. Он срывается на быстрый темп и начинает натягивать парня, подхватывая чужие бедра руками. Стоны Тэхена громкие, мешающие, наверное, соседям спать, но им сейчас плевать на это. — Я каждый день ждал, что ты… блять, быстрее, — он приподнимается на локти и через плечо смотрит на парня, который так красиво натягивает его на себя. Слишком красиво. Будь у него телефон рядом, сфоткал бы. — Ты так красив, — шепчет и шлепает по правой ягодице, следя как красные следы пальцев остаются на коже. Дуреет с этого и шлепает по второй ягодице. — Только сейчас дошло? Чонгук, еще немного и я к… Гук останавливается и переворачивает его на спину, сразу же нависая сверху, толкается в него снова. Он берет в руки его член и в такт своим толчкам, дрочит. Стоны звучат ещё ярче. Тэхен дрожит и прогибается в пояснице от удовольствия. Чонгук следит за тем, как тот чуть ли не мечется по постели, не сдержавшись, всё-таки переставляет ладонь ему на горло, слегка сжимая в руках шею, чтобы дышать было тяжелее, и не разрешает двигать головой, чтобы глаза в глаза. Тэхен приоткрывает губы и выглядит слишком сексуально, Чонгук ускоряется. — Давно дошло, ещё в первый день, когда я тебя увидел. В тот день перед сном я кончил с твоим именем на губах, мечтал о том, как нагну тебя прямо на паре и трахну. Жаль, что это неприлично. Я бы так и сделал. Тэхен вскрикнул, кончая в руку Чона и пачкая свой живот. Гук пару раз толкнулся такими же быстрыми движениями и быстро вышел из него, тоже кончая Тэхену на живот. — Такой зануда, как ты, думает о подобных вещах? — через пару минут, придя в себя, шепнул Тэхен в губы, которые нахально улыбались ему. — Такой зануда, как я, не только думает, но и трахает таких, как ты, высокомерных сук, — шепчет в ответ и оставляет поцелуй на чужих губах. — Ты просто ещё не был подо мной. — Только если в позе наездника. — Посмотрим. Они лежат, уткнувшись лбами, чувствуя, как сердце другого бьётся в унисон. — Ты всё ещё думаешь, что причинишь мне боль? — спрашивает Тэхен тихо. — Да, — честно отвечает Чонгук. — Потому что хочу тебя слишком сильно. — Тогда не сдерживайся, — шепчет Тэхен. — Просто будь. Я — рядом и хочу тебя не меньше. Он снова тянется, и на этот раз поцелуй — тёплый, глубокий, медленный. Без поспешности. Слишком человеческий, чтобы быть просто желанием. И всё остальное происходит не словами. Только дыхание, пальцы, кожа. Не спешно, не как в фильмах — как у тех, кто слишком долго сопротивлялся и наконец перестал. Ткань чуть шуршит, губы находят шею, плечо, ладонь. Всё тихо, честно, тепло. В каждой секунде — осторожность. В каждом движении — разрешение. В каждом вдохе — «я рядом». Потом они лежат рядом. Не спят. Просто слушают. В окно сочится свет из фонаря, тихо гудит город. Головы — на одной подушке. Пальцы Чонгука переплетены с его пальцами. — Утро всё испортит, — шепчет Чонгук. — Оно всегда портит. — Пусть попробует, — отвечает Тэхен, зевая. — Я всё равно тебя уже не отпущу. Он улыбается и тянется рукой — не чтобы удержать, а чтобы убедиться, что тот не исчез. Чонгук прижимает его ладонь к себе, не отпуская, целует пальцы по одному. — Я не обещаю, что смогу быть правильным, — тихо говорит он. — А я не прошу, — отвечает Тэхен. — Я просто хочу, чтобы ты был. Как есть. Тишина растягивается между ними, но теперь она — как мягкое одеяло. Два дыхания, одна кровать, один ритм. Чонгук впервые за долгое время чувствует не хаос, а покой. Он закрывает глаза и почти шепчет: — Я не умею делать простые вещи. — Хорошо, — отвечает Тэхен. — Тогда будем учиться вместе. Смех выходит тихий, почти сонный. Он тянется, целует его висок — коротко, мягко. — Спи, — говорит Чонгук. — Завтра всё равно будем спорить. — Главное — не о нас, — отвечает Тэхен, уже проваливаясь в сон. Чонгук долго смотрит на него. Потом осторожно тянет одеяло, накрывает их обоих. И впервые не боится, что от этого жеста кто-то уйдёт. Сон приходит медленно, как после долгого, трудного боя, который наконец закончился победой — не над кем-то, а над собой. Ночь за окном снова становится просто ночью. А внутри — не катастрофа. Просто двое, которые наконец позволили себе почти. И, может быть, впервые — не боятся, что завтра оно станет настоящим.