Psychosomatic

      Холодный дождь пропитал тонкую ткань халата, проник до кожи. Я застыла, стиснутая офицерами, обхватив себя руками, но это едва спасало от дрожи. Не знаю, от холода ли или от тяжести случившегося. Сейчас я не различаю ощущений, диссоциация стала моим единственным утешением.                     Сквозь ливень — как и сквозь мою оцепенелость — прорвался приглушенный рокот мотора. В поле зрения скользнула элегантная черная Феррари, фары которой пронзили ночь. Еще до того, как открылась дверь, я знала, кто это.                     Он вышел, облаченный в безупречный темно-синий мундир Дальнекосмического флота, идеально сидящий по точеной фигуре. В ту же секунду все обернулись. Стоящие рядом полицейские переглянулись, что-то забормотали, их напряженная скептичность сменилась чем-то больше похожим на почтение. Сначала я не слышу его слов, лишь улавливаю обрывки — выражение лица бесстрастно, голос тихий, ровный. Капли дождя бисером скатывались с мундира, волосы слегка намокли, но казалось, это его не трогает. Затем он двинулся, достал из кармана удостоверение и молниеносно предъявил его с властной непринужденностью человека, привыкшего к повиновению.                     Офицер, который до этого донимал меня больше всех, слегка выпрямился. В нем мелькнула — короткая, но заметная — нерешительность, прежде чем он кивнул. Обменялись тихими словами. Что бы ни сказал полковник Дальнокосмического флота, это сработало.              И вот, слишком быстро, он уже направлялся ко мне.                     Я едва успела осознать перемену, как он оказался рядом, ближе, чем ожидалось. Его присутствие — незыблемое, возвращающее к реальности — тревожило меня сильнее, чем следовало бы. Его прикосновение едва ощутимо, но твердо — рука в перчатке мягко легла на поясницу, направляя, защищая.              Его голос спокойный, приглушенный:                     — Тебе стоит пойти со мной.                     Это не предложение. Решение уже принято.              Я взглянула на него, ища хоть какое-то объяснение, но его выражение лица ничего не выдавало. Полицейские позади не останавливают меня. Не задают вопросов. Что бы ни сделал Калеб, что бы ни сказал — это сработало.                     И внезапно я перестала быть подозреваемой, жертвой, которую допрашивают под безжалостным светом ламп.       Я просто ухожу.                     С ним.              Дверца автомобиля мягко щелкнула, заключая меня в тихий гул салона. Дождь барабанит по крыше, ровно и ритмично, пока я наблюдаю в окно, как Калеб медлит. Никогда раньше не сидела в такой дорогой машине. Здесь было тепло, двигатель работал тихо, мягкий свет в салоне расплывался в моем уставшем взоре, и я лишь время от времени оглядывалась, наблюдая, как он снова разговаривает с офицерами. Его поза собранная, движения четкие. Не могу разобрать, что они говорят, но то, как они кивают, как старательно сохраняют нейтральные позы, вызывает у меня неприятное предчувствие.                     А затем, так же непринужденно, как и появился, он поворачивается и идет обратно к машине.                     Дверь открылась, и вместе с ним ворвался запах дождя и едва уловимый металлический оттенок. Он скользнул на водительское сиденье и, даже не взглянув на меня, протянул что-то серебристое — термоодеяло, которое дают жертвам травм.                     На секунду я просто застыла, глядя на него.                     Он продолжает держать его, но лицо остается бесстрастным, выражение — нечитаемым. Теплота этого жеста противоречит холодной отстраненности, застывшей в фиалковых глазах.                     — Просто возьми, — говорит он с пугающей мягкостью в голосе.              Я молча взяла и неловко накинула на плечи. Тонкий, шуршащий материал едва ли мог рассеять холод, поселившийся внутри меня.                     Он завел машину, но тут же нарушил молчание:                     — Они просто отпустили тебя вот так, — произнес он почти про себя, — даже не позволили взять одежду? — В его тоне не было вопроса, лишь тихое, сдержанное разочарование.                     Я не ответила. Я не знала, что ответить.       Вместо этого я сглотнула комок, подступивший к горлу, и спросила:                     — Куда ты меня везешь?                     Он не смотрел на меня, взгляд был прикован к дороге, пока машина отъезжала с обочины, а мокрые от дождя улицы расстилались перед нами.                     — Ко мне, — коротко ответил он.              Дождь размывал вид за окном, и город проплывал мимо полосами тусклого света. Гул двигателя ровный, размеренный, заполнял тишину между нами. Я плотнее закутываюсь в термоодеяло, вцепившись пальцами в шуршащий край, словно оно могло меня удержать. Я взглянула на Калеба. Поза расслаблена, но контролируема — одна рука на руле, другая легла на рычаг коробки передач. Во всем чувствовалась собранность, непринужденность, но под этим скрывалось что-то еще, нечто нечитаемое. Как вчера и позавчера, когда он был в моем кабинете.                     Я облизываю губы, мой голос звучит тише, чем я намеревалась:                     — Почему ты взял телефон Лэнса?                     Его пальцы слегка сжались на руле. Это едва заметно, но я заметила.              Он молчал. Слышался лишь слабый шум дождя и тихий шелест шин по мокрому асфальту. Наконец он выдохнул — медленно носом. Но не смотрел на меня. И не отвечал. Атмосфера в машине изменилась, ощущалась какая-то тяжесть. Тишина стала иной — не пустой, а давящей. Я поджала губы, наблюдая, как огни города мерцают на его лице, как резкие тени танцуют по краям линии челюсти.                     И когда я уже подумала, что разговор окончен, его голос вдруг прорезал тишину, задавая не менее зловещий вопрос вместо того, чтобы ответить на мой:              — Почему ты пырнула его столько раз?                     Я замерла.                     Вопрос повис в воздухе, более холодный, чем дождь снаружи. Мои пальцы сжали края термоодеяла, и шуршащий звук оглушил в тишине.                     Я медленно повернула голову, пытаясь прочитать выражение его лица, но он не смотрел на меня. Он не отрывал глаз от дороги, крепко держал руль — слишком крепко.              В том, как он это спросил, не было осуждения, не совсем. Но и не просто так.                     Я сглотнула, горло перехватило.                     — Я… я не знаю.                     Но это неправда.                     Я знаю.                     Потому что одного раза было недостаточно. Потому что дважды было приятно. Потому что даже когда его сердце остановилось, я все еще чувствовала его руки на себе, жар его дыхания, тяжесть тела, прижавшего меня к полу. Потому что даже после того, как лезвие полоснуло по его шее, его пальцы дергались, губы все еще кривились в этой мерзкой ухмылке — потому что мне это нравилось.                     Меня затрясло от собственных мыслей, ногти впились в тонкий материал одеяла.       Калеб наконец-то взглянул на меня, всего на секунду. Его взгляд проскользил по моему лицу, ничего не выражая, прежде чем снова вернуться к дороге. Он не стал задавать других вопросов.                     Но что-то в его взгляде подсказывало мне, что он уже знает ответ.

_________________________

                    Впереди вырисовывался его дом, элегантный шедевр современной архитектуры, возвышающийся на фоне залитого неоном ночного Скайхэйвена. Здание представляло собой бесшовную смесь стекла и стали, его грани острые, четкие — как и у самого хозяина. Мягкие синие огни подчеркивали контуры здания, придавая ему под искусственным светом почти неземное сияние. Посадочная площадка автоматически выровнялась, когда его машина приблизилась, плавно направляя нас в частный отсек.                     Когда он вышел, система безопасности мгновенно распознала его, и тихий механический звонок подтвердил личность, прежде чем вход бесшумно открылся. Внутри воздух был свежим, идеально кондиционированным. Интерьер был простым, но изысканным — темные, отполированные полы простирались под высокими окнами, выходящими на городской пейзаж. Мебель была минималистичной, но дорогой, некоторые предметы аккуратно расставлены, другие — нет. Холодное освещение отражалось от металлических акцентов, отбрасывая удлиненные тени, которые придавали помещению ощущение простора и холода.              Тишина внутри была гнетущей, давила со всех сторон. Воцарилось подавляющее спокойствие, словно стены никогда не знали смеха, никогда не отзывались теплом общения. Единственным признаком жизни были едва заметные детали — рубашка, брошенная на стул у входа, одинокий стакан, оставленный на стойке. Но вместо того, чтобы создать ощущение обжитости, эти небольшие следы присутствия лишь усиливали одиночество этого места, давая понять, что Калеб здесь проживал, но не жил.                     Не говоря ни слова, он повел меня за собой, его присутствие — властная сила даже посреди этой пустоты. Все казалось под контролем, как и у его владельца — структурировано, непреклонно и совершенно лишено тепла.              По крайней мере, на первый взгляд.                     Тепло дома — или, точнее, его системы искусственного контроля температуры — мало что сделало, чтобы облегчить тяжесть влажного термоодеяла, накинутого на мои плечи. Мягкий металлический гул системы безопасности, замкнувшейся за моей спиной, лишь усилил ощущение неуместности. Я вцепилась в края тонкого материала, внезапно осознав, насколько нелепо я должна выглядеть в этом безупречном, безличном пространстве — босиком, все еще в халате, словно бездомная собака, которую притащили с мороза.              Калеб молча шел впереди и без объяснений исчез в коридоре. На мгновение я осталась там, дрожа, несмотря на то, что была в помещении. Пульс все еще был неровным, остатки адреналина ползли под кожей, но, по крайней мере, здесь, в этом пустом, одиноком месте, больше никто не мог причинить мне вред.                     Затем я услышала звук. Отдаленный, безошибочно узнаваемый шум бегущей воды.              Когда он появился снова, в руке его было аккуратно сложенное полотенце и сменная одежда, а выражение лица было, как всегда, не читаемым. Он подошел и остановился прямо передо мной, фиалковый взгляд скользнул по моей фигуре с той же острой оценкой, какую он давал всему, но на этот раз в ней не было холодного расчета — лишь тихое пристальное внимание.                     — Вода горячая, — просто сказал он, протягивая полотенце. — Иди умойся. А потом поговорим.              Я удивленно моргнула, сбитая с толку его деловитостью. Он не дал мне опомниться, не стал уверять меня лицемерными заверениями или уговаривать принять его помощь. Просто прямой, непреклонный приказ — словно это была цель миссии, а не акт доброты.                     И все же, вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я смогла его остановить:              — Почему ты так добр ко мне?                     Калеб шумно выдохнул, в этом слышалось нечто среднее между усмешкой и легким раздражением. Он слегка наклонил голову, глядя на меня с тем же вниманием, с каким всегда смотрел, словно тщательно взвешивая свои слова, прежде чем заговорить. Затем, с оттенком сухой окончательности, он выдохнул:              — Ты нужна живой и здоровой, чтобы провести мою психологическую оценку.                     Заявление было настолько прямолинейным, настолько в его духе, что на мгновение я почти рассмеялась. Почти.              Вместо этого я просто уставилась на него, застряв где-то между недоверием и чем-то еще, чему не могла дать точного названия. И на мгновение мы оба замолчали.                     Атмосфера между нами стала тяжелее, чем должна была быть, была заряжена чем-то невысказанным, чем-то, о чем ни один из нас, казалось, не хотел говорить. Его слова задержались в воздухе, не только в своем значении, но и в том, как они, казалось, поселились между нами — слишком прямолинейные, чтобы утешить, слишком честные, чтобы их игнорировать. Юмор — то, что я не думала услышать сегодня.              Калеб просто смотрел на меня, фиолетовые глаза были спокойными и непроницаемыми, но не холодными. В них было что-то еще, что-то мерцающее в глубине, и поэтому я не отводила взгляда, не желая первой сдаваться. Возможно, это был вызов, возможно, истощение, а может, просто тот факт, что впервые за долгое время я смотрела на человека не с целью анализа — а просто так. И он смотрел в ответ.                     Между нами повисла тишина, ни один из нас не двигался, ни один не говорил. Она была не напряженной, но и не совсем комфортной. Это было нечто совершенно иное.                     Затем, словно опомнившись, он прочистил горло и первым отвел взгляд. Перемена была едва заметной, лишь легкое движение взгляда в сторону, прежде чем он развернулся на пятках, и его обычная маска невозмутимости снова безупречно вернулась на место. Я последовала его примеру и повернулась, чтобы пойти на звук льющейся воды.                     Но самым странным было то, что мне стало тепло еще до того, как я залезла в ванну.       

_________________________

             Одежда, которую дал мне Калеб, была свободной, висела на мне так, что я чувствовала себя почти утонувшей, но зато было тепло. От нее пахло чистотой, как и от него — резко и стерильно, с едва уловимым металлическим привкусом. Я натянула рукава на запястья, поморщившись, когда ткань коснулась кожи. Не желая испытывать лишнюю боль, я решила закатать рукава, несмотря на ужасные синяки на руках. Горячая вода сделала свое дело, но от этого синяки расцвели темно-фиолетовыми и болезненными синими пятнами, резко выделявшимися на моей коже. Я провела по ним рукой, но тупая боль не утихла. Если уж на то пошло, стало только хуже.                     Я вздохнула, крепче закутавшись в полотенце, и сдалась, выйдя из ванной.              Калеб стоял в другом конце комнаты и говорил по телефону, в его тоне слышалось что-то резкое. Он снял тяжелый мундир, оставшись только в безупречной белой рубашке, облегавшей фигуру и заправленной в брюки. Он понизил голос, пробормотав что-то короткое, прежде чем наконец повесить трубку с тихим щелк. Он едва успел выдохнуть, как взгляд метнулся вверх и встретился с моим.                     И тут же опустился к моим рукам.       Изменение было едва заметным, но я уловила. Глаза потемнели, брови слегка сошлись на переносице, прежде чем выражение лица снова разгладилось. Но я уже видела это — как напряглась его челюсть, как сжались пальцы по бокам, словно ему хотелось что-то сделать, но он сдерживался.                     Я сглотнула, рассеянно потирая руку, внезапно почувствовав себя уязвимой под тяжестью пристального взгляда.                     — …Ты что, с ванной там подралась или это все из-за того, что было ранее? — Его голос был ровным, но в нем что-то было — что-то более мягкое, попытка сгладить то, как его взгляд задержался на моих синяках.                     Я моргнула, все еще не привыкнув к его чувству юмора:                     — Что?              Он выдохнул, слегка покачав головой, прежде чем двинуться ко мне, остановившись достаточно близко, чтобы воздух между нами стал теплее.                     — Садись, — сказал он, кивая в сторону дивана. — Выглядишь так, будто вот-вот упадешь.                     Я заколебалась:                     — Я в порядке…                     — Сядь, — повторил он, уже отворачиваясь, словно знал, что я не стану спорить. И, как ни раздражает, он был прав.              Опускаясь на диван, я заметила, как сжались его руки по бокам, прежде чем он снова расслабил их, будто останавливая себя от такого естественного действия, как протянуть руку. Вместо этого он только вздохнул, покачал головой и снова взглянул на меня.                     — Тебе нужно быть осторожнее, — пробормотал он почти про себя, прежде чем совсем отвернуться. Но его голос был уже мягче, менее резким.              И, так или иначе, это стало труднее игнорировать.                     — Ага, в следующий раз я постараюсь сделать все возможное, чтобы на меня случайно не напали… — саркастически огрызнулась я, морщась, потирая синяк на локте.              Я наблюдала, как он направился к кухне, отрывая дверцу шкафа со знанием дела. Послышался тихий стук, шуршание принадлежностей. Мгновение спустя он вернулся с небольшой аптечкой в одной руке и бутылкой воды в другой, бросив последнюю на диван рядом со мной.                     — Пей, — просто приказал он, прежде чем опуститься на корточки передо мной и открыть аптечку.              Я нахмурилась:                     — Слушай, тебе не обязательно…                     — Я знаю. — Его голос был холодным, обрезая мой протест на корню. Он достал тюбик с мазью, засучив рукава, словно это была очередная задача в его длинном, изнурительном списке дел. Но затем, когда его руки потянулись к моей, он заколебался.                     Всего на секунду.       Затем, тихо выдохнув, он взял меня за запястье — не грубо, не требовательно, просто твердо. Он слегка повернул его, рассматривая синяки, расползшиеся по моей коже, и его холодные пальцы слегка коснулись самых болезненных из них. Его брови дрогнули. Хватка усилилась лишь на долю секунды, прежде чем он отпустил.              Я сглатываю. Атмосфера между нами… странная. Не напряженная, но тихая и нечитаемая.                     Калеб щелкнул языком.                     — Ты помята, как фрукт.                     Я фыркаю, не особо довольная:                     — Спасибо за наблюдение, доктор.              — Не доктор, — пробормотал он, выдавливая немного мази на кончики пальцев, прежде чем осторожно разгладить ее поверх самых больших ссадин. Его прикосновения были бесстрастными, но все равно бережными. Словно он старался не сделать хуже, — но я знаю одного очень надоедливого…                     Легкое жжение утихло под прохладным гелем, но пристальность его внимания — нет.              Я изучаю его — резко очерченный подбородок, то, как глаза, словно два темных аметиста, скользят по моим ранам с чем-то близким к раздражению, чем к обычному безразличию. Он не хмурился, но уголки его губ плотно сжаты, будто он сдерживал невысказанное.                     Я слегка пошевелилась:                     — Ты не ответил на мой вопрос раньше.                     Его руки замерли:                     — Какой вопрос?                     — О том, почему у тебя был телефон моего ассистента.                     Калеб не сразу поднял голову. Он закрутил колпачок на тюбике с мазью, отложив его в сторону, прежде чем наконец-то встретиться со мной взглядом.              Затем он выдохнул, все еще избегая конкретики:              — Потому что я не могу допустить, чтобы человек, проводящий мое психологическое обследование, пострадал, разве нет?       Он произнес это сухо, почти пренебрежительно, но что-то в том, как он это произнес — то, как он все еще сидел на корточках передо мной, то, как его руки задержались достаточно близко, чтобы подхватить меня, если я покачнусь — заставляло меня думать, что это ложь. Или, по крайней мере, не вся правда.                     Снова повисла тишина, тягучая и неопределенная, пока он не прочистил горло, первым прерывая зрительный контакт, и момент сломался:              — Только не принимай это близко к сердцу, — пробормотал он, вставая и отряхивая руки, возвращаясь к своему обычному состоянию.                     Внезапно раздается резкий щелчок. Свет погас, и внезапная потеря электроэнергии погрузила комнату в темноту.              Из меня вырывается испуганный вздох, внезапный переход от тусклого света к полному мраку взволновал мои нервы. Но Калеб едва отреагировал — если не считать тихого, раздраженного вздоха, за которым последовало приглушенное ругательство.                     — Черт.       Я едва могу различить его силуэт, когда он полностью выпрямляется, уже двигаясь целеустремленно. Где-то открылся ящик, затем послышался тихий звук перебираемых предметов.                     — Что…только что произошло? — Спрашиваю я, все еще пытаясь сморгнуть дезориентирующую темноту.              — Цикл питания флота, — бормочет он. — Координация патрулирования. Электросеть Скайхэйвена отключается на несколько часов для перекалибровки систем слежения за внешними периметрами безопасности. Это обычное дело, раз в год.                     — То есть… ты знал, что это произойдет?              Калеб фыркнул, беря что-то из шкафа:                     — Я забыл.                     В том, как он это признал, было что-то почти забавное — расстроенный, но не особо удивленный собой. Он чиркнул спичкой, и слабый огонек осветил его резкие черты теплым светом. В тусклом свете он выглядел… иначе. Менее неприкасаемым. Менее похожим на контролируемую загадку, каким он был на базе.                     Я наблюдала, как он движется, зажигая несколько свечей, их мягкий свет отбрасывал мерцающие тени на стены. Он действовал быстро, эффективно, собирая все необходимое — словно это была очередная задача, которую нужно выполнить, очередное неудобство, которое нужно пережить. Но в этом было что-то такое, что-то странно домашнее, что заставило меня задуматься. Калеб, которого я знала в Флотилии Дальнего Космоса, был холодным, резким, расчетливым. Командир, который носил бремя власти, как нечто само собой разумеющееся. Но здесь — двигаясь в своем пространстве, с тихим раздражением наводя порядок, он казался... почти нормальным. Почти человеком.              Я немного плотнее закуталась в одолженное одеяло.                     — А тебе не нужно сегодня выходить на патрулирование?                     — Не-а, — просто ответил он, поправляя одну из свечей на стойке, чтобы воск не капал на столешницу. — У меня была возможность. Решил отказаться.                     Это удивило. Он не казался человеком, который упускает возможность выполнить долг.              — Почему?                     Он бросил на меня быстрый взгляд, но не ответил сразу. Вместо этого он поставил свечу на низкий столик рядом со мной, двигаясь плавно. Затем, немного помолчав, сказал:                     — Не захотелось.                     Я слегка нахмурилась. Это было… не совсем то, чего я ожидала.       Но прежде чем я успела об этом задуматься, он снова заговорил, бросая на диван запасную подушку:                     — Если боишься темноты, сейчас самое время признаться.                     Я усмехнулась:                     — Мне не пять лет.              — По одеялу и не скажешь, — съязвил он, бросив красноречивый взгляд на тонкое термоодеяло, в которое я все еще была завернута.                     Я фыркнула, закатив глаза, но в этом обмене репликами чувствовалась странная легкость.              Пока блеск свечей смягчал комнату, окрашивая ее в теплые, золотистые тона, я поймала себя на том, что снова изучаю его — эту версию. Того, кто вздыхает из-за неудобств. Того, кто забыл о плановом техобслуживании. Того, кто, несмотря на свою обычную холодность, зажег достаточно свечей, чтобы я не сидела в полной темноте.                     Но от него не ускользнуло, что я за ним наблюдаю.                     Я заметила легкое изменение в его выражении лица — едва заметное, но достаточное. Проблеск серьезности, осознания. Затем, так же легко, оно исчезло, сменившись чем-то более непринужденным, когда он прислонился к столу и встретился со мной взглядом.                     — Если закончила пялиться, — сухо сказал он, — мы могли бы использовать это время для чего-нибудь полезного.                     Я моргнула.                     — Чего?                     — Мой психоанализ, — сказал он, как будто это было очевидно. — Можно было бы уже и закончить…              — …Здесь? — спросила я, оглядывая тускло освещенное пространство. Мерцающие свечи. Тихий шум дождя, все еще слабо барабанящего по окнам. То, как вся комната казалась слишком отличной от привычной обстановки моего кабинета.                     — Если у тебя нет места получше.              Я открыла рот, но тут же снова закрыла. Он не шутил.                     Прежде чем я успела возразить, он повернулся и взял что-то со стола, протянув в мою сторону — блок стикеров для заметок и старый тупой карандаш.              Я просто уставилась на это.                     — ...Ты же не серьезно.                     Калеб вскинул бровь.                     — Ты же профессионал. Импровизируй.              Некоторое время я просто смотрю на него, наполовину убежденная, что это какой-то странный тест. Но когда он садится в кресло напротив меня, лениво закинув руку на спинку, словно готовясь к настоящему сеансу, я понимаю, что он совершенно серьезен.                     Я резко выдыхаю, забирая самодельные принадлежности из его рук.                     — Ты понимаешь, насколько это смешно, правда? На меня только что напали.                     Он слабо ухмыляется, но не отвечает.                     И с этой улыбкой явно что-то не так.              Закатив глаза, я откидываюсь на спинку дивана, листая стикеры. Крошечные квадратики бумаги были бесполезно малы — это будет кошмар, — но, полагаю, что справлюсь.                     Я постукиваю ластиком изношенного карандаша по колену, наблюдая за тем, как он растягивается в кресле в ожидании. И тут я осознаю то, от чего у меня мурашки побежали по спине.              — Хорошо, полковник, — бормочу я, — давайте начнем.                     Мои руки больше не дрожали.