Psychosomatic

      Воздух кажется другим.       Я резко просыпаюсь, пораженная тем, что вообще смогла заснуть. Последнее, что помню: лежала, глядя в потолок и слушая далекий гул Скайхэйвена за окнами. Город почти не шелохнулся во время вчерашнего отключения энергии, и все же, в какой-то момент усталость взяла верх.                     Но что-то… не так. Это стало происходить в моей жизни слишком часто в последнее время.              Я ворочаюсь, тело задеревенело от беспокойного сна, и тогда вижу это.                     На столе рядом лежит яблоко.                     Ночью его там не было.                     Грудь сдавливает, а по телу разливается тревога. В доме мертвая тишина; тишина, которая кажется неестественной. Я осматриваю комнату, прислушиваясь, но ничего не движется. Потерять бдительность, расслабиться и уснуть здесь на ночь — эта мысль вызвала неприятные ощущения в животе, но, с другой стороны, в последние несколько недель мое общее состояние здоровья заметно ухудшилось. Я чувствую сильное недомогание, особенно по утрам. В горле всегда сухо, руки трясутся. У меня уже нет такого аппетита, как раньше.                     Это он его положил?                     Когда? Пока я спала?                     По спине пробегает дрожь, но я отмахиваюсь от нее, резко выдыхая. Это всего лишь яблоко. Не угроза, не предупреждение. Просто яблоко. И все же, от него становится не по себе — по какой-то причине, которую я не могу объяснить.                     Мне нужно уйти.              Мысль приходит быстро, инстинктивно. Тело ломит, когда сажусь, саднит места ушибов. Руки тупо ноют, и, взглянув на них, я вижу, что за ночь синяки расцвели, стали темными и уродливыми, но уже не такими болезненными. Я рассеянно потираю их, но это не особо помогает.                     Я бросаю взгляд на часы. Если поторопиться, еще успею на работу вовремя.              Это смешно, право слово, думать о том, чтобы идти на работу после всего, что произошло. Но альтернатива — остаться здесь, в этом доме, с кучей вопросов и без ответов, — кажется еще хуже. Мне здесь не место. Мне нужна нормальность, что-то знакомое, даже если это означает притворяться, что со мной все в порядке.                     Я быстро собираю свои вещи, сваливая их в кучу. Одежда на мне его, мешковатая и, вероятно, неподходящая для офиса, но я решу что с этим делать, когда выберусь отсюда. Сейчас мне просто нужно выйти за дверь.              Я тянусь к ручке…                     Замок щелкает.                     У меня перехватывает дыхание.                     Дверь распахивается, и он входит внутрь.                     Калеб.                     На первый взгляд — все тот же: отутюженная форма, выдержанная уверенность флотского офицера, который одним своим видом внушает авторитет. Но как только я действительно смотрю, то замечаю детали. Легкие круги под глазами, словно тени, вдавленные в кожу. Легкая краснота в глазах, пронзительных и налитых кровью. Бледность лица, словно усталость за ночь вытянула из него все силы. Вероятно, он провел всю ночь вне дома, но как это объясняет появление фрукта у моей кровати ночью?                     Я крепче сжимаю сумку. Что-то в лице, должно быть, выдает меня, потому что его взгляд скользит вниз, отмечая мою позу, напряжение в плечах, то, как я готова выскочить отсюда. Но если он что-то и замечает, то никак этого не показывает. Его лицо остается непроницаемым, невозмутимым.              Затем, ровным голосом говорит:                     — Ты не можешь вернуться домой.                     В его голосе — спокойствие, в словах — констатация факта. Тяжесть его слов виснет между нами.              — Там все еще ведется расследование, — добавляет он, делая шаг внутрь и проходя мимо меня, закрывая за собой дверь. — Ты же знаешь.       Я сглатываю. Да, знаю. Но от этого реальность не становится легче.              Мои пальцы слегка сжимают ткань одолженной одежды, я остро ощущаю, насколько все это неправильно — стоять здесь, в его доме, в его вещах, застряв в этом странном подвешенном состоянии.              Я выдыхаю, отводя взгляд:                     — Я просто собиралась пойти на работу… в этом, — слова вылетают тише, чем я хотела.              На мгновение воцаряется тишина. Я чувствую на себе его взгляд — пристальный, оценивающий. Заставляю себя встретиться с ним глазами, ожидая увидеть обычную резкость, холодную деловитость. Но сегодня под всем этим скрывается что-то еще. Что-то нечитаемое.                     — Почему ты хочешь на работу после всего, что произошло? — спрашивает он ровным голосом, но с нотками чего-то, что я не могу понять. Любопытства? Раздражения? Беспокойства?              Я не отвечаю.                     Потому что, а что я могу сказать? Что мысль о том, чтобы сидеть без дела, остаться наедине со своими мыслями, хуже всего на свете? Что, как бы отвратительно, тревожно, возможно, даже травмирующе ни было то, что произошло, — меня это не трогает?              Должно. Я знаю, что должно. Но под дискомфортом, под синяками и последствиями вчерашнего нападения, было что-то еще. Что-то более опасное.                     Азарт.              Это был прилив адреналина, не похожий ни на что, что я когда-либо чувствовала. Обострение внимания, скорость, с которой менялось происходящее, то, как мир замедлился в эти моменты хаоса. Это опьяняло. И мне хотелось еще.              Я стискиваю зубы, отгоняя эту мысль, прежде чем она полностью сформируется. Я не могу позволить себе зацикливаться на этом. Ни сейчас. Никогда.              Поэтому я не отвечаю Калебу. Вместо этого перебрасываю сумку через плечо и отвожу взгляд, делая вид, что отвлеклась, притворяясь, что вообще не слышала его. Если он и замечает, как мои пальцы слегка подергиваются по бокам, или как мой пульс бьется чуть быстрее, чем следовало бы, — он не обращает на это внимания. Но что-то в его взгляде становится острее. Словно он видит больше, чем я хотела бы, чтобы он видел. Будто он знает. Он выдыхает через нос, проводит рукой в перчатке по лицу и опускает ее бессильно вниз. Измотанность, как вторая кожа облегает его, но голос остается ровным:                     — Ладно, — бормочет он, поворачиваясь на каблуках. — Пошли.              Я моргаю. Пошли…?                     Он уже уходит, поэтому у меня нет выбора, кроме как последовать за ним. Он ведет меня по тусклому коридору, его широкие шаги опережают мои более медленные и неуверенные. Мне требуется секунда, чтобы понять, куда мы направляемся.                     В его комнату.              От этой мысли у меня сжимается живот — не обязательно от страха, но от чего-то, близкого к нему. Осторожности, возможно. Или просто от всей абсурдности ситуации. Он открывает дверь, являя взгляду пространство, которое оказалось именно таким, каким я его и представляла, и в то же время удивительным. Минимализм. Темнота. Аккуратно, но без фанатизма. Большая кровать, наспех заправленная, с небольшими следами беспокойного сна. Гладкий письменный стол, армейские полки, уставленные книгами и датападами. В воздухе витает его присутствие — резкий запах одеколона, слегка смешанный с чем-то металлическим, чем-то стерильным. Как сталь.                     Он уверенно подходит к шкафу и распахивает его, открывая взору множество аккуратно развешанных форменных курток, выглаженных рубашек и темных брюк. Все либо выпускается флотским ведомством, либо выполнено в строгой монохромности.              Я смотрю. Он смотрит в ответ.                     Затем, самым бесстрастным голосом, который только можно себе представить, я говорю:                     — Вау. Столько разнообразия.                     Он фыркает. Действительно фыркает.              — Я не знал, что ты ждешь показа мод, — сухо отвечает он, доставая вещи и перебирая вешалки с отработанной ловкостью.                     Я скрещиваю руки на груди, наблюдая за ним.                     — Что, нет секретного запаса гражданской одежды? Никаких повседневных футболок с надписью «я совершенно нормален и доступен»?              Он даже не смотрит на меня.                     Я вздыхаю, подходя ближе, когда он достает хрустящую черную рубашку на пуговицах и темные брюки. Он протягивает их мне, как продавец, делающий предложение:                     — Это должно подойти.                     Я скептически оглядываю одежду.                     — Я буду выглядеть нелепо.                     — Вероятно.                     — У тебя есть… буквально хоть что-нибудь еще?                     Он склоняет голову набок, делая вид, что задумался.                     — Хмм… Летный комбинезон?                     Я сверкаю глазами.                     На его лице промелькнуло веселье, но так же быстро исчезло. Он выдыхает, впихивая одежду мне в руки, прежде чем отвернуться:                     — Просто надень это. Тебе повезло, что у меня вообще есть запасная одежда, которая не является форменной.              Я смотрю вниз на сверток в моих руках. Гладкая, качественная ткань, с едва уловимым запахом — свежим, прохладным, с едва заметным оттенком чего-то электрического.                     — …Не могу поверить, что получаю советы по моде от тебя, — бормочу я.       — И не надо, — отвечает он, уже направляясь к двери. — Я не модник.                     Я бросаю взгляд на его униформу — строгий покрой, легкость, придающая ему внушительность и властность.                     — Спорно, — бормочу я себе под нос.                     Он останавливается на полсекунды. Затем, не говоря больше ни слова, выходит из комнаты.                     Я остаюсь стоять на его месте, держа в руках его одежду, и тону в абсурдности происходящего.       

_________________________

             Машина Калеба тихонько гудела, рассекая улицы Скайхэйвена, темный городской пейзаж размывался за тонированными стеклами. Кожаное сиденье казалось слишком жестким подо мной, воздух внутри — слишком тихим и тяжелым. В руках я вертела яблоко, его гладкая поверхность ловила слабые отблески проезжающих фонарей. Я собиралась использовать его в качестве оружия — материала для допроса, а не для насилия, конечно. Но вместо этого обнаружила, что подношу его к губам и медленно, задумчиво откусываю кусочек.                     Хруст наполнил тишину.       Краем глаза я заметила, как Калеб взглянул на меня. Ничего не сказал. Я тоже.                     Момент показался странно нормальным, слишком нормальным, словно иллюзия, слишком тонко натянутая на что-то темное под ней. И к тому времени, когда мы добрались до базы, я уже доедала яблоко, выбрасывая огрызок в отсек для мусора в дверце его машины. Калеб подъехал к парадному входу, припарковавшись ровно настолько, чтобы я могла выйти.              — Я не успею на встречу позже, — сказал он, упираясь рукой в руль и поворачиваясь ко мне. — Дела флота.                     Я кивнула, открывая дверь:                     — Поняла.                     Он смотрел на меня еще несколько секунд, прежде чем добавить:                     — Я заеду за тобой после смены.                     Я замялась, наполовину выбравшись из машины, пальцы крепче сжали ремень сумки.                     — Нет, — наконец сказала я. — Я… Я могу остановиться у подруги. Меня не нужно будет подвозить.                     Его лицо не изменилось, но я не дура — я заметила мелькнувшее что-то в его глазах. Не гнев. Не разочарование. Что-то более непонятное.                     И все же его голос остался нейтральным:                     — Ладно.                     Но все было далеко не ладно. Он мне не поверил.                     Но он не давил, а я не предлагала ничего в ответ, поэтому разговор на этом и закончился.                     Я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как неловкость проникает в кости. Меня тянуло просто уйти, но уйти, не поблагодарив его за то, что он сделал — приютил меня, возился со мной — казалось… неправильным.                     Я переступила через свою гордость, выдавив из себя:                     — Спасибо. За… все.                     Он приподнимает бровь, словно я только что сказала что-то диковинное. Уголки его губ дернулись, словно он хотел ухмыльнуться, но был слишком уставшим, чтобы решиться на это, и все же он никогда не упускал возможности для язвительного комментария:                     — Не звучи так восторженно.              Я закатываю глаза и отворачиваюсь, прежде чем он успеет что-то еще сказать. Как только выхожу, дверца машины захлопывается за мной, и в следующее мгновение он уезжает. Я выдыхаю, потирая виски, прежде чем двинуться вперед, направляясь в здание.                     Проходя по коридорам к своему кабинету, я чувствовала на себе пристальные взгляды. Несколько офицеров флота, проходя мимо, замедлили шаг, поглядывая на меня, а затем на огромную рубашку на пуговицах и широкие брюки, которые на мне были надеты. Одежда Калеба. На их лицах застыло недоумение, сменяющееся любопытством и легким изумлением. Хотя я уверена, что никто не знал, чья это одежда, я чувствовала себя из ряда подростков, переживающих «утренний стыд», когда возвращаются домой после пьянок. Глупо. Я игнорирую их, держа голову высоко, несмотря на то, что мои уши горят от смущения. Просто дойди до своего кабинета.       Войдя внутрь, я закрываю дверь и резко выдыхаю, прежде чем бросить сумку на стол. Я не утруждаю себя тем, чтобы сесть за стол, а хватаю ноутбук и плюхаюсь на диван, балансируя им на коленях, открыв журнал флота — систему, которая отслеживает посещаемость работников и служащих в моем отделе.              Что-то во всем этом не сходилось.                     Список замерцал на экране, прокручиваясь по временным меткам и сменам.                     Имени Лэнса там не было.                     Он не появлялся с тех пор, как я видела его в последний раз. Я достаю из кармана телефон, мои пальцы секунду замирают над экраном, прежде чем я набираю короткое сообщение:                     Где ты был?                     Я не отправляю его сразу, потому что в животе снова начинает сворачиваться холодный узел, вызывая у меня предчувствие беды. Я просто смотрю на его имя, на запись последнего звонка, который с ним был, — звонок, который я сделала в ночь нападения.                     На который ответил Калеб.                     Холодный узел начинает закручиваться. Я беспокойно барабаню пальцами по клавиатуре, зависнув над кнопкой вызова на телефоне. Прежде чем я успеваю нажать, раздается стук в дверь. Я захлопываю ноутбук. Один из моих клиентов.              Пока что Лэнс подождет.

_________________________

             Часы пролетели как в тумане.                     Я проводила один сеанс за другим, чувствуя, как усталость проникает глубоко внутрь. Ни сообщений. Ни звонков. Ни ответов.                     Сейчас был полдень, и я сижу в столовой, жуя чипсы, пачку держа одной рукой, а телефон в другой. Экран уведомлений остается удручающе пустым.                     Лэнс все еще отсутствовал.       Я хмурюсь, постукивая ногой по полу. Я уже собираюсь снова позвонить, когда…                     — Видимо, у полковника сегодня выходной.                     Эти слова привлекают мое внимание к столику позади. Группа офицеров, не занятых дежурством, непринужденно болтает, едва ли обращая внимание на то, какой эффект произвели их слова.              Выходной?                     Осознание этого поражает меня, как удар под дых. Калеб солгал. Но почему я удивлена? Потому что он помог мне? Потому что прошлой ночью я провела с ним психоанализ, и теперь мне кажется, что я его знаю? Моя наивность никогда не переставала шокировать.       Дела флота, как же.                     В моей голове, как лесной пожар, формируются самые мрачные сценарии. Что, если он заставил Лэнса молчать? Что, если он что-то сделал?                     Я откладываю в сторону едва начатую пачку чипсов и резко встаю, но чуть не падаю из-за сильного головокружения.                     Мне нужны ответы.       

_________________________

                    Вернувшись в кабинет, я не теряю времени и просматриваю записи. Роюсь в старых журналах, базах данных — во всем, что может дать мне адрес. Когда я, наконец, нахожу местонахождение Лэнса, то хватаю вещи и без колебаний вызываю такси. Может быть, я делаю поспешные выводы. Может, у меня просто паранойя. Я беспокоюсь за Лэнса, даже если он всего лишь мой помощник. Он единственный, с кем я разговаривала. Единственный, кто был добр ко мне с тех пор, как я здесь работаю. Единственный, кто помнит о моем дне рождения и приносит подарки. Жалко, как простые действия влияют на меня. Но что действительно заставляет меня поспешить выяснить, что произошло, так это тот маленький факт, что я не доверяю Калебу.                     Когда я приезжаю, то понимаю, что дом огромен — гораздо больше, чем я ожидала. Современная архитектура, острые углы и жуткая тишина, от которой у меня мурашки по коже. Не думаю, что Лэнс жил бы в таком месте. Он никогда не казался мне человеком, который любит роскошь.              Но что заставляет мой желудок сжаться?                     Феррари Калеба, припаркованная прямо перед домом.                     Гладкий, черный, нелепый зверь, стоящий там, словно он владеет этим местом. А так много болтовни о секретности.              Мой пульс бешено стучит в ушах, когда я нерешительно останавливаюсь на крыльце. Какого черта Калеб здесь делает? Неужели это то, о чем я думаю?              Второй красный флажок машет у меня перед носом, когда я тянусь к дверной ручке.                     И обнаруживаю, что она не заперта.                     У меня перехватывает дыхание. Это неправильно. Я медленно открываю дверь, осторожно входя внутрь. В доме жуткая тишина. Дорого, стильно — но холодно, почти безжизненно. И как только я делаю еще один шаг вперед, я слышу это.              Резкая потасовка. Ворчание. Что-то тяжелое с грохотом падает на пол.                     Я двигаюсь, не думая.                     Бросаясь по коридору, я чувствую, как сердце колотится о ребра, а когда поворачиваю за угол — замираю.                     Калеб лежит на полу, придавленный Лэнсом.                     Мне приходится моргнуть дважды, дабы убедиться, что недосып не вызывает у меня галлюцинации. Лэнс держит его мертвой хваткой, мышцы напряжены, зубы стиснуты в смеси гнева и напряжения. Его лицо искажено чем-то, что я не могу определить, — яростью? Страхом?                     Но Калеб… он не сопротивляется.                     Он лежит, сохраняя жутко нейтральное выражение лица, несмотря на давление на горло. Его дыхание тяжелое, но в том, как он смотрит на Лэнса, есть что-то, что нельзя прочитать — расчетливость.                     Мгновение никто из нас не двигается, единственным звуком становится тяжелое дыхание, заполняющее комнату, включая мое собственное.       Затем глаза Калеба метнулись ко мне. Я напрягаюсь. Лэнс медленно поворачивает голову, его глаза встречаются с моими.                     Перемена в нем вызывает тревогу. Его кривые очки исчезли, обычно зачесанные волосы превратились в беспорядок, пряди падают на лоб, словно он слишком часто проводил по ним руками. Он выглядел диким — безумным. Но больше всего меня беспокоили его глаза. Когда они встретились с моими, по спине пробежал холодок.                     Это был не тот человек, которого я знала.                     Я стою, как вкопанная, сбитая с толку, как резкость в его лице внезапно исчезает — просто так. Секунду назад он был тем, кого я не узнавала, незнакомцем в теле моего коллеги. В следующее мгновение его взгляд смягчился настолько, что у меня внутри все перевернулось.                     Что-то было не так.                     Лэнс нервно смеется, отступая, словно ничего не произошло. Он нарочито оживленно жестикулирует в сторону Калеба:                     — Слава богу, ты… — выпаливает Лэнс. — Он держал меня здесь несколько дней!              Его голос измученный, умоляющий, но что-то не так с тем, как быстро он переключается. Он даже поднимает руки в доказательство — на запястьях еще видны разорванные веревки, сквозь которые проглядывает содранная кожа. Я вздрагиваю, сбитая с толку и дезориентированная сценой передо мной. Я смотрю на Калеба, словно ожидая объяснений, а он поднимается с земли, к которой его прижали, совершенно бесстрастный.              Никакой реакции. Никакого замешательства.                     Он просто спокоен.                     Слишком спокоен.                     У меня пересыхает в горле, и голова кружится от ощущения, что что-то не так.                     Калеб смещается, плавно поднимаясь на ноги. Его движения выверены, обдуманы.                     Затем — Лэнс замер.                     Точно кукла, за нити которой только что дернули. Все его тело внезапно застыло на месте, мышцы напряжены, глаза внезапно широко раскрылись от тревоги, словно он только что осознал, что что-то ужасно неверно.                     У меня перехватывает дыхание, когда я чувствую изменение давления, изменение гравитации там, где стою. Я поворачиваюсь к Калебу. Его рука едва шевельнулась, но этого было достаточно. Глаза, яростно фиолетовые и непроницаемые, скользят по мне, когда он делает медленный, размеренный шаг вперед:              — Что ты здесь делаешь? — его голос глубокий, тихий. Предупреждение.                     Я напрягаюсь, каждый инстинкт подсказывает мне действовать осторожно. У него Эвол.                     Конечно же, он был.                     Сглатывая, я заставляю себя говорить ровным голосом:                     — Отпусти Лэнса.                     Я не спрашивала. И не уверена, что это было — вызов или страх, — что заставило меня это сказать, но я не хотела подвергать сомнению то, что только что увидела. Не сейчас. Не тогда, когда явно происходило что-то, чего я не понимаю.                     На мгновение Калеб выглядит так, словно хочет что-то сказать. Его губы слегка приоткрываются, челюсть напрягается, словно он борется со словами, но в конце концов он ничего не говорит. Ему это и не нужно. Я вижу разочарование, горящее в его глазах.                     Я расправляю плечи, мое сердце бешено колотится, когда вновь говорю:                     — Отпусти его.                     Было мгновение нерешительности, едва заметное, но оно было, и, не говоря ни слова, тело Лэнса, наконец, расслабляется. Его плечи опускаются вперед, колени почти подкашиваются, когда рваный вздох срывается с его губ, словно невидимый груз давил на него все это время. Я не теряю ни секунды — подбегаю к нему, хватая за руки, чтобы поддержать.              — Лэнс, ты в порядке? — Мои слова выходят торопливыми, неистовыми.              Пульс бешено колотится у меня под пальцами. Его кожа слишком холодная.                     Но прежде чем он успевает ответить…                     Говорит Калеб.                     — Он не такой, каким ты хочешь его видеть.                     Я замираю, дыхание сбивается и застревает в горле. Медленно, все еще сжимая руки Лэнса, я поворачиваюсь к Калебу. Его голос смертельно опасен:              — Он травил тебя неделями, — продолжает он, делая шаг вперед, и его тень надвигается все ближе. — Твой чай. Цветы, которые он всегда тебе приносит. Вот почему ты плохо себя чувствовала, не так ли?              Мой чай.                     Мои цветы.                     Мой желудок яростно скручивается, словно доказательства вживили внутрь меня, проникая в воспоминания, которые встают на место, как кусочки нежеланного пазла. Головокружение. Внезапная усталость. Хронология событий.              Я едва замечаю, как Калеб вытаскивает что-то из кармана и бросает на пол. Дюжина маленьких склянок с резким звоном ударяются о твердую поверхность, катясь, пока, наконец, не останавливаются у моих ног.                     Я смотрю на них.                     — Такой же яд был найден в его квартире, — говорит Калеб, теперь его голос тише, но не менее обвинительный. — Он действует медленно. Практически не обнаружим при обычном сканировании, но я знал, что что-то не так. — Его глаза скользят по Лэнсу, выражение лица холоднее, чем я когда-либо видела. — Я знал, что ты лжешь, как только вошел в ее кабинет.                     Я чувствую, как напрягаются руки, комната кружится, когда я смотрю на Лэнса — его лицо искажено неверием, усмешка срывается с губ, когда он качает головой:              — Это безумие. — Он смеется, но смех звучит неправильно. Вымученно. — Он все это выдумывает, ты же знаешь, да? — Его взгляд мечется ко мне, в него закрадывается отчаяние. — Он пытается настроить тебя против меня, подумай!                     Но я не могу думать.                     Я могу только дышать.                     Моя хватка на его руках ослабевает. Мир вокруг тускнеет, когда приходит осознание. Но мне не больно. Нет никакой боли, никаких чувств, я просто смотрю на него, ожидая, что что-то подскажет мне, что все это ложь. Что Калеб — злодей, а единственный, кто был добр ко мне, — невиновен. Что если я буду стоять достаточно тихо, то, может быть… может быть, все это окажется неправдой. Калеб подходит ближе, его голос понижается, когда он слегка наклоняется, и слова, хоть и отвратительные на языке, горько сокрушают меня:                     — Как думаешь, почему я опрокинул твою чашку?              Пустота. Оцепенение.                     Меня захлестывает волна тошноты.                     Лицо Лэнса искажается, и впервые я вижу это — короткую вспышку чего-то темного под его обычной беззаботной маской.                     Я доверяла ему.                     И все это время он отравлял меня.                     Голос Калеба, все еще низкий и угрожающий, продолжает:                     — Я не знаю, его цель убить тебя, или избавиться на достаточное время, чтобы добраться до меня.                     Дыхание перехватывает. В его словах есть вес, настойчивость, от которой по коже бегут мурашки. Он расследовал дело человека, отравившего меня, человека, которому я думала, что могу доверять, — моего собственного коллегу. Но теперь все кажется запутанным.       — Я пытался получить ответы несколько дней, — продолжает он, стиснув зубы, разочарование ясно читается в глазах, когда я смотрю на него. — Но он не идет на контакт. Каждый раз, когда я думаю, что что-то узнаю, он замолкает. Он держит карты при себе, но очевидно — он что-то скрывает.                     Я едва ли могу обработать слова сквозь туман в голове, но резкость его тона подсказывает, что происходящее гораздо опаснее, чем я представляла. Я сглатываю, яд все еще циркулирует в моем организме, но теперь угроза кажется гораздо более личной. Гораздо более реальной. И все же я не могу пошевелиться или нормально мыслить, глаза снова устремляются на пустую оболочку человека передо мной. Человека, которого я считала, что знаю. Друга. Маленькое, жалкое чувство сопричастности, не более.              Голос Калеба опасно приближается к моему уху, скользит в ушную раковину — как змея:                     — Должны ли мы его убить?                     Мы?                     Слова повисают в воздухе между нами, наполненные напряжением, и на мгновение я замираю. Не знаю, что меня больше шокирует: сам вопрос или то, как шестеренки в моей голове начинают работать, чтобы выдать ответ — такой же холодный и логичный, как и то, как он это произнес. Его вопрос висит в воздухе, и на долгое мгновение слышно только мое дыхание — неглубокое и прерывистое. Я чувствую, что мир сужается вокруг, напряжение душит. Я делаю несколько шагов назад от Лэнса, который смотрит на меня с нечитаемым выражением лица, а затем, не думая, мой голос вырывается наружу, тихий и поразительно ровный:                     — Ты убьешь его. Я спрячу тело.                     Слова эхом разлетаются в тишине, и я чувствую, как взгляд Калеба устремляется ко мне, но не могу ни на кого сейчас смотреть. Не буду. Если я увижу чью-либо реакцию, то, возможно, пожалею об этом. Но как только слова сорвались с губ, я знаю — пути назад нет. Калеб замирает, его шок очевиден, но затем в суровой внешности проскальзывает понимание. Он оценивает, осмысливает то, что я только что сказала, но я совсем не чувствую тяжести своего выбора. Я чувствую легкость, потерявшись в собственной болезни.                     Я не могу убить его. Не сама.                     В последний раз, когда я отнимала жизнь, острые ощущения от этого… это было похоже на наркотик. Возбуждение, жар, холодная пустота после — все смешивалось в извращенном коктейле удовлетворения, от которого я так и не смогла избавиться. Меня выворачивает наизнанку от одной мысли об этом. Вкус власти. То, как это ощущалось — так хорошо, так неправильно, так невероятно затягивающе. Я не хочу думать об этом. Я не хочу вспоминать, как легко было соскользнуть в эту тьму. Как хорошо было лишить кого-то жизни и не почувствовать ни капли раскаяния, лишь притяжение чего-то гораздо более темного. Я не убью его, но позабочусь о том, чтобы он исчез, даже если это означает замарать руки другими способами.                     Глаза Калеба ищут ответы в моих, когда я наконец позволяю себе встретиться с ним взглядом, возможно, в попытке понять решение, которое я только что приняла, — но все, о чем я могу думать, это о том, как далеко готова зайти, чтобы этот кошмар закончился.              Он медленно кивает мне, прежде чем потянуться к чему-то, спрятанному в кобуре его униформы, напряжение в плечах слегка ослабевает, когда он подходит ближе к Лэнсу, который безмолвно рушится на землю.                     Я отворачиваюсь, зажмуривая глаза, когда он нажимает на курок.