Осколки этого лета

09/04 Окна моей кухни выходят на задворки. Кирпичные стены и сальные окна соседних домов, детскую площадку с ржавыми качелями и хрупкую берёзу, стоящую у лавочки в пару метрах от нашей парадной. И я бы сейчас добавил «Принакрылась снегом, Точно серебром», но не буду, ибо сейчас весна, а если точнее- апрель. Чайник стоит на плите и всё ещё тёплый. Свистел он на всю квартиру ещё минут двадцать назад, оповещая о том, что кипяток готов, но подниматься с подоконника мне на тот момент не хотелось, да и распивать чаи мне уже была неохота. (Встать конечно, в любом случае пришлось, так как у меня ужасно затекли ноги.). После этого я размялся и перебрался в кресло. «Апрель, и двор чужой молчит, А сердце… сердце всё кричит…» сердце- кричит? Какая безвкусица. Я нахмурился и написал ещё одну: «Дворы глухи, и люди — тоже, В окне чужом горит…что? …горит свеча…» Да что за ерунда, при чём тут окно вообще? — жирный крест по всей странице Моя рука дрогнула. Я случайно оставил на исписанном листке небольшую кривую отметину карандашом. Последняя попытка: «в апреле птицы тянут свой мотив. Я снова... снова... Опять не вяжется ничего. Ненавижу. Фёдор кстати, перестал заглядывать в гости и отвечать на письма. Сказал, что так будет лучше. Прозвучало кстати, как будто бы он вновь меня от чего-то спасает. Он вообще зачем-то всё время пытается меня спасти. Точнее, пытался. То от алкоголизма, то от никотиновой зависимости, теперь видимо, ещё и от меня самого. Ласково называет это заботой. «Я не хочу, чтобы ты страдал, глядя на меня. Я не могу тебе дать того, чего ты желаешь.», — цитирую. Наверное, я ему верю. Не совсем конечно понимаю, кого он пытается уберечь, меня, или себя. Но это не так важно, ведь он по идее, прав. Не правильно всё это. Больной я, лечиться мне надо, а не на других свою заразу распрыскивать. Ещё я за собой заметил, что стал довольно рассеянным. То забуду, куда положил носовой платок; то пальто не могу найти, когда оно висит на стуле у меня перед носом. У меня такое и раньше конечно было, просто сейчас по не ясным мне причинам, участилось. Может, всё-таки стоит принять к сведению те таблетки от бессонницы, которые рекомендовал мне врач? Ну да ладно, потом разберусь. Мысли путаются, сейчас на эту тему я размышлять особо не горю желанием. *** 11/04 Только что умылся и пригляделся к отражению в зеркале. Моё лицо в нём последнее время, почему-то бледно, как бумага. Когда-то загорелым было. Ну, не мешает- и ладно. А ещё мне периодически кажется, что я чувствую чьи-то прикосновения. То к щеке, то к запястью. И руки у этого человека всегда холодные. Я нахмурился и перечеркнул эту заметку. Вздор какой-то. Один же живу. *** 27/04 Часы показывают 1:54. Я проснулся от того, что хотел пить, но вода в графине на тумбочке закончилась и я зачем-то пошёл на кухню, подошёл к плите и включил газ. Понаблюдав за тем, как колышется синее пламя, я посмотрел на свою забинтованную руку. «Почему бы и нет? Просто эксперимент.» Промелькнуло у меня в голове. Я поднёс ладонь ближе. Секунда — и я отдёрнул её, но вскоре вернул на место. Сначала боль была едва ощутима, потом острее. Я смотрел на то, как кожа моих пальцев постепенно обугливается и на ней быстро появляются капельки крови. Они поблескивали и были похожи на маленькие алые жемчужины. Красиво. Я не закричал. Я ощутил облегчение. Наверное очень странно чувствовать облегчение от боли, но это было именно оно, спутать было не с чем. Это такое чувство, как будто кто-то всучил мне прямо в руки билет на поезд, который я долго хотел приобрести, но никак не мог накопить денег. Я приложил палец ко рту. В нос ударил яркий запах железа. Мне захотелось чая, поэтому я выключил газ и подошёл к буфету и достал оттуда кружку. Но меня неожиданно объял порыв швырнуть её об пол, которому я решил не сопротивляться и кружка с громким звоном разбилась о плиту. Осколки разлетелись по линолеуму в разные стороны. А я стоял и смотрел на то, что когда-то было моей любимой вещью. Её подарил мне Фёдор. Странно. Три назад я бы обязательно расстроился, а сейчас мне было абсолютно плевать. Я отодвинул самые крупные осколки ногой в угол и сел на пол, спиной облокотившись о холодильник. Моё дыхание успокоилось. От чего-то я подумал о том, что наверное, людям бы совсем по другому относились к стихам и романам, если бы они знали, от какой боли их пишут. Задумайтесь. Вообразите себе картину того, как поэт лежит навзничь на холодном полу, уставившись в потолок. Изо рта его торчит уже потухшая сигарета, в нём сто пятьдесят миллилитров водки. Он ищет рифмы, цепляется за них, даже за те, что про идиотские берёзы и цветы с солнышком, цепляется за абсолютно любые рифмы, лишь бы не возвращаться к мыслям о том, как хорошо наверное, было-бы сейчас прыгнуть из окна с девятого этажа и расшибиться в тонкий кровавый блин, чтобы ни о чём больше не волноваться. *** 29/05 Дни мне кажется в последнее время стали какими-то слишком длинными, а иногда наоборот- несуразно короткими. Они как советская гармошка, которую то со скрипом растягивают, то сжимают. Пишу я мало. Иногда мне заносят телеграммы о намечающихся собраниях поэтов, но ходить на них у меня желания нету. Меня всё меньше интересуют публикации — мир, что раньше казался мне моей сценой, где все прожекторы светят на меня, медленно превращался в какую-то блеклую пародию. Я всё чаще сижу дома. Сил, чтоб читать книги часами, как раньше, у меня нет. Если повезёт, то соседка из квартиры справа играет на фортепиано и я слушаю Бетховена, или Шопена. 18/06 Мне тяжело без него. Хочется, чтобы в квартире снова прозвучал его голос, чтобы он тихо сказал: «Идиот» и заварил мне кофе. Я любил его кофе. Он делал его как-то по особенному, так получалось только у него. Поэтому, когда он решил прекратить наше общение, кофе я пить перестал. Стихи всё ещё не идут. Ну и ладно. 25/06 Выход есть. *** Тело Осаму Дазая было найдено ранним утром двадцать седьмого июня, в 05:47. Вода в ванне откуда его достали была алого цвета и уже успела остыть, а запястья японца были испещрены глубокими разрезаны. На бортике валялись окурок и зажигалка. Много лет спустя. Мелкий дождь моросил по площади. У подножия памятника лежали несколько букетов цветов, перевязанных лентами. По гранитным буквам медленно скатываясь капли воды. Бронзовый Осаму сидел на скамейке, опустив голову и смотря в раскрытую тетрадь. Лицо его было безмятежным, почти пустым. — Перед вами памятник Осаму Дазаю, — ровным голосом произнёс экскурсовод. — Общепризнанному поэту и писателю первой половины двадцатого века. Вы знаете его как автора книги «Исповедь неполноценного человека» и повести «Закатное солнце». Большая часть группы туристов внимательно слушала. Пару студентов равнодушно окинули взглядом статую и продолжили перешёптываться. — Сегодня его творчество изучают в старших классах и университетах. Памятник был установлен в две тысячи сорок третьем году. Финансирование — городское. После смерти популярность произведений Осаму Дазая значительно возросла. Скончался он двадцать седьмого июня. Последний стих в его дневнике датирован тем же днём. Экскурсовод поправил свои очки и кивнул группе: — Переходим дальше. Этим же вечером, по почти пустой площади прошёл неизвестный мужчина, облачённый в чёрный плащ с белым меховым воротником. Остановившись у могилы, он аккуратно опустился на корточки и положил на мрамор цветы. — Прости меня. Простояв несколько минут в тишине, незнакомец ушёл в неизвестном направлении. Единственным напоминанием о том, что сегодня он взаправду сюда приходил, остался букет из белых лилий и акации. Я помню наши свиданья Под лампою блеклою кухни. Читал ты спокойно газеты, Зимой грел дыханием руки. Мой голос — тобой позабытый, Давно ты не вспомнишь от скуки. Тебе хорошо, ты, наверное, Не чувствуешь горя и вьюги. Судьба моя распорядилась Иначе совсем, без раздумий. Остался, друг мой, один я, Терзаемый давнею мукой. Прости. Ты, быть может, расстроен — Но канул я в пропасть недуга. Пойми, я утратил надежды, Не вынесу больше разлуки.