Ночь откровений

Полночь. Тот самый день, когда луна становилась полной и серебристой, как зеркало, отражающее их общее безумие. Блиц, как всегда, появился без стука. Звонкий щелчок копыт, запах дыма, резкий, знакомый голос: — Ну что, твоя птичья милость уже готова к ежемесячным утехам? Он усмехнулся, сбрасывая плащ, но Столас не ответил. Впервые — не ответил. Он стоял у окна, в темноте, освещённый только лунным светом, и в его взгляде не было ни привычного флирта, ни игривости. — Блиц… — тихо сказал он, оборачиваясь. — Сегодня всё будет по-другому. Тот приподнял бровь, с ухмылкой. — По-другому? Что, решила устроить сюрприз, твоя птичка? Я не против, если снова будут перья. — Нет. — Голос Столаса стал твёрже. — Сегодня я хочу, чтобы ты вернул мне книгу, навсегда. Улыбка на лице Блица застыла. — Что?.. Столас медленно подошёл, держа в руке маленькую черную коробочку со знаком круга похоти. — Тебе больше не нужна моя книга. Это кристалл Асмодея. Он позволит тебе проходить в человеческий мир без ограничений. Он протянул коробочку с кристаллом. Пальцы дрожали. Блиц не двигался. Только смотрел. — Зачем? — наконец спросил он. — Ты что, решил… избавиться от меня? Столас отвёл взгляд. Луна холодно блестела на его ресницах. — Я просто… больше не хочу быть тем, кто держит тебя на цепи. Столас сделал шаг ближе, удерживая кристалл в вытянутой руке. Его взгляд был мягким, но решительным, и в нём уже не было привычной иронии или высокомерия. — Блиц… — начал он, голос тихий, но прорезающий тишину комнаты, — всё это… — он слегка кивнул на книгу — это была транзакция. Но это неправильно. Блиц нахмурился, не понимая, куда ведёт речь. — Я не хочу больше… чтобы между нами были правила, контракты или обязанности. Я… я хочу, чтобы ты оставался со мной только если сам этого захочешь, — Столас сделал паузу, будто боясь, что слова могут быть слишком громкими, слишком настоящими. — Не ради книги. Не ради кристалла. Не ради меня. Только потому, что ты хочешь быть рядом. Блиц замер. В его глазах мелькнула смесь удивления и раздражения, привычная маска чуть смягчилась. Он открыл рот, чтобы сказать что-то остроумное, но слова застряли. Блиц внезапно выпрямился, его глаза вспыхнули раздражением. — Ты что, серьёзно? — выкрикнул он, шагнув ближе. — Ты такой… такой напыщенный идиот голубых кровей! — Он сделал резкий жест рукой, будто хотел оттолкнуть Столаса словами. — Смотришь на простых демонов с высока, как будто мы какие-то игрушки! Столас моргнул, сердце сжалось. Не от страха, а от боли — от правды, которую Блиц вырвал прямо из него. — Я… — начал Столас, но слова застряли в горле. Он всегда умел играть роль, но сейчас всё было слишком лично. — Ты думаешь, что можешь просто… раздать подарки и дать свободу, а я буду чувствовать себя обязанным? — Блиц хмуро шагнул к столу, держа взгляд на Столасе. — Я не игрушка, не проект и не демон-подчинённый! Столас вздохнул, впервые за долгое время чувствуя себя уязвимым. Он не мог спорить, не мог обороняться. И, что самое страшное, он не хотел. — Я знаю… — тихо сказал он, — я знаю, что ошибался. Я просто… хотел, чтобы ты остался. Без сделок, без правил. Просто… ты. Блиц отвернулся, сжимая кулаки, его дыхание было неровным. Столас понимал: даже злость — это проявление того, что чувства Блица настоящие. Он мог сердиться, мог обижаться, но не был безразличен. — Я не буду больше держать тебя, — сказал он мягко. Блиц не унимался. Его голос стал холоднее, колючее, с той жесткой прямотой, которая всегда ранила сильнее любой ласки: — Ты даже никогда не сможешь понять, что такое настоящие чувства! — выкрикнул он, шагнув вперёд. — Потому что никто никогда не любил тебя! Слова ударили Столаса как молот. Они не задели его гордость — за ней он давно ухаживал как за бронёй. Они задели сердце, которое наконец осмелилось надеяться. Его руки дрожали, кристалл в пальцах едва не выскользнул. — Ты… — шептал он, всхлипывая, — ты правда так считаешь? Собрав последние силы, Столас поднял руку и мягко коснулся плеча Блица. Тот напрягся, но Столас уже телепортировал его за пределы дома — в пустынную, тихую улицу, где ни стены, ни луна не могли слышать их боль. — Прощай, Блиц… — сказал он, его голос был едва слышен, почти шёпот. Комната была пуста. Луна высоко, холодная, бросала длинные тени на пол. Столас сидел у окна, держа в руке кристалл — единственное, что осталось от встречи с Блицем. Серебристый свет отражался на его лице, но тепла он не приносил. Он осознал правду, которую боялся принять: никто никогда не любил его так, как он хотел. Любовь, которую он давал, была односторонней. И теперь, когда Блиц ушёл, ему осталась только пустота. Пустота, что казалась глубже любого ада. Может его должны были убить еще тогда, при покушении. Тогда бы он не чувствовал этой боли от зияющей внутри пустоты.