малиновый закат и пачка сигарет

когда во рту сгущается знакомый вкус ментоловых сигарет, намтан понимает, что она всё ещё живая. где-то в душе что-то зажигается новым светом и у неё появляется ещё одна причина продолжать эту жизнь. вероятно, это не самое лучшее существование. выживавние. но снежный город Р не жаловал среди своих полей и многоэтажек кого-то более живого и опрятного. среди серых переулков и подворотен города, где кроме старого торгового центра и кинотеатра ничего больше и не было, было сложно ощущать себя единым организмом, а не призраком, парящим среди таких же потерянных и забытых. и даже сейчас, в своей вишневой ладе, намтан не могла представить себя чем-то бо́льшим, чем просто очередной решалой этого города из подвала на улице ленина. ударяя по четкам, что свисали с зеркальца перед ней, она сжимала кожу руля, вдыхая всё больше и больше клубов сигаретного дыма, который обжигал и без того убитые легкие. с носа бежала алая кровь, оставаясь на губах металическим привкусом боли и триумфальной победы над всеми теми людьми, которых нужно было "порешать". и если честно намтан не всегда понимала почему она занимается этим самым решательством. она выросла в такой атмосфере. а тут вопросы особо не задают. просто делают то, что надо, что считают правильным. и только один бог знает что же в итоге правильно, а что нет. - намтан? - этот знакомый голос заставил кулаки на руле расслабиться и инстинктивно вытереть кровавую линию, что бежала вниз по лицу. было что-то такое успокаивабщее в обладательнице этого голоса, что одновременно расслабляло и напрягало намтан. но напряжение это было не чем-то натянутым и жгучим в глубине сердца. скорее это было просто желание казаться лучше и быть чем-то больше, чем просто гопником на вишневой четверке. - фильм... - намтан открывает дверь машины, медленно вываливается из нее и выкидывает бычок куда-то в сторону, забывая о сохранении природы и своего имиджа перед это прекрасной девушкой. - подними. - не могу. намтан придерживает свой бок, на лице, кроме следа от кровавой дорожки красовались синяки и ссадины, а на теле, судя по всему была парочка переломов. но к этому всему намтан уже привыкла. а вот от пристального и такого мягкого взгляда фильм всё ещё бежали мурашки по коже и сердце оживало, словно муха после зимней спячки. - значит и не бросай. - фильм осторожно подошла к намтан и сняла свой огромный вязанный шарф, словно подаренный самой любимой бабушкой. она была вся в белом - дубленка, шапка, варежки. чистая, как первый снег, который тут же превращался в серную кашу. таким, как она, не следовало бы знать о существовании переулков за старым кинотеатром. таким, как она, не следовало бы видеть намтан вот такой - разбитой, пропахшей дымом и чужим страхом. но фильм знала. и видела. и сейчас ее пальцы в вязаных варежках сжали закоченевшие пальцы намтан и обмотали теплым шерстяным коконом ее ледяную шею. от шарфа пахло ванилью, домашним печеньем и какой-то другой, нездешней жизнью. - тебя не было на связи, - тихо сказала фильм, ее дыхание превращалось в маленькое облачко в ледяном воздухе. - я начала волноваться. «волноваться». простое слово, которое обжигало сильнее, чем сигаретный ожог. оно било точно в цель, в ту самую зажженную где-то в глубине искру, заставляя ее пульсировать тревожным и теплым светом. - дела были, - хрипло выдохнула намтан, отводя взгляд в сторону выброшенного окурка. ей стало дико стыдно за этот бычок, за кровь на губах, за всю свою вечную грязь. - не специально. фильм не стала допытывать. она никогда не допытывала. она просто взяла ее под локоть, так бережно, будто держала хрустальную вазу, а не громилу с переломами. - пойдем ко мне, - сказала она не предлагая, а констатируя. - ты замерзла. и тебе нужно обработать... всё это. намтан хотела огрызнуться, сказать свое коронное «и так сойдет» или «сама справлюсь», но вместо этого лишь кивнула, снова почувствовав металлический привкус на языке. не только крови. было в этом вкусе что-то от слабости, от той самой, что позволяла ей на минуту сбросить доспехи из колючей проволоки и просто позволить вести себя. она сделала шаг, и острая боль в ребре заставила ее вздрогнуть. рука фильм тут же сжалась крепче. - медленно, - прошептала она. - никуда не торопимся. и они пошли по серому снегу, две абсолютно разные половинки одного сломанного целого: одна - в белом, как ангел, вторая - в крови и синяках, закутанная в шарф, пахнущий домом. а с неба, словно пепел, продолжал сыпаться мелкий, колючий снег, смывая кровавый след у вишневой лады. дорога до квартиры фильм растянулась в подобие странного, размытого ритуала. каждый шаг отдавался в виске глухой болью, но рука фильм, лежащая на ее локте, была якорем, не дающим уплыть в пустоту. они молча шли через дворы-колодцы, где ветер гулял по заснеженным асфальтовым пустырям, гоняя перед собой одинокий пластиковый стаканчик и остатки чей-то недоеденной шавермы. мимо окон, за которыми мерцали синие экраны телевизоров, мимо заросших инеем балконов с заледеневшим бельем. фильм жила в одном из тех «кирпичных замков», что были чуть получше панельных громад, стоявших ровным рядом зубцов расчески, но все равно несли на себе печать всеобщего запустения. подъезд пах выветрившейся хлоркой и старыми коврами, но когда фильм вставила ключ в замок, намтан снова уловила тот самый ванильный запах. дверь закрылась, отсекая внешний мир с его морозом, ветром и необходимостью быть жесткой. - раздевайся, - сказала фильм, уже стягивая варежки и сбрасывая дубленку на деревянный стул в прихожей. под дубленкой оказался просторный свитер цвета сгущенного молока, похожий на что-то, что раньше носила одна из учительниц намтан. намтан неловко застыла, пальцы не слушались, собачка заставки кожаной куртки будто нарочно выскальзывала из онемевших пальцев. фильм, не говоря ни слова, подошла и помогла ей, ее движения были точными и лишенными всякой суеты. куртка упала на пол с глухим и мертвым стуком. взору пристал свитер, пыльный, папин и весь в пятнах. - ванная, - фильм мягко подтолкнула намтан в сторону узкого коридора. в свете лампочки лицо в зеркале показалось намтан чужим: разбитая губа, запекшаяся кровь в носу, фингал, цвет которого стремительно менялся от лилового к синему. фильм достала из шкафчика зеленку, бинты и вату. вид этих вещей в ее руках, в этой чистой, пахнущей мылом ванной, был настолько нелепым, что намтан фыркнула. - что? - подняла на нее глаза фильм. - ничего. просто… не вяжется это все с тобой. - а что со мной вяжется? - фильм обмакнула ватную палочку в антисептик. - не знаю. пирожки с картошкой или блины. - это потом будет, - уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. - но сейчас нужно это. она прикоснулась ваткой к ссадине на скуле. намтан вздрогнула, но не от боли - от прикосновения. оно было прохладным, осторожным и бесконечно далеким от грубых тычков подружек-решал или равнодушных рук медсестры в травмпункте. фильм сосредоточенно водила ваткой по ее лицу, смывая кровь и грязь. ее дыхание было ровным и теплым. - зачем ты это делаешь? - хрипло спросила намтан, глядя в раковину. - потому что кто-то должен, - просто ответила фильм. - я и сама могу. - знаю, - фильм сменила ватку. - но я хочу. и в этих словах не было ни жалости, ни упрека. была простая, незыблемая констатация. фильм хотела быть здесь и сейчас. и от этого в груди у намтан снова зашевелилась та самая муха, сонная и неуклюжая, пытаясь расправить крылышки и вырваться наружу в виде какого-нибудь дурацкого, неподъемного слова. но слова не шли. они застревали где-то в горле, смешиваясь с ментоловым привкусом и смущением. фильм закончила с лицом и принялась за руки, разжимая ее стиснутые пальцы и обрабатывая содранные костяшки. намтан смотрела на ее склоненную голову, на темные пряди волос, выбивающиеся из-за ушей, и думала, что, возможно, бог все-таки иногда смотрит на город Р и, возможно, правильное - это не только то, что «надо». иногда правильное - это тепло чужого шарфа на шее и тишина в чистой ванной, пока за окном воет вьюга и медленно умирает чей-то другой вечер. намтан сама не заметила как начала так сильно сближаться с фильм. они встретились совершенно случайно, когда намтан и ее подружек направили порешать дела с одногруппником фильм. и тогда, в подворотне за спортзалом мед. колледжа, эта будущая медсестричка зацепила внимание намтан. они обменялись номерами, благодарностями и чем-то большем, в чем ни одна из них не была уверена. и в один злополучный день, когда намтан лежала где-то забором с переломанной рукой, фильм поняла, что должна сделать что-то большее, чем просто наблюдать со стороны. так намтан оказалась в этой уютной квартире впервые. а затем каждый вечер сопровождался посиделками с фильм, с чаем и старыми фильмами. недели, проведенные в перерывах между «делами» и этими вечерами, слились в одно пятно света в кромешной тьме ее существования. они смотрели все странные фильмы Бертона, ели дешевые печенья, которые фильм называла «съедобным картоном», и разговаривали. говорили обо всем и ни о чем. намтан впервые за долгие годы рассказывала кому-то о гирях, о вкусе железа во рту после удара, о том, как пахнет спортзал на рассвете. фильм, в свою очередь, рассказывала о детдоме - не жалуясь, а просто констатируя, как констатируют диагноз. и в этой взаимной исповеди без осуждения рождалось что-то новое, хрупкое и пугающее. - пей. - теплое молоко с медом, которое фильм поставила перед намтан на низкий столик, пахло детством, которого у намтан не было. но в этой квартире с книжными полками, заставленными подержанными томами и учебниками по анатомии, даже самые чужие воспоминания казались своими. фильм - сирота, выросшая в детдоме за городом, но в ее маленькой однушке не было ни капли горечи - только забота, разлитая в баночках с травами, аккуратных конспектах и этом самом молоке. - опять бертона будем смотреть? - хрипло спросила намтан, кивая на ноутбук, где застыл кадр с джонни деппом. - он… правильный, - нашла подходящее слово фильм, укутываясь в плед. - у него все некрасивое оказывается красивым. и одинокие находят себе подобных. намтан неловко и больно приземлилась на пол возле дивана, прямо у ног фильм и... промолчала. она сама была этаким уродцем бертона - собранная из обломков родительских ссор, дворовых драк и недостигнутых спортивных вершин. когда-то давно, в другой жизни, она таскала по помосту гири и мечтала о пьедестале, пока отец-алкоголик не променял ее спортивную форму на бутылку. а мать… мать просто смотрела в стену. с тех пор единственным пьедесталом стал подвал на ленина, а медалями - синяки и чужая покорность. фильм включила «эдвард руки ножницы». тени на стоне плясали под странные мелодии, а намтан, развалившись на полу, прислонившись к дивану и ногам фильм, чувствовала, как боль в ребрах понемногу отступает, сменяясь странным, щемящим спокойствием. она украдкой наблюдала за фильм - та смотрела на экран с легкой улыбкой, обхватив одну коленку руками. и в этот момент намтан поняла, что хочет быть таким же пристанищем для этой девушки, какой та была для нее. тихим, надежным, теплым. к окончанию фильма, когда небо за окном стало цвета спелой малины, намтан уже валялась на полу, осязая под пальцами мягкий советский ковер, а фильм вдруг выпрыгнула с дивана и отодвинула штору. пару секунд она смотрела за окно, пока наконец не открыла его и не влезла на подоконник. - иди сюда, - позвала она намтан. так нежно и робко, что у старшей вдруг что-то сильно-сильно сжалось в сердце - смотри. они свесили ноги с холодного бетона оконной раны, глядя, как закат красит серые стены соседней хрущевки в нереальные, фантастические тона. двор был пуст, только ветер гонял по асфальту целлофановый пакет, похожий на потерянное приведение. а где-то вдали слышался детский смех. - красиво, - хрипло произнесла намтан. и поняла, что смотрит не на закат, а на лицо фильм, окрашенное в багрянец. на эти правильные линии, на эти родинки и медовую кожу, что так и тянула облизнуть. фильм повернула голову. ее глаза в этом свете казались почти черными. - и вправду, - тихо сказала она, не отводя взгляда от лица намтан. он этих ссадин и ран, что никогда не убирали красоты. и пауза повисла между ними не как неловкое молчание, а как напряженная струна, готовая зазвучать. - я… - начала намтан, и голос ее сломался. она сжала пальцы на холодном подоконнике. - я не знаю, как это говорить. никогда не говорила. фильм не подгоняла ее. она просто ждала, ее плечо почти касалось плеча намтан, а взгдял согревал душу и тело. - когда я с тобой, - выдохнула намтан, глядя в малиновое небо, словно ища там оправдания своей немоте, - эта дрянь во рту… эта грязь… она не так воняет. и боль не так болит. и мне… - она сглотнула ком в горле, - мне хочется быть лучше. чем я есть... для тебя. она рискнула посмотреть на фильм. та смотрела на нее с таким выражением, от которого у намтан перехватило дыхание. в нем не было ни удивления, ни страха. было понимание. - а мне не надо, чтобы ты была «лучше», - прошептала фильм. ее пальцы медленно, давая время отпрянуть, накрыли ее натруженную, в шрамах руку. - мне надо, чтобы ты была живая. и тогда намтан сдалась. она наклонилась, медленно, преодолевая сопротивление всего своего существа, и прикоснулась губами ко лбу фильм. это был не поцелуй, а скорее причастие. печать. заклинание. - я живая, - прошептала она, касаясь ее впалой щеки, ее бархатной сладкой кожи. - только когда с тобой. фильм закрыла глаза, и по ее щеке скатилась слеза, соленая, как кровь, и сладкая, как мед в теплом молоке. она не сказала «я тебя люблю». вместо этого она обвила шею намтан своими руками в грубом, домашнем свитере и прижалась к ней, к ее синякам и переломам, к ее запаху дыма и боли, принимая все это как есть. а за окном малиновый закат медленно угасал, уступая место звездной ночи над снежным городом Р, который на минуту перестал быть враждебным и стал просто фоном для их тихого, нелепого, единственно возможного счастья.