Искуситель

Ночь опустилась на город, как прохладное одеяло после палящего солнца. Оно странным образом не разжигало шторы через окна, зато за пределами дома вполне жарило людей, их крики, мольбы о помощи он слышал в первые дни. Когда люди выбирались на работу или по делам, не слушая новостей и предупреждений. Вытянув шею, он трётся носом о свою согнутую руку. Мягкая ткань кофты была как "утреннее" поглаживание - знакомое ощущение, но далёкое. Будто это было не с ним, он втянул через нос затхлый запах. В доме было жарко, будто маленькое лето поселилось в стенах. Он никогда не ладил с техникой, еле научился пользоваться телевизором. Роскошь в его годы. А подумывать о кондиционере и речи не было. Денег нет, да и париться с настройкой не хотел. Считал тогда, что это ему не пригодится, потому как жить в этом доме не хотел, не хотел окунуться с каждым предметом в воспоминания. Но идти некуда. Раньше он работал - платили ничтожно мало, сущие копейки, но хоть что-то! Как ни глянь, но на жизнь ему хватало. Даже больше: он тогда покупал сигареты и пару банок пива, стыдливо угощая соседа, что приносил это пиво с завидной регулярностью. Раньше он жил в городе, отчего копить было практически невозможно. Рано ушел с дома в город, точнее убежал, поступил в военное училище, отучился пару лет , а после смерти отца он вернулся в дом. От одного взгляда на старые и знакомые обои его выворачивало. Перебирая весь мусор и вещи, он доставал собственные письма, что писал матери. Те даже не были открыты, лишь сложены аккуратно в сторону. Кажется, она не удостоилась их и прочитать, выбросив как ненужный мусор. Честно, уж лучше бы выкинула, а не сложила как макулатуру для розжига! Потом что рядом с ними лежали газеты н-ного года. Спустя приличное время он обосновался в доме, сумел скопить малую сумму, чтобы поскорее съехать, не смотреть назад, вылезти из этой тьмы. Но у судьбы были свои планы. Теперь на накопленные деньги он покупал лишь пиво и чайный гриб. Что что, а чай он любил, даже в такую жару, настаивал его как надо в темном месте, отпивал прямо с банки. Конечно, соседние жильцы не разделяли такого вкуса, поэтому тот пожимал плечами, считая, что ему больше достанется. Сон накрывал, будто мужчина не спал пару недель точно, хотелось воды и заново залечь под одеяло, не видеть никого. Только с раскрытием глаз он не мог продолжить свой прелестный сон - его грубо выдёргивали мысли, что роем гудели в голове. Он закрывает глаза и стонет. Очередной день, очередной кошмар наяву, если они доставали его во сне, то и трогали после. Он научился отключать эмоции: выученная отрешённость и социофобия помогли в этом. Они дали толчок взять в руки оружие и выстрелить в гостя , которого он же и впустил. Хотя если бы так можно было разобраться со всеми. Страх вызывал каждый, но от одного было зябко. Будто всё в нём кричало, призывало запереть дверь, закрыться, спрятаться, лишь бы не видеть черные, как тьма, глаза. Бледный и высокий мужчина всегда подбирался к двери бесшумно, говорил бред, изводил домовладельца, так, что тот вообще не мог уснуть, боясь заглянуть за шторы. Потому что он знал - если тот захочет, не жить именно мужчине. Тот с удовольствием отберет жизнь в его глазах. А оружие в его руках — пыль, что не способна остановить. Он бы с удовольствием вмазал меж глаз бледному или выстрелил прямо в грудь, тот... Был слишком назойливым, притворялся переживающим за одиночество мужчины, чуть ли не готовым прыгнуть в дом, если заикнуться, что один. И это пугало, пугала сама мысль, что того удерживает наличие людей в его доме, заставляя затолкнуть социофобию куда поглубже. Ведь если хочешь выжить, заставляй себя общаться с каждым, чтобы не увидеть вблизи эту безупречную улыбку. Ту, которая заставляла застывать кровь внутри. Которая... Обжигала. От него стресс становился почти критичным, но он должен держаться. Если хотел выжить - впадать в безумство нельзя. Сам себе не позволял. Рука соскальзывает под подушку, цепляется за наволочку мозолистыми пальцами, заставляя ту трещать под напором. Это было неправильно, но... за тем самым страхом в его груди росло другое чувство, которое он отталкивал. Он… Он честно не заходил дальше, но оно росло в пропорции с другим ощущением, и игнорировать это с каждым днём сстановилось всё труднее. Он обезумел, или, скорее, тот заставил его обезуметь? Сыграть в настоящую русскую рулетку, заведомо зная, где патрон и когда он выстрелит, лишь с улыбкой наблюдать, когда домовладелец в последний раз нажмет на курок. Горячая волна накатывала так, что он поджимал пальцы на ногах, так, что тело забилось мелкой дрожью, а брови сводило вместе. Отворачивая голову в подушку, он издаёт нервный вздох, заставляя тот нарушить тишину в пустой и комнате, когда за ним послышалось шуршание простыни. Это ноги ерзали по кровати. Ему нужно остыть, отвести мысли, но те из раза в раз возвращались к бледному, к тому, как тот изгибался, чтобы посмотреть прямо в глазок, когда у него улыбка дрожала вместе с нарастающей паникой у человека. Они были разделены преградой, но тот не упускал возможности насладиться происходящим через дверь. Как тонкие и длинные пальцы стучали с идеальным интервалом по двери, и под этот стук его пульс заглушал всё. Пальцы медленно отпускают подушку, соскальзывая по плоскому животу прямо в штаны. Ещё один вздох. В этот раз сиплый, совсем другой. Он растворялся в безумстве. Никогда не признается никому, не изольет душу о том, как его подбрасывает из-за Бледного мужчины, о том, как у него предательски стоит сейчас. — Это адреналин, просто надо… – он шептал себе хриплым голосом, таким, что тот еле прорезал напряжённую тишину. Слишком тихо. Будто сам дом замер в ожидании действий. Мужчина обхватывает основание члена и медленно скользит вверх. От Бледного мужчины всегда веяло зябким холодом, жара ему была только в радость - домовладелец это чувствовал, даже когда их разделяла дверь. Наверняка и пальцы были ледяными, весь изнутри как дрожащая собака на холоде, задаваясь вопросом, как только она не покрылась инеем. Он сжал член сильнее и хрипло издал тихий стон, зажмурился, потираясь носом о подушку, когда кровать лишь скрипнула, снова давая ему погрузиться в себя. Представить картину, что вместо его руки обхватывают те длинные, ледяные пальцы, и каким был бы виден контраст с бледной кожей. Он приподнимает бедра, сжимая член крепче, но большой палец надавливает на уретру. Теперь вместо сухих ритмичных звуков слышатся чуть влажные с каждым движением. О, боги. Это было постыдно, так давно он не ощущал это, разрядку, что требовало тело. Движение искушало больше, чем самый сладкий нектар, язык трётся о нёбо, а в голове продолжала рисоваться картина, будто фантомные прикосновения наяву. А тихий, вкрадчивый чужой голос так и шептал: "Я помогу справиться, впуская меня, ты забудешь обо всём, помня только об этих ощущениях". Кажется, Бледный с удовольствием провёл бы таким же холодным языком по щеке, размазывая слюну, и тихий, скрипучий, как старая дверь, смех раздался бы прямо над ухом. Он почти хочет взвыть, откинуть голову, зарыться в одеяло и подушку, лишь бы сбежать от этого шёпота, но это было лишь в его голове, в его больном сознании, что так реалистично толкало в пучину. Волны оргазма начинали биться о берега, смывая все преграды, все рамки. Лишь бы побыстрее окунуться в это море. Он бы точно не смотрел, он бы ощущал пристальный взгляд на том, что твориться внизу, продолжая шептать разные бредовые предложения, от которых хотелось выгибаться сильнее, обещая многое: что домовушка не переживет от избытка чувств, медленная и сладкая пытка. Кровать заскрипела громче и чаще, когда рука ускорила движение. Он часто-часто задышал и прикусил край наволочки до скрипа ткани на белоснежных зубах. Уже совсем скоро... И он кончил, окунаясь в пучину оргазма, когда фантомный язык коснулся его пульса на шее. Под веками он собирал бесконечные звёзды, пальцы дрожали, будучи полностью испачканы, а сперма медленно остывала на его животе, как-то удачно не запачкав свитер. Приоткрывая глаза, он сглотнул, смотря на беспорядок внизу. Он... сумасшедший. Выдыхая сквозь стиснутые зубы, он прикрыл чистой рукой лицо, мокрое и красное после оргазма. Сладкая истома накрывала, как тёплое одеяло в холодную зиму. В входную дверь стучат ровно три раза медленно и с идеальным интервалом.