***
17 октября 2025 г., 11:08
Я никогда не любил такие вечера. Свет слишком яркий, улыбки — отрепетированные, и даже когда кто-то говорит «рад видеть», все знают, что это просто вежливость перед камерами. Но сегодня всё иначе. Всё это — мой фильм, моя первая режиссёрская работа, и каждый шаг по ковру будто звенит в голове как напоминание: теперь уже не отвертишься.
У Сон стоит рядом — как всегда спокойный и уверенный. Он умеет держаться, даже если внутри всё горит. Я всегда это чувствовал: по тому, как напрягаются у него пальцы, когда рядом вспышки, и как он чуть сильнее выдыхает перед тем, как улыбнуться. Мы вдвоём, как обычно: один подхватывает фразу другого, кивает, когда нужно, — и этого хватает, чтобы публика поверила в дружбу, в лёгкость, во всё то, что мы показываем. Порой выходит даже больше, чем хотелось бы.
С годами стало проще демонстрировать эту безмятежность перед камерами. А в начале… в начале наших отношений было непросто держать себя в руках и играть чистую дружбу. Молодость — что тут скажешь. Хотя и сейчас не всё бывает гладко. Но об этом как-нибудь в другой раз. Вернёмся к настоящему.
Фотоколл. Всё по расписанию: вспышки, публика, крики фотографов. Я делаю шаг, У Сон идёт следом — мы позируем, говорим несколько коротких слов.
И вдруг — он.
Ли Бён Хон появляется так, как это умеет только он. Без предупреждений, без звонков. Просто входит — и воздух будто меняет плотность. Люди вокруг замедляются, головы поворачиваются, потом поднимается ещё больший гул. Кто-то выкрикивает его имя.
А я… меня просто накрывает волной внезапного счастья.
Он улыбается — в очках, в обычной светлой рубашке и брюках, без всего этого показного лоска красных дорожек. Приветствует фанатов, кивает репортёрам, потом — в нашу сторону. Конечно, все фотографы ждут, чтобы сделать кадры нас троих.
Я не вижу У Сона — он стоит чуть позади, — но, кажется, совсем забываю, как дышать. Наверное, выгляжу ужасно глупо: слишком широко улыбаюсь, но мне всё равно.
А он идёт прямо ко мне. Словно У Сона и нет рядом.
Когда Бён Хон подходит ближе, я понимаю, что за всё это время так и не успел выдохнуть.
Он протягивает мне руку. Я улыбаюсь так широко, что сводит скулы. Обнимаю его — машинально, коротко, потому что У Сон уже протягивает ладонь. И вот мы втроём оказываемся на одном пятачке перед камерами. Света стало вдвое больше.
Бён Хон встаёт между нами — а как иначе? Его рука ложится мне на поясницу. Жест почти автоматический, просто чтобы разместиться. Сначала — движение в воздухе, потом тепло через ткань пиджака. Медленное, спокойное — будто никуда не торопится. Он не просто положил руку, а провёл ею по боку, чуть ниже, чем стоило бы. Слишком естественно, чтобы показалось случайным.
Мы с У Соном почти хором спрашиваем у нашего гостя, как дела. Он улыбается, отвечает коротко — скорее жестом, чем словами. Вокруг вспышки, гул, кто-то выкрикивает имена, но мы уже не слышим.
Через пару секунд я наклоняюсь чуть ближе и шепчу:
— Опять ты в центре.
— А как иначе, я же самый красивый, — отвечает он, даже не меняя выражения лица.
У Сон рядом смеётся — быстро, открыто, чуть сгибается, глядя на Бён Хона. Фотографы только усиливают стрельбу вспышек, будто пытаются поймать этот миг целиком. А я ловлю себя на том, что всё ещё улыбаюсь, как идиот. И совсем не из-за камер.
Пару кадров — и вот он уже убирает руку, скользнув по спине. От этого движения по телу пробегает рой мурашек. А отпускать его совсем не хочется.
Ну и когда я перестану так на него реагировать?
Мы редко видимся. Чаще пересекаемся на мероприятиях — вот так, ненадолго, или на after party. Но грядущий второй сезон «Игры в кальмара» наконец-то даёт надежду на более плотный общий график.
В первом сезоне у нас была всего одна общая сцена, но она оказалась настолько эмоциональной, что теперь… да, теперь я таю перед ним, как мальчишка. А он, кажется, даже не догадывается, что поселился в моих мыслях совсем не так, как хотелось бы. Мы ведь друзья.
По крайней мере, он так думает. А я, похоже, безнадёжно отстаю от сценария.
Опять отвлекаюсь. Что ж.
Когда он делает шаг в сторону, я говорю первое, что приходит в голову:
— Останешься?
Голос тонет в шуме, но он, кажется, всё-таки слышит. Замедляет шаг, коротко — почти незаметно — кивает.
И всё.
У Сон рядом улыбается и смеётся, будто ничего не замечает. Но я чувствую, как его пальцы касаются моего локтя чуть сильнее, чем нужно. Как будто напоминают: я тоже здесь. Я отвечаю тем же — лёгким движением плеча. Без слов. Потому что сказать всё равно нечего. Волна эндорфинов прокатывается по телу, оставляя лёгкое покалывание в пальцах.
Мы ещё какое-то время стоим под вспышками — привычно улыбаемся, меняем позы, поворачиваемся то боком, то вполоборота. Всё идёт по инерции: свет, движение, щелчки затворов, короткие команды откуда-то сбоку.
Потом всех начинают уводить внутрь. Поток гостей медленно тянется в холл — туда, где уже не так громко, пахнет вином и новым деревом. Там обычно накрывают лёгкий фуршет, шампанское, несколько столиков, журналисты, знакомые лица.
У Сон идёт рядом, чуть касаясь моего локтя — будто случайно.
— Ты знал, что он придёт? — спрашивает тихо, не глядя.
— Нет, — отвечаю, стараясь не выдать ничего в голосе.
— Странно, — усмехается он. — Обычно ты всё знаешь.
Говорит спокойно, но пальцы снова скользят по моему рукаву — коротко, будто подчёркивают, что вопрос не случайный. Я делаю вид, что не замечаю. Хотя знаю его слишком давно, чтобы не понимать, что он чувствует.
Мы сворачиваем в зал — тёплый свет, приглушённый шум, пары бокалов на высоких стойках. И где-то в конце, возле окна, я замечаю Бён Хона. Он стоит чуть в стороне, говорит с кем-то из организаторов, и кажется, что вокруг него по-прежнему немного светлее, чем в остальном помещении.
У Сон первым ловит мой взгляд.
— Пойдём, убедимся, что твой гость не заскучал, — произносит почти без интонации, но взгляд говорит больше.
— Почему мой? — наигранно возмущаюсь, стараясь не улыбнуться. — Он вообще-то наш общий друг. Пришёл поддержать нас обоих.
— Конечно, — кивает У Сон, улыбаясь. — А то я не видел.
Я фыркаю, не находя, что ответить, и делаю шаг вперёд, чтобы скрыть улыбку. Мы идём через зал — мимо стойки с шампанским, мимо пар, что оживлённо обсуждают премьеру, — и всё ближе к окну, где стоит Бён Хон. Он уже закончил разговор, держит бокал в руке и, кажется, только сейчас замечает нас.
Улыбается. Точно так же, как до этого, в зале.
Отставляет бокал, делает пару шагов навстречу — и снова эта улыбка, из-за которой, кажется, можно забыть всё, чему тебя учили о самообладании.
— Поздравляю, — говорит он, протягивая руку. — Дебют режиссёра и сам в кадре. Это… впечатляет, Джон Джэ.
— Спасибо, — отвечаю, стараясь звучать спокойно, хотя внутри всё кипит. — Ты ведь знаешь, я просто решил рискнуть.
— И ведь вышло чертовски хорошо, — усмехается он.
Хочется обнять его, по-настоящему, без всех этих светских условностей, но я не успеваю даже двинуться. Тепло чужой ладони ложится мне на спину — У Сон, как обычно, вовремя. Его рука скользит выше, к плечу, будто ненароком.
— Да, — подхватывает он, — режиссёр, актёр, продюсер… Похоже, один человек у нас заменил полиндустрии.
Говорит с улыбкой, дружески, будто шутит, и при этом чуть сильнее сжимает моё плечо.
Бён Хон смотрит на нас обоих и смеётся — легко, по-доброму.
— Вы оба были великолепны. В фильме есть эта… химия. Её не сыграешь.
— Спасибо, — отвечаю я.
Он смотрит прямо, чуть дольше, чем принято. В этом взгляде — тепло, близость, что-то, что не нуждается в словах.
Химию не сыграешь.
Мне ли не знать.
У Сон всё ещё стоит рядом, его рука на моём плече. Мне остаётся только улыбнуться, будто ничего не происходит. Всё ведь как всегда: дружба, шутки, камеры, бокалы с шампанским. Только внутри всё снова гудит — от его голоса, от этого взгляда, от короткого прикосновения, которое я так и не позволил себе вернуть.
Кто-то из продюсеров машет У Сону от стойки.
Он чуть сильнее сжимает моё плечо — крепко, почти как на прощание, и говорит с улыбкой:
— Оставлю вас на минуту.
— Конечно, — выдыхаю я, но он уже уходит, растворяясь в потоке гостей.
Повисает короткая тишина — неловкая, но не неприятная. Мы остаёмся вдвоём. Люди проходят мимо, смех, звон бокалов, шум — а я отчётливо чувствую, как воздух между нами накаляется.
Бён Хон смотрит прямо в глаза, уголки губ чуть дрожат.
— Раньше он не был таким собственником, — говорит спокойно. — Что с ним?
Я пропускаю удар.
— Что ты имеешь в виду?
Он не отвечает, только слегка улыбается — так, будто говорит без слов: да ладно тебе.
Я отвожу взгляд. Сердце неприятно кольнуло, будто кто-то сорвал плёнку с того, что мы привыкли прятать.
— Да брось, — произносит он тихо, легко касаясь моей руки, прежде чем я успеваю что-то сказать. — Всё нормально.
Он улыбается — тепло, без насмешки. И я чувствую, как где-то внутри наконец отпускает.
— Кстати, — говорит он, меняя тему так, будто разговора о личном никогда и не было, — ты ведь уже получил контракт на второй сезон «Игры в кальмара»?
— Да, — коротко киваю, радуясь возможности хоть за что-то зацепиться. — Вчера подписал.
— Прекрасно, — говорит он и снова улыбается, но теперь в его взгляде мелькает что-то ещё. — Значит, увидимся на площадке.
Я уже хочу что-то ответить, но он делает шаг ближе.
— Мне пора, — произносит тихо. Пальцы легко касаются моего локтя. — Плотный день.
Он наклоняется чуть ближе и обнимает. Не спеша, по-дружески, но крепко. От него пахнет чем-то знакомым — тёплым, чуть горьковатым, как осенний воздух после съёмок ночной сцены.
— Вообще-то я надеялся, что ты сам скажешь, — шепчет он у самого уха. — Но так и не дождался.
Я замираю, не успев даже выдохнуть. Он отстраняется, уже почти улыбаясь — как всегда.
— Попрощайся за меня с У Соном.
— Конечно, — отвечаю, но голос звучит хрипло.
Он кивает и уходит — спокойно, привычно, так, будто ничего не произошло. Я стою, глядя ему вслед, и чувствую, как шум зала будто приглушается. Мысли сыпятся одна за другой: его слова, этот взгляд, прикосновение.
Вообще-то я надеялся, что ты сам скажешь.
А впереди — съёмки второго сезона. И теперь я точно знаю, чего жду от этих съёмок больше всего.
