Сквозняки

Из моей каморки слышен звук: то ли скрежет, то ли стон, то ли стук.

      Грань маячит вдалеке. Скосишь глаза влево, и заметишь. Может быть, вправо тоже выйдет. Ещё совсем чуть-чуть, капельку, и карандаш треснет в руке, грифель со свистом вылетит и затеряется в какой-то из дыр в полу. Покатится вниз, в неизвестность. Но, на удивление, сил раздавить его не хватает: крепкий.       Листы сплошь изрисованы, всё в кривых каракулях, выстраивающихся в больной, глухой смех бумаги, она сама рвётся от приступов и издаёт ещё более громкие, более противные слуху звуки. А может, это кто-то её рвёт. Непонятно. Разум не затуманен, он отступает на второй план по воле хозяина. Хозяина ли? Подсознание, как статный высокий мужчина, динамично вышагивает вперёд, опирается на трость ощущений и с чувством превосходства поправляет свой блестящий монокль. В глазах темнеет. Рука двигается неправильно, не так, как должна, дёргается куда-то, а на плечах плотной хваткой сжимаются длинные пальцы. Холодные. Тонкие, будто кости кожей обтянули. Будто надели резину на перо. Будто натянули наволочку на матрас. Дурацкое сравнение.       Дверь издаёт скрип, и плечо отпускают. Глаза снова начинают видеть, рука спокойно лежит на столе. В дверном проёме тихо, будто и нет никого вовсе. Кажется, слух обманула иллюзия, или в дом попросту забрался сквозняк. Сквозняк действительно забрался, но с целью более важной, чем потрепать двери и прошелестеть бумагой на столе. Сквозняк теперь затаился у входа в комнату и ярким, безумным взглядом наблюдает, выжидает момент. Для чего? Для чего-то. Просвистеть между рёбрами, поскрести ногтями о лёгкие, а потом нежно прошептать что-то на ухо и забраться внутрь, поселиться между венами и рвать, рвать, рвать. Рвать бумагу, рвать руки, рвать черепную коробку, как картонку. Бесстыдно угрожать разуму и сознанию. А потом снова тихо перебирать пряди засаленных тёмных волос и снова мерно дышать над головой. Сквозняк – противная вещь.       Теперь скрипит окно. Закрывается совсем, а потом опять открывается. Только чуть-чуть, сверху, чтобы не пропустить в дом сквозняк. Чтобы пропустить лишь свежий прохладный воздух, ещё приятно пахнущий скошенной травой и дождëм. В самом деле, не важно, чем. На лицо прилетает капля. маленькая, но такая ощутимая и приятная. А за каплей прилетают два слова: одно красивое, а второе нет. Одно возвышенное, растворяющееся дымкой где-то в облаках, а второе иссохшееся, будто похороненное давным-давно в бордовом гробу с крестом на крышке.       Теперь скрипит окно. Закрывается совсем и открывается снова. Пропускает воздух, свежий, прохладный, а ещё приятно пахнущий скошенной травой. Или не пахнущий вовсе. Кто знает. Но пропускает два слова: одно... нестерпимо, ужасно. Это другие слова.       Карандаш всë-таки ломается. Деревянная оправа загоняет занозу в палец, а грифель, не сумевший выпасть даже на стол, выглядит так уныло и отчаянно, что хочется собственноручно подкинуть его вверх и даже не смотреть, куда упадёт. Или смотреть, но не трогать более. Или трогать, но не поднимать. Или...       Сердце снова с энтузиазмом отстукивает весёлый марш. Уже не возвращается к той заунывной мелодии, что пело секунду назад. Оно смеётся: «Хо! хо! хо!», гордо потирает усы и важно вскидывает брови с очередным ударом. Оно ещё не знает, что затворено в клетке из рёбер, оно колотится туда-сюда и всё больше набирает темп. А потом, устав, двигается медленнее. Тяжело дышит и оставляет глупые амбиции позади. Совсем отказывается от своего позитива.       Чья-то рука спокойно забирает сломанный карандаш и крутит его какое-то время. Наверное, долгое время – карандаш уже растекся, словно лужа. Ах, или не так, он просто закружился так сильно, что не видно контура. Чужие губы то сжимаются, то разжимаются, делая забавные фигуры. Он говорит? Почему не слышно слов?       На этот раз скрип раздаётся откуда-то из-под половиц. Даже не скрип, а скрежет, будто крысы скребутся. Или кошки на душе. Это грифель карандаша выбирается обратно, наружу. Возвращается к привычному обволакивающему дереву, так приятно сохраняющему тепло, притирается и вновь встаёт на место. Одной проблемой меньше. Теперь можно продолжать монотонно выводить кривые линии на бумаге. Грифель не выпадал.       Странно, но приятно. Смешно. Вся жизнь – смех, как смех бумаги. Противный такой, назойливый, сравнишь с мухой и ни разу не промахнёшься. Мухи сидят на обратной стороне стекла. Жужжат и ждут, когда окно откроется и впустит их внутрь. Заскрипит. Закроется совсем и откроется снова. Создаст маленькую узкую щель, в которую протиснуться могут разве что прохладный воздух и два слова.       Язык прирос к нëбу, хочется раскрыть рот пошире и закричать всеми своими голосовыми связками... Но получается только слегка разомкнуть губы и издать полусипящий-полушипящий звук. Этого хватает, в зубы тут же ударяется ветер, проникает дальше, выворачивает наизнанку альвеолы лёгких, проходится смелым движением по позвоночнику и отпускает, уходя дальше, в пятки. Пальцы на ногах неприятно ноют.       В голове как-то пустеет, уходят и сознание, и подсознание, сердце расширяется и, незаметно для самого себя протискиваясь сквозь рëбра, ловко нацепляет шляпу, в конце ещё и хлопая дверью, а потом ещё раз тихо её прикрывая, чтоб наверняка. Откуда только дверь в рëбрах? Становится совсем одиноко. Сквозняк теряется за пределами комнаты, зарастают дыры в полу, прекращая создавать чернеющие водопады внутри, захлопывается само собой окно, сливается со стеной дверь. Мухи теряются в отчаянии, если умеют, и улетают подальше, к другому, более подходящему дому. Карандаш встаёт в стакан с кистями. Тихо.