Всегда и во всем

Он задыхался. Легкие горели огнем, сердце выскакивало из груди, и не было возможности проснуться, вырваться из этого долгого, смертельного сна. Барклай втянул воздух сквозь зубы, тут же закашлявшись от боли. Все тело дрожало, а вокруг не было ничего — лишь первобытный ужас, сковавший внутренности, дающий в голову так сильно, что слезились глаза. Михаил дернулся, обхватил себя руками, желая только остановить дрожь, вернуть привычный контроль над мыслями, хаотично скакавшими в мозгах, пульсирующими и, в конце концов, сводящимися к одному: — Больно. — Миша? Кто-то тронул его за плечо, и под этим касанием боли будто не стало: разлилось странное тепло, и Барклай замер. Кто бы то ни был, нельзя было показаться таким, сломленным невидимым врагом, слабым, дрожащим... — Просыпайся, — резко приказал чужой голос. По телу прошлись мурашки, Михаил в последний раз глотнул воздух — и открыл глаза. В темноте спальни он не сразу разглядел того, кто лежал перед ним, лихорадочно переводя взгляд из стороны в сторону да пытаясь усмирить дыхание. Теплые руки схватили его за плечи, прижимая к чужой груди, начали гладить его по спине. Барклай прикусил губу, возвращая себе холодный разум. Сон, только и всего. — Что случилось? — прошептал Багратион, чуть отстраняясь, чтобы взглянуть Михаилу в глаза, но тщетно. — Ничего, — ровным голосом, с придыханием ответил Барклай. Призрачные боли давили со всех сторон, затягивая обратно в сон, но Петр держал его крепко. Он только хмыкнул, ни на мгновение не поверив словам, и на пробу дотронулся губами до лба Михаила, чересчур горячего. — Ты кричал... — Я знаю, — оборвал его Барклай, не желая развивать свой позор. — Дурной сон. — О чем? Багратион нашарил его руку, сжал, поднес к губам, покрывая бесчисленными поцелуями. В темноте был заметен блестящий взгляд его глаз, направленный только на него, на Михаила. Барклай хотел ответить, но лишь выдохнул, принимаясь дышать через рот. Петр оторвался от его руки, переходя на лицо, касаясь везде мягко, ненастойчиво, прогоняя страх. — Хватит демонстрировать мне свое немецкое упрямство, — проговорил Багратион ему прямо в ухо и тут же поцеловал мочку, извиняясь за это. — Я... не знаю, о чем, — сдался Михаил, прижимаясь ближе. — Помню только, что было больно... Будто я умирал. Петр вдруг замер, затем медленно отстранился, сжимая чужую руку почти до побеления. В глазах его теперь не было бывшей нежности, только стальная уверенность, присущая всем полководцам. — Никогда не говори так, слышишь? — произнес он по слогам. — Я не позволю, ни по твоему желанию, ни по желанию судьбы... Барклай улыбнулся, наконец снова обретая возможность нормально дышать. В объятиях Багратиона не было ничего общего с его сном: тепло, приятно. — Я вовсе не желаю умирать, — как простую истину, произнес Михаил. Он хотел было сказать еще что-то, но Петр вдруг прильнул к нему в отчаянном поцелуе, словно ждал этого целую вечность и теперь наслаждался наградой за свое ожидание. — Пожалуй, больше мне ничего не нужно знать, — пробормотал Багратион в промежутках от поцелуев, которые щедро сыпал по всему лицу Барклая, так любимому им. — Ты мог бы сразу сказать мне. — Я спал, — урезонил его Михаил, расплетая их руки, чтобы запустить пальцы в черные, кудрявые волосы. — А после... Мне было страшно. Петр понятливо промычал что-то, заключительно чмокнув Барклая в нос. — Больше не будет.