Всегда и во всем

Метель бушевала снаружи, била в стекла, завывала в печной трубе, нагоняя холод в небольшую комнатку. Старые доски дома скрипели от мороза, пол покрылся тонким инием, и только одинокая свечка, догорающая на столе, не давала миру погрузиться в темноту. Петр хлопнул дверью, силясь закрыть ее поплотнее, но та только треснула, издевательски приоткрываясь обратно. Выругаться было бы лучшим решением, однако Багратион, тяжело выдохнув от злости, сдержался и повернулся. — Ну что? — Отсырели, — уведомил Барклай де Толли, поднимаясь с колен, — и дрова, и спички. Петр все-таки чертыхнулся, похлопал по мундиру в поисках коробка, какой приучила носить с собой жизнь, нашел его — и убедился, что последняя спичка была истречена на свечу. В дверную щель залетел снег, кружась, спускаясь прямо Багратиону за шиворот. — Отвратительная страна, — бросил Петр поморщившись. Он тяжелыми шагами прошел к жалкой скамейке возле стола, уселся на нее и выругался еще раз, обхватывая себя руками. Изо рта вырывалось облачко пара, метель разгулялась сильнее, планируя снести крышу их хлипкому убежищу. Покинутый хозяевами дом даже не думал спасать генералов от суровой к чужакам Финляндии. — Она не так отличается от России, — заметил Михаил с улыбкой. Петр бросил на него быстрый взгляд, смущенно склоняя голову. Все здесь было ему противно, все, кроме компании. — Моя Россия теплая, — пробормотал Багратион. — Там растет виноград, светит солнце и стоят горы. А здесь... — Снежная пустыня, — подсказал Барклай, аккуратно присаживаясь рядом. Он прижался боком к Петру, глядя в заснеженное окно, на метель. — Но твоя Россия — не вся Россия. — Не вся, зато самая дорогая мне. Михаил помолчал, задумчиво скользя глазами по бревнам дома. Багратион положил голову на его плечо. Вместо трепещущего пламени свечи перед глазами были такие далекие теперь горы, приветливое теплое море, города, покрытые зеленью деревьев... — Тебе холодно? — спросил вдруг Барклай, чуть поворачивая голову, чтобы дотронуться губами до чужого лба. — Нет, — пробурчал Петр, подставляясь под ласку. — Из-за этой метели мы заперты здесь вместе со всеми войсками! Мне не холодно, мне обидно. Михаил многозначительно хмыкнул, и голова Багратиона лишилась приятной опоры, а сам Петр недовольно поежился. Барклай снял свой плащ, который носил с собой повсеместно, набросил его на Багратиона. — Моя Россия холоднее твоей. Я привык. — Твоя Россия, — повторил Петр, укутываясь в ткань. — Ты ведь немец! — Шотландец, — поправил Михаил, вновь прижимаясь боком, желая согреть. — Ну шотландец... Мне дела нет. — Совсем? Багратион повернул к нему голову, встречаясь взглядом. Барклай устало улыбался, в слабом свете лицо его казалось мягче. Здесь, рядом с ним, было так спокойно. — Разве что немного, — прошептал в ответ Петр, слегка подался вперед, накрывая своими губами чужие. Поцелуй вышел легким, быстрым: надолго Багратиона не хватило, и он снова уронил голову на плечо Михаила, шмыгая носом. — Ты скучаешь по своей России? — спросил Петр спустя несколько мгновений молчания. — Иногда, — Барклай посерьезнел. — Так, что в груди болит. Но... В конце концов, она всегда со мной. — Как это? — сонно пробормотал Багратион. — Ты — тоже моя Россия. Может даже больше чем та, где я вырос. Петр прикрыл глаза, стремительно краснея. Михаил только что завуалированно признался ему в непроходящей любви или по-умному сравнил со страной? — Ich habe mich nicht richtig ausgedrückt, aber ich denke, du hast mich verstanden. Ich bin glücklich mit dir. Sogar weg von zu Hause, — проговорил вдруг Барклай тихо. Багратион тяжело вздохнул, выпутывая свою руку из плаща, чтобы сжать ладонь Михаила. Свеча наконец потухла, погружая комнату в темноту. Метель за окном больше не свистела, только шуршала, наваливая сугробы. — Я ничерта не разобрал. Переведешь мне завтра, если мы не замерзнем ночью. — Нет уж, — Барклай улегся щекой на макушку Петра, закрывая глаза. — Ты все понял.