Его навеки

Ты и Калеб — вампиры, вот уже третий век скрывающиеся среди людей, прикидываясь братом и сестрой. Зейн — привлекательный молодой доктор, с которым ты познакомилась по приезде в небольшой городок, избранный вами в качестве очередного временного пристанища. Зейн до беспамятства влюбляется в тебя и по воле судьбы совершенно случайно раскрывает вашу с братом тайну. Когда гипноз по какой-то неведомой вам причине не срабатывает, Калеб намеревается расправиться со смертным, однако тот объясняется в глубоких чувствах к тебе и клянётся хранить ваш секрет до конца своих дней. Услышав столь пылкое — дерзкое — признание, Калеб свирепеет пуще прежнего и уже готов прикончить Зейна, но ты встаёшь на его защиту, убеждая брата, что тот слишком видная фигура в городе и его смерть повлечёт за собой переполох, который вам, совсем недавно прибывшим и только-только освоившимся на новом месте, будет совсем некстати. Разгневанный, Калеб, понимая, что ты всё же права, в итоге соглашается пощадить твоего воздыхателя, но с условием пристального наблюдения. Вскоре Зейн также узнаёт, что тебе и брату, помимо крови зверей, необходимо хотя бы раз в месяц пить людскую кровь, чтобы поддерживать в стабильном состоянии ваши жизненные силы. После чего, во время одного из званых вечеров, он поведывает тебе о том, что в последнее время среди местного населения большую популярность в качестве метода лечения и профилактики многих недугов обрело кровопускание; сам Зейн никогда не осуществлял эту манипуляцию, однако его пациенты, наслушавшись хвалебных отзывов от своих друзей на светских приёмах, всё чаще интересуются, может ли он помочь им «освежить» их кровь. — Почему вы рассказываете мне это? — спрашиваешь ты, и в голосе, помимо настороженности, мелькает невольный интерес. — Вам с братом ведь нужна человеческая кровь. Я могу помочь, — произносит доктор со всей серьёзностью. — К кровопусканию прибегают один раз в лунный цикл. Обычно это делают цирюльники, но я мог бы проводить процедуру своим пациентам самостоятельно, а после забирать их кровь и… передавать вам. — Он прочищает горло, поправляя и без того идеально лежащий галстук, а затем продолжает: — Три-четыре человека за вечер — это примерно литр крови. Этого будет достаточно? Ты вальяжно покручиваешь в руке бокал и, наблюдая за искрящимися пузырьками дорогого шампанского, размышляешь. — Вы ведь доктор. Ваше предложение звучит довольно неэтично по отношению к вашим пациентам, — коротко, по-лисьи, усмехнувшись, говоришь ты, глядя на мужчину. — Зачем вам заниматься подобным? Несколько мгновений Зейн молчит, будто собирается с мыслями. А затем с необъятной искренностью отвечает: — Не хочу, чтобы девушка, которая мне дорога, оскверняла себя убийствами… Той же ночью по возвращении домой ты долго обсуждаешь с Калебом необычное предложение Зейна. И в конце-концов сообщаешь доктору, что согласна принять его. Для того, чтобы быть полностью уверенной, что ваша тайна остаётся в сохранности, и чтобы Зейн не прекратил доставать для вас кровь, тебе приходится играть на его чувствах. Ты сразу предупреждаешь его, что союз человека и вампира невозможен и что ты никогда не сможешь быть с ним по-настоящему, однако его любовь к тебе оказывается столь сильной и безусловной, что ему достаточно даже мимолётных встреч в вечернее время суток. Вы вместе посещаете местный театр, ужинаете в ресторанах, прогуливаетесь по парку в безвредном для тебя свете уличных фонарей… И ни на одном из свиданий ты не позволяешь себе лишних знаков внимания. Впрочем, и Зейн, воспитанный настоящим джентльменом, даже не помышляет о том, чтобы просить о большем. Всё, что он разрешает себе, — это, едва касаясь губами шёлковой перчатки, поцеловать твою руку на прощание, когда провожает тебя до дома. Он об этом не догадывается, но ты своим обострённым чутьём явственно ощущаешь, что из окон второго этажа вашего с Калебом особняка на тебя и Зейна направлен пристальный взгляд пылающих рубиново-алым глаз — кажется, ещё немного и он прожжёт фигуру доктора насквозь. Ты даришь ему напоследок обольстительную улыбку, от которой его сердце тут же заходится в бешеном ритме, после чего произносишь вежливое: — Благодарю за чудесный вечер, доктор Зейн. Он, отступив на шаг, чуть склоняет корпус в галантном поклоне и, не в силах скрыть безграничного трепета в голосе, отвечает: — Что вы, это мне следует благодарить вас, мисс. Я несказанно рад, что моя скромная компания пришлась вам по душе. Буду безмерно счастлив увидеть вас снова. И, по обыкновению, он садится в ожидающий его неподалёку от кованых ворот экипаж лишь тогда, когда твой едва различимый в ночной мгле силуэт скрывается за массивными дверями особняка. Влечение Зейна донельзя деликатное и кажется неиссякаемым. Вот только ты слишком давно живёшь среди смертных, чтобы слепо верить в существование столь бескорыстных чувств: рано или поздно даже самая светлая и чистая любовь меркнет, если не подпитывать её должным образом. Поэтому единожды в месяц, когда подходит к концу срок, который вы с братом способны выдержать без людской крови, ты навещаешь Зейна в его фамильном имении после того, как он возвращается от последнего пациента. И вот тогда маска твоей неприступности на время даёт трещину. В такие дни твоему поклоннику дозволено касаться тебя куда более интимно, нежели обычно: он волен подолгу держать тебя за руку, обнимать, гладить по волосам, оставлять невесомые поцелуи на алебастровой коже лба, щёк и тонкой шеи, на точёных плечах и до самых кончиков изящных пальцев. Для тебя, являющейся воплощением истинной тьмы, подобного рода ласки до смешного безвинны и совершенно ничего не стоят, однако для Зейна они словно благословение, дар свыше. Поэтому каждую такую встречу он ждёт с большим нетерпением, точно потерявший голову от первой влюблённости мальчишка… Сегодняшний вечер — один из таких. Вы сидите в роскошной гостиной на обитом бархатом диване. Ты — между его бёдер; Зейн — крепко, но бережно обнимает тебя со спины. Его глубокое горячее дыхание тонет в твоих шелковистых волосах, собранных в элегантную причёску. Он, как и всегда, ведёт себя достаточно сдержанно. Однако даже будь он способен скрыть мелкую дрожь в пальцах, лежащих поверх корсажа твоего платья, и усмирить учащённый сердечный ритм, ты бы всё равно буквально каждой клеточкой своего не поддающегося законам мироздания тела чувствовала исходящий от него жар. Не температуру плоти, а тот, что бушующим пламенем рвётся из самых глубин людского естества. И — какая жестокая досада! — даже в этом необузданном огне не ощущается и капли низменного распутства, которое могло бы хоть немного осквернить душу Зейна. Вместо него — лишь ослепительно яркая, благоговейная страсть, та, с которой люди готовы жертвовать собой ради тех, кого любят. От очередного осознания, что столь благородный человек обречён испытывать подобного рода чувства к жуткой твари, вроде тебя, становится до невыносимого тошно. Резные напольные часы из тёмного дерева, за стеклом которых мерно покачивается длинный маятник, отбивают одиннадцать часов после полудня, и ты аккуратно накрываешь руки Зейна, обвивающие твою талию, своими, что наверняка покажутся ему ледяными. — Мне пора уходить, — говоришь тихо, повернув голову вбок и задевая виском его подбородок. Зейн чуть теснее сжимает тебя в объятиях, словно надеясь, что своей слабой, человеческой, силой сумеет удержать неизбежное. — С вами время пролетает так незаметно, — приятный голос звучит глухо, будто Зейн опасается, что говори он чуть громче, мог бы испортить последнее на сегодня — и на следующий, мучительно долгий, месяц — мгновение вашей близости. — Прошу, останьтесь ещё ненадолго. Ты ощущаешь, как его сердце бьётся прямо за твоими лопатками — быстро, отчаянно, неровно, точно у загнанного зверя, — отчего тебя вмиг охватывает непомерная жалость. — Ты знаешь, что я не могу, — отвечаешь ровно, почти холодно, напоминая, что Зейн не вправе просить о твоей снисходительности. На несколько секунд воцаряется тишина, нарушаемая лишь ходом часов, треском горящих поленьев в камине и тяжёлыми вздохами Зейна. Покорно смирившись с твоей непреклонностью, он решается на последнюю в этот вечер смелость — мягко, нарочно неторопливо оглаживает твою скулу подушечками пальцев, а затем, склонив голову, осторожно целует в лишённую румянца щёку. — Если однажды это изменится, — шепчет он забвенно, — и вы не захотите более никуда торопиться, то я готов ждать этого момента сколько угодно. Пока не истечёт срок, отведённый мне богом… Сказанное им, подобно густому, ядовито-сладкому туману, окутывает сознание, и в тебе пробуждается едва уловимое, странное во всех отношениях чувство, которому ты не в состоянии дать чёткого определения. В отчаянии цепляясь за этот отголосок чего-то далёкого, почти утраченного, ты медленно поворачиваешься к Зейну лицом и встречаешься с ним взглядом. Его каре-зелёные глаза, кажущиеся сейчас бездонными, наполнены чистотой и той самой верой, которую ты давно разучилась считать настоящей. Сама не осознавая, что тобой движет, медленно поднимаешь руку и кончиками пальцев дотрагиваешься до его лица. Тёплая, живая кожа обжигает холодную, будто каменное изваяние, ладонь — контраст до жути ощутимый, словно призван стать напоминанием о том, что вы принадлежите разным мирам. Зейн коротко вздрагивает, но не отстраняется; напротив — чуть сильнее прижимается щекой к твоей руке, с такой нежностью, будто в этом прикосновении заключено всё, ради чего он живёт. Он не сводит с тебя взгляда, замерев в робком ожидании того, что же случится дальше: впервые именно ты даришь ему подобную ласку, а не наоборот. — Зейн… — начинаешь ты, но слова встают вязким комом в горле, а собственный голос кажется чужим. — Ты хороший человек. Слишком хороший, чтобы тратить свои чувства на такое существо, как я. Твоё время чересчур драгоценно, и тебе следует посвятить его чему-то действительно стоящему; кому-то, кто будет тебя достоин. Мужчина едва заметно качает головой, и на его губах появляется тихая, горькая, но всё же светлая улыбка. — Может быть, вы правы, — произносит он вполголоса. — Но я сам решаю, чему посвящать свою жизнь. И раз уж судьба отмерила мне меньше лет, чем вам, тем больше причин прожить их так, как велит сердце. — Ты ведь совсем меня не знаешь, — вновь предпринимаешь попытку достучаться до него, отняв от его лица руку. — Не догадываешься, сколько чудовищных деяний я совершила. Твоя вера в меня безрассудна… — Я прекрасно осознаю вашу природу, — отвечает Зейн с деликатной, но в то же время твёрдой убеждённостью. — Ваш образ жизни соткан из беспроглядного мрака, но для меня это не имеет значения… Однако если же вам претит моё общество, вы не обязаны рассказывать мне обо всех сотворённых зверствах лишь с целью избавиться от моего внимания. Одно ваше решительное слово — и я более никогда не потревожу вас, а вашу тайну унесу с собой в могилу. Внутри тебя сжимается раздражение вперемешку с тоской: ты знаешь, что его слова искренни, и именно это делает их опаснее всего. — Но пока у меня есть возможность, — продолжает он тихо, — я хочу быть рядом с вами. Пусть даже мимолётно, пусть даже лишь в тени. Его ладонь плавно поднимается и тянется к твоей руке — почти нерешительно Зейн гладит нежные фаланги, а затем ласково накрывает их сверху. Молчание тянется между вами, пока огонь в камине перебрасывает золотистые отсветы на его лице, что находится сейчас непозволительно близко. Ты без тени смущения рассматриваешь его — завораживающе глубокие глаза всех оттенков летнего леса, обрамлённые длинными ресницами, выразительные бледные скулы, нос с лёгкой горбинкой, аристократичный изгиб губ, — изучаешь каждую линию с такой внимательностью, будто пытаешься отыскать в его лике ответы на все вопросы бытия. Мужчина не смеет шелохнуться, страшась развеять это хрупкое мгновение; даже дышать старается незаметно и бесшумно. Мир вокруг вас кажется зыбким. Отчаянный стук горячего сердца, яростно рвущегося из тесной клетки рёбер, словно пытается воззвать к тебе — оживить то, что давным-давно мертво. Вот только, на его несчастье, эра всего светлого, что в тебе когда-то было, безвозвратно ушла. Из любопытства ты подаёшься самую малость ближе, пальцы свободной руки, едва касаясь, скользят по его груди, задевая кромку костюмного жилета. Безупречная выдержка Зейна надламывается — ты видишь это как нельзя ясно. Он медленно сглатывает, а после его взор предательски срывается на твои губы. Всего на миг, и тут же возвращается к глазам — но ты, разумеется, всё равно замечаешь. И эта его крошечная, мимолётная слабость — результат твоего инфернального влияния — становится явным сигналом к тому, что тебе точно уже пора. — Доброй ночи, Зейн, — твой шёпот, пусть и лишённый тепла, обжигает его губы, слова врезаются острыми осколками разбитой надежды прямо в сердце. Однако он не смеет винить тебя — напротив, он злится лишь на себя самого, за то, что потерял контроль, позволил желанию пошатнуть выстроенные тобой по понятным причинам границы, которые он принял и поклялся не преступать… Зейн, следуя уже привычному сценарию, провожает тебя до кареты, помогает сесть внутрь и передаёт небольшой саквояж из тёмной кожи. Вы прощаетесь, сдержанно кивнув друг другу, после чего он с невыносимой, щемящей душу тоской наблюдает, как экипаж покидает двор, а следом, уезжая всё дальше и дальше, постепенно растворяется в глубине ночи. Ты возвращаешься домой уже за полночь. Едва за твоей спиной затворяются тяжёлые дубовые двери, в просторную прихожую выходит дворецкий. — С возвращением, мисс. Позвольте помочь вам с сумкой и плащом. — Нет нужды, Лиам, — отказываешься ты с вежливой улыбкой, — я сама справлюсь. На сегодня ты свободен, можешь идти спать. — Как вам будет угодно. — Мужчина совершает почтительный поклон. — Добрых снов, мисс. Проследив, как дворецкий мерным шагом удаляется в крыло, отведённое для прислуги, ты снимаешь верхнюю одежду, перчатки и шляпку, а затем, в сопровождении стука каблуков по паркету, проходишь в самую глубь дома — в уединённую хозяйскую гостиную, — и войдя в комнату, запираешь за собой коридорную дверь на личный ключ. Преследуемая собственной тенью, тянущейся за тобой по стенам, ты ступаешь к широкому круглому столу розового дерева, где уже ждут два пустых невысоких стакана, в которых обыкновенно подают крепкий алкоголь; их толстые стенки завораживающе переливаются в мягком мерцании светильников. Приблизившись, ты опускаешь саквояж на стоящее рядом кресло. Щёлкают металлические застежки — и ты аккуратно достаешь из сумки плотно закупоренный сосуд из горного хрусталя, наполненный тёмной тягучей жидкостью. Ты встряхиваешь содержимое, а после, отточенным движением вынув из горлышка бутыли пробку, разливаешь часть его по бокалам, пристально следя, чтобы ни одна капля не ускользнула мимо. Наполнив их почти до самых краёв, ты возвращаешь на место пробку, а едва хрустальное донышко сосуда касается столешницы, ты ясно ощущаешь в комнате чужое присутствие. — Ты сегодня припозднилась, сестра. Твой «брат», как и обычно, появляется бесшумно, словно сама ночь выпустила его из своих объятий. Ты замираешь: его энергетика заполняет пространство, точно тяжёлое, вязкое марево — одно неосторожное движение или слово и оно ляжет на горло удушающей хваткой. — Лошадь в экипаже заупрямилась, — не оборачиваясь, отзываешься ты со стоической невозмутимостью. В уголках его губ вспыхивает усмешка: холодная, острая, без единого намёка на веселье. Калеб выходит из темноты и приближается к столу, его шаги отскакивают глухим эхом от стен гостиной. — Мы прожили два с половиной века, — напоминает он, ступая ближе, — но ты так и не научилась лгать мне. — Он останавливается прямо за твоей спиной, за чем наклоняется, опершись ладонью о столешницу, и его холодное дыхание касается твоего уха: — Скажи, как много ты позволила своему ухажёру в этот раз? Непоколебимая, ты медленно прокручиваешь стакан в пальцах, лениво наблюдая за волнующимся внутри багровым вином крови. — Не больше, чем в прошлые визиты. Калеб, терзаемый голубым пламенем неприкрытого недовольства, запрокидывает голову, выдыхая раздражение почти устало. — О, неужели? — Он втягивает носом воздух, будто зверь, улавливающий чужой след. Его брови сгущаются к переносице, губы кривятся от отвращения. — Тебя насквозь пропитал его мерзкий запах. Это чертовски раздражает. — Мы ведь договорились, — в твоём голосе нет ни тени оправдания. Каждое слово звучит уверенно; сдержанно, но в то же время колко. — Он нужен нам. — Верно… — тянет Калеб обманчиво ласково, но в этой напускной мягкости отчётливо слышатся грузные ноты гнева. — Если бы он не оказывал нам весьма ценную услугу, я бы уже давно с превеликим удовольствием перегрыз ему глотку. Некоторое время вы оба молчите, и ты буквально кожей чувствуешь, как воздух в комнате сгущается от его подавленной ярости: воцарившееся безмолвие кажется лишь затишьем перед бурей. Калеб по-прежнему стоит позади тебя почти вплотную, и тень от его высокой фигуры накрывает тебя целиком. Его широкая ладонь проскальзывает по отполированной столешнице к твоим пальцам, обвивающим бокал, движется выше вдоль рукава платья и смыкается на точёном плече. — И всё же мне начинает казаться, что ты чересчур увлеклась его вниманием, — звучит обвинительным приговором, облачённым в опасную беспристрастность. Взгляд, где кипит расплавленная киноварь, жадно очерчивает твой изящный силуэт, будто он пытается отыскать реакцию на свои слова прямо в твоей осанке, в незаметном движении плеч на вдохах, в хватке тонких фаланг на стеклянных гранях. Калеб чуть склоняет голову набок, отчего несколько прядей прежде аккуратно уложенных волос цвета горького шоколада опадают на бледный лоб — будто даже его безупречный облик, коим он блистает в свете, вслед за терпением медленно распадается на куски, точно размокшая маска из папье-маше. Ты, с завидным упрямством игнорируя исходящую от Калеба зловещую ауру, — это смертных она может с лёгкостью вогнать в панический ужас, заставив проглотить язык, но только не тебя, — берёшь со стола второй стакан и поворачиваешься к нему лицом, вынуждая его убрать с твоего плеча руку. Ваши взгляды встречаются. В его глазах плещется смесь жгучей ревности и затаённой обиды — то хищное выражение, которое ты слишком хорошо знаешь: именно оно всегда предвещало, что Калеб близок к тому, чтобы потерять самообладание. Не говоря ни слова, ты протягиваешь ему бокал: не то в качестве примирительного жеста, не то как демонстрацию эмоционального превосходства. Не отрывая горящего взора от твоего лица, он мимолётно ведёт бровью, но всё-таки принимает из твоих рук сосуд, нарочно задерживая свои пальцы поверх твоих. — Ка-алеб… — ты почти мурлычешь, растягивая имя; подушечки изящных пальчиков оглаживают гладкую кайму стакана, что остался у тебя. — Зейн лишь очередной наивный смертный, решивший, что нашёл любовь всей жизни. Рано или поздно его наваждение пройдёт, как это всегда случается у людей. — Ты делаешь размеренный глоток, смотря Калебу прямо в глаза. Густая жидкость стекает по горлу, оставляя за собой металлический привкус. На губах, где остались яркие мазки багрянца, рождается тонкая ехидная улыбка. — Так что эта нелепая ревность абсолютно безосновательна. Глупо позволять ей бередить твоё спокойствие. — Что я слышу? — парирует «брат». — Пытаешься уязвить меня? Но позволь напомнить: когда-то именно ты, охваченная этой самой ревностью, теряла над собой контроль. Твоя прежняя весёлость вмиг подёргивается мрачной пеленой — ты сжимаешь челюсти и чувствуешь, как на белоснежных зубах скрипит поражение. Явно довольный твоей реакцией, Калеб тоже отпивает из бокала, и видно, как он наслаждается каждым глотком, смакует терпкий вкус на языке — не столько крови, сколько собственного триумфа. А после, развернувшись, он присаживается на край стола. — Помнишь, например, что случилось сто двадцать семь лет назад на балу у графа с той очаровательной юной леди, которая весь вечер флиртовала со мной, а во время уединённой прогулки в саду весьма однозначно намекала, что не прочь отдать мне собственную честь? Пришлось тогда здорово повозиться, чтобы легенда о том, что её задрал хозяйский охотничий пёс, неожиданно сорвавшийся с цепи, была убедительной, — слова льются с губ как капли чёрной смолы: тяжёлые, липкие, несмываемые. — Или вспомни, что шестьдесят четыре года назад сталось с горничной, служившей в особняке, где мы на тот момент жили. Она так усердно обхаживала меня, а в итоге и вовсе попыталась посреди ночи пробраться в мою спальню в одном лишь исподнем. Однако ей страшно не повезло встретить там тебя… — его чарующий голос полнится мстительной усладой, пока он с нескрываемым удовольствием прижимает тебя к стене, увешанной картинами прошлого. Но ты не позволяешь себе дрогнуть. Напротив, не удостоив Калеба даже взгляда, уверенно опрокидываешь стакан над своими губами и в несколько жадных глотков практически опустошаешь его. Ломкая томительная слабость, скопившаяся в течение чертовски долгого в ожидании возможности отведать наконец людской крови дня, отступает: её смывает мощная волна необъятной силы, что стремительно напитывает каждую клеточку тела, обостряя все чувства.  — Я отлично помню каждую из них. — Ты неторопливо облизываешь губы, собирая последние алые капли, ставишь бокал на стол и наконец поворачиваешь голову к Калебу. Твой взор неспешно очерчивает безупречное лицо, спускается по статной фигуре, облачённой в изысканный, сидящий до невозможного идеально, костюм нынешней эпохи, что выгодно подчёркивает все достоинства и непременно мог бы скрывать недостатки… если бы те были. Мерзавец, как и всегда, выглядит дьявольски соблазнительно и прекрасно осведомлён об этом. Молодость Калеба застыла, когда ему едва минуло двадцать пять — к тому моменту он уже возмужал, его тело стало сильным и крепким благодаря службе в армии, но лица ещё не успела коснуться нежеланная зрелость, которая стала бы началом старения, — оттого в его внешности невозможно было отыскать ни единого изъяна. Не удивительно, что несчётное число девушек, от знатных дам до безродных служанок, теряли рассудок, а вместе с ним и всякие приличия, от его пленительной красоты. И за слишком наглые попытки добиться от него особого расположения многие из них поплатились. Калеб упомянул лишь двух, но вы оба прекрасно знаете, что их было куда больше… — Но разве это не льстило тебе, братец? — уголки твоего рта расползаются в едкой улыбке. Ты подаёшься немного ближе, и дистанция между вами практически исчезает. — Разве не приятно было осознавать, что ты принадлежишь только мне? — Твоя ухмылка становится острее, точно изогнутое лезвие ритуального кинжала, а в глазах, сменивших цвет с бурого до насыщенного гранатового под воздействием того, что в тебе пробудила человеческая кровь, вспыхивает пламя вызова. — Или ты осмелишься утверждать, что мои… маленькие жертвы не тешили твоё самолюбие? Несколько мгновений Калеб молчит — все твои вопросы остаются риторическими. Однако ответы совершенно не требуются: они тебе и так давно известны. С его губ срывается низкий смешок, и он наконец заговаривает: — Теперь я узнаю тебя. — Он склоняет голову чуть набок, любуясь твоим лицом с самым пристальным вниманием, от которого у любого смертного по коже побежали бы мурашки. — Вот она — моя настоящая сестрёнка. Не та, что играет в благородную недотрогу, не та, что прячет истинную натуру за слащавыми улыбками и напускной сдержанностью… а та, что способна без тени сомнения утопить мир в крови ради того, что считает своим. Всё ещё держа в руке наполовину полный стакан, Калеб отстраняется от стола и делает шаг к тебе. Фаланги свободной руки иллюзорно нежно дотрагиваются до твоей щеки, оглаживают скулу и линию челюсти, большой палец задевает аппетитные губы. Пронзая тебя взглядом хищника, готовящегося наброситься на добычу, он щедро отпивает из бокала и отставляет его к твоему, однако проглатывает лишь часть жидкости. Его ладонь ложится на твою шею, и ты смело вскидываешь подбородок. Внутри тебя всё пылает, но отнюдь не от волнения или страха — от того сладостного азарта, что всегда сопровождал ваши столкновения. Воздух от его близости становится плотным, словно перед грозой; атмосфера пропитана напряжением — предвкушением, — из-за которого становится трудно даже вздохнуть. Один удар сердца и Калеб рывком притягивает твоё лицо к своему, стирая остатки и без того мнимой дистанции между вами. Его губы сталкиваются с твоими в поцелуе, в котором нет ни осторожности, ни попытки примирения — лишь власть, голод и вечная, безысходная привязанность, что приковала вас друг к другу очень и очень давно. Его пальцы надавливают на твой подбородок, заставляя приоткрыть губы, и ты чувствуешь, как из его рта в твой проливается чужая кровь — обволакивает вкусом язык, заполняя ротовую полость, и встаёт у глубины глотки, пока Калеб продолжает вжиматься в тебя настойчивым поцелуем. И отстраняется, чтобы наконец позволить тебе сглотнуть, лишь в тот момент, когда от избытка кровь, собравшись в уголке твоих губ, срывается с них тягучей каплей. Она стекает по шее, оставляя за собой насыщенный след вдоль гортани, огибает острую ключицу и тонет в сливовом брокате платья.  Твоё дыхание тяжелеет, грудная клетка вздымается на глубоких вдохах. Калеб, наблюдая за этим с невероятным удовольствием, касается кровяного подтёка, ведёт по нему подушечками пальцев и дотрагивается до тёмного пятнышка на ткани. — Такое красивое платье… — произносит он, поглаживая окантовку. — Жаль, что придётся сжечь его дотла, — его голос снижается до хриплого рыка: отвратительный запах другого мужчины, въевшийся в твой наряд, терзает обострённое обоняние, но ещё сильнее — задетую гордость. Калеб склоняет голову, и его недовольный шёпот ложится на твою шею: — Это ведь был мой подарок. Нарочно надела на встречу с Зейном, чтобы позлить меня? Ты прикусываешь нижнюю губу и ухмыляешься — дерзко, провоцирующе. — Может быть. Твои слова становятся искрой, брошенной в скопище сухих ветвей, — остатки его самоконтроля вспыхивают и в считанные мгновения обращаются в пепел. Калеб хватается за декольте платья и одним движением, с рассекающим воздух треском, разрывает лиф на две части, а после резко стаскивает то, что от него осталось, с твоих плеч. От скорости его движений у тебя перехватывает дыхание; ты не успеваешь даже моргнуть — взявшись за ткань на талии, он тянет пышную юбку к щиколоткам. Ты едва успеваешь переступить через шуршащий ворох остатков твоего наряда, как Калеб с остервенением отбрасывает его в противоположный конец комнаты. — Так-то лучше, — удовлетворённо заключает он. А после, по-прежнему оставаясь перед тобой на коленях, припадает к твоим ногам. Его щека прижимается к твоей коже, укрытой невесомым муслиновым бельём, сильные руки обнимают бёдра. Твои губы расплываются в полной довольства улыбке, а ладони опускаются на его голову, вплетаясь в гладкие волосы. Калеб забвенно трётся о твоё бедро лицом, задевая кончиком носа подвязки на чулке, и его протяжные выдохи на грани того, чтобы превратиться в глухие полустоны. Он поднимает на тебя глаза, и в них, переливающихся багряным заревом, отражено безграничное обожание, тесно сплетённое с неукротимым первобытным вожделением. Спустя несколько мгновений Калеб встаёт с колен, не спуская с тебя взгляда, и это движение кажется тебе опасно медленным. Каждая секунда натянута, будто тонкая струна, готовая лопнуть. Воздух между вами дрожит от затаённой страсти, отчаянно рвущейся наружу, и ты почти чувствуешь, как она пробегает по коже жгучими импульсами.   Он нависает над тобой, отчего твои бёдра вжимаются в круглую столешницу, но ты даже не думаешь отстраняться. Наоборот, намеренно льнёшь вперёд, сокращая и так призрачное расстояние. Его дыхание касается твоего лица, и ты ощущаешь опьяняющий шлейф из горьковато-приторного запаха крови, аромата элитного парфюма с нотами яблочного бренди, корицы и дубового мха и чего-то неуловимого, тёмного, присущего только ему. Его руки обвивают тебя — длинные фаланги цепляют шнуровку корсета, развязывают с мучительной неспешностью, пока он играючи ластится щекой о твой висок. Ты уже готова начать скулить от нетерпения, когда последний узел наконец распускается в умелых пальцах Калеба; после чего он, едва прилагая усилие, расширяет вшитые в жаккард пластины из китового уса и стали и освобождает тебя от надоедливого предмета гардероба — тот с глухим стуком падает на пол где-то возле твоего платья. — Эти штуки невыносимы, — выдыхаешь ты с невероятным облегчением, разминая мышцы у рёбер. — Неужели мода на них так и не пройдёт? Калеб проводит ладонью по твоей спине, там, где тугой льняной шнур, впивавшийся в кожу, оставил продолговатые вмятинки на тонкой ткани сорочки. — Пройдёт, — произносит он гипнотически безмятежно. — Когда смертным девушкам надоест мучить себя ради чужих взглядов. — То есть, никогда, — фыркаешь ты. Калеб тихо посмеивается. Его бархатный голос напоминает приятную вибрацию, и твой покой окончательно тонет в этом пленительном звуке. Ты упираешься ладонями в лакированную поверхность стола, слегка откидываясь корпусом назад. И этот безмолвный, но весьма откровенный намёк моментально считывается Калебом. Однако он не намерен спешить — пока нет, — желая ещё немного подразнить тебя. С поразительным упорством сдерживая желание наброситься на тебя прямо сейчас, он почти неощутимо оглаживает линию твоих ключиц, а после неторопливо спускается ниже — к твоей груди. Подушечки пальцев дотрагиваются до мягких вершинок сосков, легко различимых под полупрозрачным муслином. Он сжимает их меж фаланг, поглаживает, выписывает вокруг них круги, с огромным упоением наблюдая, как те постепенно твердеют. Ты выгибаешься в спине, подаваясь навстречу его издевательским ласкам, и роняешь первые непристойные всхлипы. Эти прелестные звуки кружат ему голову сильнее самого высокоградусного спиртного, сильнее человеческой крови, испитой прямо из пульсирующей артерии, — его терпение стремительно иссякает. Твоя сорочка уже едва ли способна что-либо скрыть, но Калебу этого мало — он наклоняется и, сжимая одну грудь в руке, припадает ртом к другой. Ткань в том месте быстро становится мокрой от его слюны, совершенно не оставляя места воображению. Ты цепляешься за его широкие плечи, впиваясь в них ноготками сквозь накрахмаленную рубашку, пока он продолжает настойчиво посасывать твою грудь, вылизывая и покусывая жемчужинки сосков, — бурлящее внутри возбуждение затуманивает твой разум. Оторвавшись от тебя с звучным причмокиванием, Калеб выпрямляется и с наслаждением оглядывает плоды своих «трудов». А затем, устроив ладони поверх твоих лопаток, резко притягивает к себе и обрушивает на тебя поцелуй — глубокий, неистовый. Ты отвечаешь с тем же пылом. Ваши языки сплетаются в беспорядочных распутных ласках, сталкиваясь столь рьяно, будто вы хотите поглотить друг друга. Охваченный пьянящим восторгом, Калеб обнажает клыки — продолжая жадно сминать твои губы, он прикусывает нижнюю, с лёгкостью пронзая нежную плоть, словно налившийся спелостью плод, и та понемногу сочится кровью, точно сладким соком. Ты раздражённо шипишь, но не от боли — подобные повреждения для тебя пустяк, — а от его вопиющей наглости. Однако Калеб в ответ лишь расплывается в самодовольной улыбке. — Никакая кровь смертных даже близко не сравнится с твоей… — произносит он хищно прямо тебе в губы. Его язык упоенно оглаживает их, успевая собрать багровые капельки прежде, чем ускоренная регенерация восстановит место укуса. Калеб проглатывает их и чувствует, как его переполняет неописуемое блаженство. Впившись пальцами в твою талию, он резко разворачивает тебя. Его руки обхватывают со спины, прижимая к крепкому торсу, и ты явственно ощущаешь, как его возбуждение вдавливается в твой крестец. В памяти отрывистыми мазками вырисовывается картина того, как всего пару часов назад Зейн держал тебя в своих объятиях, сидя позади на диване. И ты понимаешь, что контраст колоссальный: в прикосновениях Калеба нет места ни робости, ни натянутой бережности; ему не требуется играть в джентльмена, ведь он точно знает, что ты полностью разделяешь его низменные желания. И каждое твоё беззастенчивое движение, каждый отклик твоего тела на его действия становится ярким свидетельством этому. Твоя ладонь на ощупь находит его шею, и ты запрокидываешь голову ему на грудь, бесстыдно потираясь ягодицами о пах, пока руки Калеба по-хозяйски очерчивают твои изгибы. Он не в силах медлить — длинные пальцы пробираются под твоё нижнее бельё и уверенно касаются лона. С твоих уст срывается протяжный стон, затем ещё один, стоит Калебу начать ритмично гладить сокровенное место, и ещё… За десятки лет, проведённых бок о бок, ему удалось изучить твоё тело самым тщательным образом, поэтому сейчас он без труда заставляет то трепетать в собственных руках. — Такая влажная, — забвенно тянет он между жаркими поцелуями в шею, чередующиеся с колкими укусами, — такая мягкая… Готов поспорить, твоё тело целый день находилось в предвкушении этого. Даже во время встречи с Зейном… — Калеб продолжает ласкать тебя, точно зная, как следует двигать пальцами, чтобы ты стонала чаще. — Как думаешь, твой милый доктор останется таким же покладистым, если узнает, чем ты занимаешься со своим «братом» сразу после свиданий с ним? — его интонация полнится жестоким злорадством. — Может, мне стоит рассказать ему? Сквозь дурман от растекающегося по телу удовольствия ты вдруг всерьёз задумываешься над его словами. Что, если Зейн узнает о вас? Сомнений нет, это разобьёт ему сердце. Вдребезги. Кадр за кадром ты вспоминаешь мгновения, что вы провели вместе: его полные благоговения взгляды, осторожные касания, трепетные признания… И совершенно неожиданно твои мысли отравленной стрелой пронзает странное осознание: отчего-то тебе до жути не хочется видеть Зейна сломленным. Особенно из-за тебя. — Даже не думай, — насколько можешь твёрдо говоришь ты, глотая собственные стоны, бесконтрольно рвущиеся с губ. И твоя смелая просьба слишком уж напоминает приказ, чтобы Калеб оставил это без внимания. — Похоже, я был прав: ты привязалась к нему, — выдыхает он устало, явно разочарованный. И после рывком прижимает тебя к себе так крепко, что выбивает из лёгких весь воздух. — А впрочем, плевать. Пускай этот жалкий смертный сумел всколыхнуть в тебе нечто, из-за чего ты так за него цепляешься. Но не забывайся, милая, — от грубого, зловещего полушёпота, искрящегося вспыхнувшей с новой силой ревностью, по коже невольно пробегают мурашки. Твоя былая уверенность тает, точно кристаллики сахара в горячем чае. — Ты ведь прекрасно знаешь, что ни он, ни кто-либо другой — никто кроме меня не способен дать тебе того, в чём ты действительно нуждаешься.  И словно в подтверждение своих слов Калеб перестаёт массировать твои нежные складки и резко вводит в тебя сразу два пальца. Он погружает их в сочащееся влагой лоно по самые костяшки, сгибает внутри, с безупречной точностью надавливает на самые чувствительные места, выбивая из тебя всё более разнузданные звуки, вынуждая буквально извиваться в цепкой хватке от желания насадиться на его фаланги ещё глубже. То, как с ним ты теряешь всякое благочестие, навязанное людским обществом и их мнимыми нормами морали, которые они так свято чтят лишь для того, чтобы с превеликим удовольствием нарушать их, едва представится возможность, — поистине услада для глаз. Твоё тело слишком быстро становится предательски податливым — ты уже едва ли имеешь власть над ним, павшим пред головокружительными ощущениями. — Можешь сколько угодно развлекать себя общением со своим благородным дружком, упиваться тем, как он боготворит тебя… — голос Калеба перестаёт быть похожим на человеческий, больше напоминая глухое рычание. — Но тебе никогда не будет этого достаточно. В конечном счёте ты всё равно приползёшь обратно ко мне. Даже если для этого мне придётся собственными руками придушить его. Нет. Каждого, кто попытается отнять тебя у меня. Оставив очередную тёмную метку на твоей шее, исполненный необъятной досадой от того, что все они пропадают за считанные секунды из-за молниеносной регенерации, он вынимает из тебя пальцы с пошлым хлюпаньем, подносит ко рту и медленно слизывает с них нектар твой похоти — результат очередного проигрыша греху, — и как бы ты ни пыталась воспротивиться, цепляясь за отголоски собственной гордости, задетой его последними словами, это зрелище возбуждает тебя лишь сильнее. Его губы искривляются ядовитой ухмылкой, когда Калеб замечает твою реакцию. Всё ещё крепко удерживая, он подаётся вперёд, побуждая тебя сделать шаг к столу. А когда его край впивается в твои бёдра, он решительно надавливает ладонью тебе на спину, и твои грудь и живот оказываются прижатыми к столешнице.  Ты не произносишь ни звука — отчего отчётливо слышишь бой собственного сердца, лихорадочно гоняющего отравленную вампирскую кровь по паутине вен, — пока твоё исподнее во власти цепких пальцев скользит вниз по бёдрам. Затем из-за спины доносится тихий шорох высвобождающихся из петель брючных пуговиц — звук, знакомый тебе до неприличия хорошо. Тебе отлично известно, что произойдёт в следующее мгновение. Однако ты всё равно не можешь сдержать громкого стона, когда давно уже твёрдый, словно вытесанный из мрамора, член Калеба погружается в тебя на всю длину. Ухватив тебя за таз, он берёт яростный, жёсткий темп — буквально вталкивается в тебя, отчего его пах бьётся о твои округлые ягодицы с гулкими шлепками, а налитая возбуждением плоть достигает самых глубоких участков твоего естества, позволяя ощутить каждый дюйм, каждую выпуклую венку. Массивный, казалось бы, стол из благородных пород дерева потряхивает от его напора, бокалы с остатками крови, побрякивая, слегка подпрыгивают на столешнице в такт остервенелым толчкам.  Убранство комнаты начинает плыть перед глазами, ощущение времени искажается — ты не в состоянии понять, как долго Калеб продолжает вбиваться в твоё тело, заставляя его, словно сделанное из воска, плавиться от избытка ощущений. Ты чувствуешь, что уже на грани, однако твой названный брат намеренно игнорирует самое жадное до ласки местечко, так как прекрасно знает, что одно его умелое прикосновение — и ты достигнешь пика. «Не так быстро, дорогая». — К-Калеб… — твой прежде звонкий голосок похрипывает от продолжительных стонов и беспорядочных томных вздохов. — Пожалуйста… — Уже умоляешь меня? — низкий смешок мешается с распутной мелодией столкновения ваших тел. — Куда же подевалась твоя былая дерзость? Он нависает над тобой, вдавливая в гладкую поверхность, и подхватывает одной рукой под упругую грудь. Сжимает её, дразнит пальцами твёрдый сосок, и ты почти хнычешь от слишком яркой стимуляции. Стол под вами жалобно скрипит, один из стаканов, достигнув края, срывается с него и громким звоном разбивается о дорогой паркет. Вдоволь наигравшись с твоей грудью, Калеб перемещает ладонь на тонкую шею, фаланги смыкаются на ней, будто тугой ошейник. Тяжёлое дыхание касается твоего уха. — Скажи, кому ты принадлежишь, — велит он, и его тембр чётко даёт понять, что неверный ответ или попытка уйти от него повлечёт за собой неминуемое наказание. — Тебе, — сдавленно сипишь ты в ответ. — Громче, — приказ — грозное эхо раскатистого грома — сопровождается грубым толчком. — Нгх… Тебе! — восклицаешь из последних сил. — Только тебе, Калеб. Удовлетворённый, Калеб отпускает твою шею. Его ладони неожиданно нежно скользят вдоль твоего позвоночника и останавливаются на талии. Он неотрывно любуется сплетением ваших тел, не желая упускать ни единой детали, — как рассыпаются по алебастровым плечам и лопаткам струящиеся волны тёмных локонов, выбившихся из причёски, как соблазнительно прогибается твоя поясница, когда ты принимаешь его без остатка, как его тяжёлая мошонка совершенно грязным образом шлёпается о твою промежность, — и каждая только сильнее будоражит распалённое сознание. Движения становятся урывистее, из гортани всё чаще выбиваются тягучие стоны: Калеб столь же близок к разрядке, что и ты, но нарочно сдерживает её наступление, чтобы помучить тебя ещё немного. Впрочем, продержаться долго ему всё равно не удастся — и он прекрасно об этом знает. — Хочешь, чтобы я помог тебе, милая? — видя, что ты уже на пределе, ехидно спрашивает Калеб. Его большие пальцы надавливают в ямочки на твоей пояснице, пока он продолжает насаживать тебя, едва стоящую на ногах, на свой ствол. — Да… — ты отвечаешь на рваном, изнеможённом выдохе, чувствуя себя так, будто твоё тело вот-вот распадётся от перевозбуждения, если не дать ему выхода как можно скорее. — Прошу тебя, позволь мне… Калеб ухмыляется с чистым довольством: очередная маленькая победа. А затем наклоняется, и его ладонь — снисходительно — всё же оказывается там, где тебе это необходимо больше всего. Подушечки пальцев усердно массируют нежный комочек нервов — жгучее блаженное напряжение сосредотачивается в нужной точке, и ты почти рычишь от нетерпения. Свободной рукой Калеб сминает твою ягодицу, полумесяцы коротко стриженых ногтей впиваются в мягкую кожу. Ещё один особенно глубокий толчок — и тебя наконец-то пронзает эйфория оргазма. Ты вскрикиваешь; чувствительные стенки пульсируют от долгожданной разрядки, крепко сжимаясь вокруг погружённого в тебя до основания члена, — и это ощущается так чертовски хорошо, что Калеб не выдерживает и отпускает себя, изливаясь следом за тобой. Его густая сперма наполняет тебя, пока ты продолжаешь мелко вздрагивать от накатившей истомы. Поуспокоив сбитое дыхание, Калеб лениво распрямляется, пока ты, не в состоянии даже шелохнуться от силы испытанного экстаза, всё ещё ловишь перед глазами крошечные вспышки, туманящие взор. Его плоть медленно выскальзывает из тебя, и мгновение спустя из лона, вперемешку с твоими собственными соками, медленно вытекает его семя. Ты слышишь короткий шелест приглушённой усмешки, а после чувствуешь, как Калеб собирает сочащуюся из тебя вязкость кончиками пальцев, нарочно делая это без намёка на аккуратность, и неторопливо размазывает ту по набухшим складкам, словно таким образом пытается заклеймить тебя — его излюбленный способ демонстрации единоличных прав на твоё тело.  Отыскав наконец в себе силы, ты осторожно приподнимаешь сперва отяжелевшую голову, затем грудь, опираясь на предплечья. Калеб делает маленький шаг вбок — под широким каблуком начищенной до блеска туфли хрустят осколки разбитого бокала, — а затем наклоняется к тебе и опускает ладонь на обнажённое плечо. — Помни о том, что сказала. Ты — моя, — его голос касается уха и горьким сиропом растекается под кожей. — На сей раз я закрою глаза на твоё неподобающее поведение. Однако впредь постарайся больше не испытывать моего терпения. Иначе мне придётся избавиться от полюбившейся тебе игрушки… Обманчивая мягкость тона совершенно не способна скрыть таящейся в словах холодной, расчётливой угрозы, не оставляющей места сомнению: сегодняшняя поблажка — последняя.