Футбольный матч

      Зачастую Билли приносил провизию прямо на вышку. Рейнджерам, без необходимости, было нежелательно покидать свою территорию. До будки было приличное расстояние. В общем, так было проще.       Но иногда приходилось идти туда самому. Случалось это по разным причинам: то Билли не мог придти, то было просто по пути, то раз в сезон приходилось идти к нему, чтобы продлиться на новый.       Периодически он встречал там других рейнджеров. Коннора – чаще всего, остальных – куда реже. Сперва Хоккинс лишь коротко махал ладонью и улыбался, после начал заводить разговор, потом стал всё чаще задерживать его на улице, чтобы лишний раз поболтать.       Мда. Если уж что и развивалось, то их отношения – так точно.       Джеку ходить на все эти «собрания» не нравилось. Это было муторно, да и Билли, как бы хорошо к нему он не относился, периодически начинал капать на мозги. Тот ещё как умел быть почти что по невинному дотошным, когда это было нужно. Задерживаться Джеку там не нравилось ещё больше – первые попытки Коннора заговорить встретились без особого энтузиазма. И лишь потом он как-то к этому попривык.       Всё же, общаться по радио было привычнее.       Вообще, отношения у них были крайне странные. Коннор не один раз прямо заявлял, что Джек ему нравится – и каждый раз это выходило так по дружески, по ироничному, что Нельсон не понимал, что это должно вообще значить. Казалось, что Коннор пару раз почти что признавался ему в любви – и всё равно умудрялся сделать это так, что понятно было ровным счетом ничего.       Так что Джек просто смирился. Справедливо предположил, что это и есть Коннор – вот такой неоднозначный, загадочный, непонятный и в то же время до приторного простой. Главной проблемой было то, что этот придурок каким-то образом забрался к Джеку в душу. До той степени, что он готов был позволить Хоккинсу признаться себе в любви по настоящему.       В один из дней, когда ему в очередной раз приходится тащиться аж к Билли в будку(и когда он предвкушает, как никогда, скорее оказаться на своей вышке снова), Коннор задерживает его прямо у входа. Джек разрывается между тем, чтоб убежать, пока есть возможность, и влиться в разговор.       — Будешь продлеваться на следующий сезон? — Коннор не останавливается: идёт с Джеком нога в ногу. Нельсон задумчиво хмыкает.       До следующего сезона осталось всего пару недель. По хорошему нужно либо подписываться на это сейчас, либо брать отпуск. А Джек уже больше года работает беспрерывно. Как вообще люди, блин, выглядят?..       — Не знаю, — пожимает плечами, — наверное, нет.       — Я, думаю, тоже, — Коннор необъяснимо тяжело вздыхает, — давно не бывал в людях. Тяжело уезжать, но, надеюсь, в следующем сезоне будет для меня местечко.       Джек угукает без особого энтузиазма.       — Может, я тоже вернусь сюда, если место будет.       — Ой, ещё как будет, — Коннор отмахивается, — кто ещё на твою вышку полезет, если не ты.       — С чего бы это вдруг?       — Ну как же, — Коннор театрально вздыхает, — а как же призраки? Сектанты? Монстры, ууу бля...       Джек закатывает глаза. Отчего-то об одиннадцатой вышке ходили слухи – которые, судя по содержанию, напридумывали подростки, а молоденькие, новоиспеченные рейнджеры в них охотно верили. Да, в лесу будет свистеть из-за ветра по ночам и узких зазоров между деревьями. Да, где-то будут слышаться крики, потому что тут гуляют лисицы и прочие животные. Да, ночью тут сперва спать стремно, потому что ночи тут темные и холодные. Ну с кем не бывает.       Был даже один забавный слух, правда гулял он недолго – мол, где-то по лесу, рядом с одиннадцатой вышкой, гуляет дух мужчины, убитого сектантами ради жертвоприношения. Правда, это был Джек, навернувшийся с лестницы и стонающий от боли.       Коннор смеялся, как угорелый.       — Раз уж мы оба наконец увидим мир, — Коннор пытается встряхнуть головой, чтоб избавиться от волос в глазах, но ветер снова их взъерошивает, — там футбольный матч намечается. Погнали со мной.       — Это вопрос или утверждение?       — Утверждение, — Джек приподнимает бровь, — нет, вопрос.       — Какой ты переменчивый, — Нельсон негромко, уставше усмехается. Руки еле ощутимо ноют. Интересно, как Билли таскает эти коробки каждую неделю, — ты платишь?       — Я плачу.       — Ну ладно, — Джек пожимает плечами, — почему бы и нет.       — А если бы это было свидание?       Джек аж об собственные мысли спотыкается. Ему хочется сказать «какого хрена?», возразить, возмутиться, может даже потребовать от Коннора, наконец, нормальных, внятных объяснений, но вместо этого из его рта вырывается:       — Футбольный матч? Для свидания? — Джек то-ли морщится, то-ли хмурится, — хреновый из тебя романтик. Ты бы пригласил девушку на футбол?..       — Ну, девушку нет, — Коннор скомканно пожимает плечами, устраивая коробку с провизией в руках поудобнее, — но ты же не девушка. И я тоже.       «Вот именно» – думает Джек. И отвечает снова совсем другое:       — Ну и, — Нельсон выгибает бровь, — ты бы ещё позвал меня грядки полоть и назвал это первой брачной ночью.       — Ну не буду же я тебя звать в ресторанчик или на пикник блядь, — Коннор беззлобно закатывает глаза.       — И почему же?       — Ну... ты же, — Хоккинс теряется, а Джек облегченно выдыхает, видя впереди родную одиннадцатую вышку, — мужик.       — Об этом надо было думать тогда, когда ты звал мужика на свидание, Хоккинс, — Коннор аж включается, смотря на Джека растерянными глазами.       — Да я же не серьёзно! — он отмахивается, — и вообще, ты что, не пошёл бы со мной на свидание?       Почему-то Джеку становится обидно.       — Нет, — он хмурится, ступая на лестницу вышки, — о таком не шутят, придурок.       — Да ладно! Ты обиделся? — Коннор кричит ему в спину, не следует за ним по лестнице и на том спасибо, — ну прости! Джек!       Голос постепенно становится тише, проигрывая высоте двенадцати-метровой вышки, пока совсем не пропадает за наглухо закрытой дверью.       Джеку не обидно, что его не позвали на свидание. Ему, в общем-то, всё равно – ему просто неприятно, что Коннор может так просто и без задней мысли заговорить о таком бреде, а после, стоит Джеку включиться, вкинуть тупое «я пошутил». А Джек потом чувствует себя дураком. Не потому, что хотел, а потому, что верил ему.       Он тяжело выдыхает, опуская коробку на кровать, опускаясь на неё рядом. Глаза слипаются, хочется спать аж до дрожи, но в груди всё ещё ютится неприятная горечь. Как после всех этих необъяснимых выкидонов не то, что понимать, а вообще Коннору верить? Когда он искреннен? Когда он просто пытается оправдаться? Когда он, сука, перестанет ебать Джеку мозги?       Солнце садится за горизонт. Всего пару недель и его здесь не будет. Джек уезжает, уступает место новому рейнджеру и идёт на заслуженный отпуск. Вещи собраны, расходы рассчитаны наперёд.       Коннор понятнее не стал.       Хоккинс должен будет уехать на пару часов раньше. Радио знакомо, привычно трещит – Коннор на связи, всё ещё не отключился.       Джек поднимается с кровати, чтобы заполнить отчёт о погоде, и ни разу не подходит к радио.

***

      В ночь перед отъездом засыпает он, почему-то, неохотно – очень долгое время ворочается, морщиться, чувствует себя ужасно неудобно, словно слон в посудной лавке, безуспешно пытающийся улечься. На утро от недосыпа хочется завыть, особенно когда просыпается он не по своей воле – а потому что кто-то громко и отчаянно долбится ему в дверь уже битый час.       Дверь он открывает резко, практически самому себе дав по носу:       — Коннор! — произносит он громче, чем тот успевает вставить слово. И произносит только потому, что, увидев его физиономию, это единственные слова, которые вертятся в его голове. А его сонный мозг с радостью позволяет языку подхватить каждую мысль, даже не дав себе подумать, — чего ты приперся в такую рань?       — Дай свой номер.       Джек растерянно щурится. Мало того, что этот имбецил приперся в... сколько? Почти пять утра? Так ещё и просит его...       — Что?       — Дай мне свой номер, — Коннор даже и бровью не ведёт, и не менее настойчиво наклоняется чуть ближе: почти что соприкасается с Нельсоном носами, но исключительно потому, что тот не успевает сообразить отстраниться вовремя, — или давай я дам тебе свой. Приедешь в город – позвони мне. Или сразу как связь появится, неважно.       — Чтобы что? — Джек неловко отклоняется чуть назад, хмуря брови. Его мозг даже не столько возмущается отсутствию личного пространства, сколько отсутствию логики.       — Чтобы мы на матч сходили.       Ах. Вот оно что.       — Ты, придурок, — он беззлобно выдыхает, на что Коннор, практически как ребёнок, обиженно хмурит брови, — разве ты не мог попросить мой номер телефона у Билли?       — Я хотел встретиться с тобой лично, — из груди невольно вырывается рванный вдох, — перед тем как уеду.       Коннор был загадкой. В одно мгновение у него на лице было написано, что он думает и кого в какие дыры манал – а в следующее он становился каменной, пуленепробиваемой стеной. За которой, кажется, даже он не понимает, что. Джека это бесило страшно.       И почему-то он соглашается.       — Буду ждать твоего звонка, — произносит Коннор будто неохотно, стоит им обменяться номерами, — всё, волен, валяй дрыхни дальше. Сладких снов.       Он произносит это с елейной улыбкой, приторной, неискренной сладостью в голосе – и вместе с тем буквально на секунду обнимает Джека за плечи, прежде чем развернуться и уйти в мгновение ока. И в этом объятии, как всегда, тепла куда больше, чем в его словах.       — Ненавижу тебя, — тихо бормочет Джек себе под нос, чувствуя, как морозный ветер обгладывает его голые руки и лицо. И щеки у него розовые исключительно из-за холода, — идиот.       Он захлопывает дверь и возвращается к себе в кровать, чтобы в очередной раз бороться с бессонницей.       Впрочем, в его случае можно было и не пытаться: голова забита размытыми краями чего-то, похожего на мысли, и к тому времени солнце уже полностью поднимается на горизонтом, а его глаза даже и не думают слипаться. Так что он одевается, берёт свои собранные вещи и валит с одиннадцатой вышки на все четыре стороны. Садится в трейлер и едет на чистом автопилоте, пока не видит огромную табличку «Айронбарк», перечеркнутую красной линией.       Если бы он привязывался к каждому месту своей работы, то не смог бы проработать рейнджером так долго. Ему никогда не было разницы, где работать, главное подальше от людей, в гордом одиночестве, красоте природы и ненадоедливыми коллегами. Айронбарк подходил, в общем-то, по всем критериям, кроме последнего. Джеку, почему-то, жаловаться не хотелось.       Не тогда, когда этот самый коллега уже ждёт его в городе. С странным и непонятным ему желанием сходить вместе на футбольный матч.       На одной из заправок наконец ловит связь – он узнает об этом исключительно потому, что телефон начинает разрываться от уведомлений. Как-то забываешь поставить его на беззвучный, когда уведомления на него в общем-то не приходят. Он заправляет бак трейлера, мельком пробегаясь взглядом по новым сообщениям, обещая себе ответить на них позже, чтобы не отвлекаться потом на дороге.       И всё же один конкретный номер бросается ему в глаза.       Он торопливо прячет телефон обратно к себе в карман, неясно отчего морщась.

***

      Где-то у торгового центра, на парковке которого находится достаточно большое свободное место для его трейлера, у него начинает звенеть телефон.       — Алло?       — Наконец-то дозвонился, — на той стороне трубки слышится знакомый, мужской голос. Джек мужественно борется с желанием сбросить трубку, — ну что? Ты уже в городе?       — Кажется, мы договаривались, что это я буду тебе звонить.       — Неа, — бессовестно отрезает Хоккинс, — это если бы я дал тебе номер. А так ты мне его дал.       — Ты мне свой тоже дал.       — Так, я не услышал ответ, — Джек гордо отмечает у себя в голове, что этот спор он выиграл, — ты уже доехал или нет?       — Доехал, куда ж я денусь, — он бормочет это тише, чем следовало бы, но Коннор всё равно чудом разбирает, что он там бубнит, — Билли мне даже пока не сказал. Что-то там пробубнел и отправил «с богом».       Коннор смеётся:       — Это тебе ещё повезло, — Джек сквозь трубку слышит, как он улыбается, — мне он едва в лицо не плюнул. Кажется, нам так и не удалось придти к взаимопониманию.       Нельсон фыркает. Не то что бы Билли вообще с кем-то из рейнджеров близко общался, честно говоря – но с Коннором они держались на максимальной дистанции. Джек так и не понял, почему.       — Матч двадцать первого октября в шесть часов вечера, — Коннор бегло называет адрес, но Джек настолько теряется, что почти что его не слушает, — если тебе вдруг интересно. Буду ждать тебя там.       И бросает трубку. Этот разговор и их краткий диалог в сообщениях, где Коннор скидывает, слава богу, адрес текстом – оказываются последними.       Джеку, честно говоря, в городе делать особого нечего. Он так давно не был в городе, что первые пару ночей, как само собой разумеющееся, ночует у себя в трейлере. И только потом додумывается найти достаточно дешевую квартиру, чтобы снять её на три месяца – как раз до следующего сезона. И просто... ждёт.       Он сам не понимает, чего. Может, пока закончится этот глупый отпуск. Или, может, когда наступит двадцать первое октября, чтобы хоть на что-то отвлечься.       Иногда ему хочется взять телефон и позвонить Коннору – будто это то же самое, что связаться с ним по радио.       Первые пару ночей ему непривычно засыпать, не слыша гудящего «спокойной ночи, новичок».       От осознания этих мыслей хочется разорвать себя в клочья.       «"Ты же мужик"», — с сарказмом прокучивает он у себя эти слова в голове, — «надо же. Я-то и не заметил».       Коннор не загадка. Он белый шум, крутящийся у него в голове двадцать четыре на семь, ставший чем-то до ужаса привычным и раздражающим одновременно. Хотелось закрыться в той малюсенькой квартире, на которую у него хватило денег, зарыться под одеяло и не видеть социум ещё три беззаботных месяца. И только маленький, воображаемый Коннор упорно выедал его мозги десертной ложечкой, делая головную боль уже чем-то привычным и самим собой разумеющимся.       Когда календарь наконец сменился двадцать первым числом, у него, почему-то, начало быстрее стучать сердце.       Коннор был ужасно раздражающим белым шумом.

***

      — Ого, ты рано, — удивленно хлопает глазками Хоккинс двадцать первого октября. Одетый в теплую, коричневую куртку, практически ничем не отличающуюся от куртки рейнджера, теплые черные перчатки и по дурацкому яркий, красный шарф, совершенно сюда не вписывающийся.       — Уже без десяти шесть, — Джек хмурится, пряча руки под подмышками своей куртки, чтобы согреть голые ладони. Коннор довольно хихикает, замечая это, и мгновенно замолкает, когда Нельсон зыркает на него злобным взглядом. Хотя невозможно найти его злобным, когда от мороза у него уже покраснели щеки и нос, — если ты не умеешь телепортироваться на нужные ряда, то советую тебе тащить свой зад внутрь.       — А пиво...       — Без пива проживешь.       Коннор провожает парня слегка растерянным взглядом, кусая обветренные губы. Хм...       Как и ожидалось – все места уже давным давно заняты, у входа уже толпится целая тонна людей, и когда они наконец находят свои места то матч успевает начаться. Мало того, что им пришлось перелезать через ряд людей, так ещё и примерно первые десять минут игры они благополучно пропустили. Джек добрее выглядеть не стал.       — Ты злишься на меня?       Джек растерянно хлопает глазами, отвлекаясь от своих скудных попыток вникнуть в игру.       — Нет.       — Точно? Выглядишь не очень.       — Ты тоже красавец, спасибо, — Нельсон раздраженно, кажется, вздыхает. Коннор неловко поджимает губы. Он не совсем это имел в виду... наверное.       — Ну, — неловко продолжает он, — ничего. Будет перерыв и сходим за пивом. Я слыхал тут вкусные хот-доги...       Он едва-ли успевает закончить, как вся трибуна взрывается, сопровождаясь громким голосом из динамиков: «ГО-О-О-О-ОЛ!». Коннор инстинктивно подпрыгивает тоже, крича громче всех – у Джека аж уши закладывает.       Но он, почему-то, не может не улыбнуться.       Глупый матч. Глупый белый шум. Глупый Коннор.       Бесит.       Уже спустя пару часов начинается перерыв – пока счет почти что равен, с едва заметным отрывом, поэтому Коннор в приподнятом настроении подскакивает с сидения:       — Схожу возьму похавать, — он коротко хлопает Нельсона по плечу, — пойдёшь со мной?       — Ты почти что опоздал.       — Ага.       — А ещё чуть не лишил меня слуха.       — Мгм.       Джек проглатывает кишащее сарказмом «и непонятно, позвал меня на свидание или посмотреть матч».       Почему это всё ещё в его голове?       Коннор, охотно игнорирующий намёк «сделай одолжение, не заставляй меня хотя бы стоять в узком коридоре вместе с толпой людей, размером с Огайо», продолжает ждать его ответа.       — Пойду.       — Вот и отлично, — Хоккинс расплывается в улыбке от уха до уха и терпеливо ждёт, пока Джек поднимется, чтобы тот не отставал.       Какой абсурд.       Джек, вообще, если совсем честно, не был любителем футбола. Не было ничего плохого в том, чтобы посмотреть матч по телевизору или послушать по радио, однако ходить на них в реальном времени... слишком шумно, слишком громко, слишком много хаоса, слишком много людей, слишком.       Он не был зол, нет. На Коннора было не за что злиться, даже при том, что он периодически ведёт себя как мудак. Джек не какая-нибудь хрупкая принцесса, которую это заденет.       Просто весь этот шум... раздражал. По меньшей степени. Так сильно болела голова, что он забывал следить за игрой, лишь рассеянно бегая взглядом по бегающим человечкам на поле. Хотелось отчаянно верить, что один стаканчик пива сделает лучше. Даже если на деле было совсем наоборот.       И Коннор – совершенно неэмпатичный, глухой, как камень, непонимающий чувства ни свои, ни других Коннор, – это заметил.       Что ж, наверное, это означало только то, что всё совсем плохо.       — Всё нормально? Выглядишь хуево, — говорит он в очередной раз, но у Джека нет сил ни на что, кроме как сморщиться.       — Меня немного подташнивает, — признаётся отчасти честно, не видя особого смысла приукрашивать, — всё нормально.       — Можем выйти.       Нельсон рассеянно моргает, переводя взгляд на Коннора. Тот не выглядит ни обеспокоенным, ни спокойным – его брови слегка нахмуренны, формируя еле заметную складку между ними, а в глазах твёрдая решимость. В свете прожекторов она привлекает даже больше внимания, чем слегка поджатые губы.       — Подышать свежим воздухом, — зачем-то объясняется, пожимая неловко плечами.       И даже не успевает продолжить, прежде чем Джек отвечает:       — Было бы неплохо.       Голова после стакана пива немного кружится – крепкий, зараза, и вот чего Джек не взял безалкогольного? – а оттого он едва-ли держится на ногах, оглушенный шумом после очередного гола. Они протискиваются между людей: Коннор коротко извиняется за них двоих, бросая каждому второму быстрое «соррян» и «извиняюсь».       И так до тех пор, пока они не выходят в пустой коридор, а двери за ними не закрываются. Шум становится далёким, приглушенным, хотя в висках всё ещё гудит эхо радостных криков. Крик Коннора звучит громче всех. Разве что сейчас он, почему-то, молчит.       Интересно, почему.       Джек облегченно выдыхает, опираясь спиной об стену. Сквозь легкий звон ушей пробивается чужой голос:       — Ты точно не злишься?       — С чего бы мне злиться?       — Не знаю, — Коннор пожимает плечами, пряча руки в карманы. Щеки у него красные: от мороза, от алкоголя в организме, и отчего-то ещё, из-за чего он прячет свой взгляд в своих ботинках, — выглядишь...       — Хуево? — Хоккинс неловко поджимает губы, упорно избегая зрительного контакта.       — Окей, ладно, я знаю, что хреново подбираю слова, — страдательчески простанывает, — но я это имею в виду... не хуево типа... хуево. А типа хуево... депрессующего хуево, знаешь. Не из разряда «единственная женщина которую я целовал в своей жизни это моя мама», а из разряда... ну...       Джек приподнимает бровь.       — Из разряда того, что тебе тут вообще нихера не нравится, в общем, — выдавливает из себя это тихо, едва шевеля губами. И Нельсон не прогадает, когда скажет, что Коннор, скорее всего, растерявшись, просто ткнул пальцем в небо, чем действительно это понял. И, заметив, как Джек отводит взгляд, охотно за это цепляется, — если тебе тут хреново, то можем... разойтись.       — Разойтись? — Нельсон выплевывает это быстрее, чем успевает эту мысль обработать, — нахер ты меня вообще сюда позвал, Коннор?       Хоккинс сперва теряется. И в тусклом свете ламп пустого коридора его лицо кажется таким мягким, словно даже щетина на его лице на ощупь мягкая и нежная, словно иголки новорождённого ёжика.       Нельсону хочется застрелиться от этого сравнения.       И даже в этом мягком, теплом освещении, Коннор умудряется ощетиниться так, что напоминает волка.       — Ну извини, захотел позвать своего друга посмотреть футбольный матч, — Коннор запинается, произнося это предательское «друга», — а что мне надо было? Забыть про твоё существование, как только мы перестали работать вместе?       — А ты со всеми своими бывшими коллегами устраиваешь дружеские посиделки?       — Нет, но, — Хоккинс сжимает ладони в кулаки. Его язык двигается быстрее, чем думает мозг, особенно когда мозг пьяный и подвявший, словно размякший всего от одного или двух стаканов алкоголя, — но тебя я хотел позвать.       — Позвать куда? На футбольный матч или на ебучее свидание?       Коннор замирает, словно статуя, и таращиться на Джека такими глазами, что ему хочется провалиться сквозь землю. Блядь!       Нельсон аж за волосы хватается:       — Нет, я не обижаюсь! Нет, я не злюсь! Коннор, я ненавижу все эти толпы людей! Ненавижу громкие места! И ты знаешь это! Если ты смеешь называть меня своим другом, то ты это знаешь! — и Коннор, Коннор, неожиданно поджимающий губы и разжимающий кулаки, знает, — знаешь, почему я согласился?!       Джек тоже не знает.       — Да потому что, — он задыхается, судорожно глотая воздух, панически пытаясь придумать ответ.       — Потому что хотел, чтобы это было свиданием?       — Нет! Да! Я не знаю! — голос Коннора, по сравнению с его, кажется сейчас невероятно тихим. А Джеку хочется повырывать себе волосы везде, пока до нервных клеток не доберётся, пока нервную систему не вытянет себе через горло, — знаешь, чего бы я действительно хотел, Коннор? Чтобы ты прекращал играть в эти шарады и прекращал выедать мне мозги чайной ложечкой. Если это то, какой ты есть, значит нам не суждено быть друзьями – потому что мне, бляха, некомфортно. Мне некомфортно от того, насколько мне не всё равно.       — Извини? — Коннор внезапно просыпается, словно от наркоза, и глаза его загораются ярче ламп в коридоре. А Джек даже не успевает понять, когда успел схватить его за ворот футболки. И почему всё ещё не может позволить себе отпустить, — а может это ты просто боишься заводить отношения, а? Конечно, друзьями просто быть через радио, базару ноль. Но знаешь что, Джек?       Коннор скрипит зубами: практически шипит его имя, хватая в ответ за воротник куртки, притягивая к себе так близко, что он чувствует его дыхание на коже – недостаточно, чтобы прикоснуться друг к другу, но достаточно, чтобы почувствовать себя ужасно некомфортно.       — Ты мой друг, — он переходит на тихий, угрожающий шепот, будто обещает перегрызть ему глотку, а не называет другом, — может, не самый лучший, и не самый близкий, но ты мой, сука, друг, и мне плевать, некомфортно тебе там от того, что тебе не всё равно, или нет. Думаешь, работая на краю леса, в отдали от цивилизации, сможешь избавиться от всего мира вокруг? Довольствоваться одной единственной знакомой, которая тебе сестра?       Джек щурится. И не отстраняется.       — У меня голова из-за тебя кружится, — внезапно, обессиленно шепчет Хоккинс, смотря на него ужасно уставшими глазами. То-ли сломленный отсутствием крика, ответа, хоть какой-нибудь реакции, то-ли просто уставший, — люблю тебя ужасно.       — Ты пьян.       — Ага, — тяжело выдыхает, не отпуская его воротника. Даже не смотря на то, что Джек его давно отпустил, — знаю.       Коннор тянется ближе медленно, почти что лениво. Нельсон мог бы отстраниться, если бы захотел. Мог бы остановить его, когда Коннор соприкоснулся с ним губами. Мог бы оттолкнуть, наорать. Может, мог бы ответить ему.       Если бы только Коннор действительно поцеловал его. Это же скорее походило на простое столкновение, как стукнуться друг об друга лбами, как случайно ударить по руке, пока жестикулируешь – просто прикосновение, кривое, совершенно не продуманное и практически жалкое. Коннор жмурится, не отстраняется какие-то жалкие десять секунд, забавно морщит нос. Джек находит это ужасно глупым.       — Ты смотрел, да? — обессиленно произносит Хоккинс, отстраняясь, встречаясь с абсолютно нечитаемым взглядом.       «Конечно смотрел», — невольно думает Джек, неосознанно прикусывая щеку, — «как на тебя, придурка, не смотреть?»       Вдруг он что-нибудь выкинет? Да, только поэтому. Исключительно поэтому.       — Прости, — Коннор тянется ближе: только в этот раз обнимает его за плечи, виснет на нём, как маленький ребенок, еле-еле держа себя на ногах самостоятельно, — прости.       Сжимает его в объятиях крепко, практически в удушающем стискивает его шею, но Джек не издаёт ни звука. Он обнимает его поперёк лопаток, тянет ближе к себе, ставя ровно на ноги – чтобы Коннор не висел на нём, словно коала на ветке. Хотя Хоккинс, кажется, на грани от этого.       — Я знаю, что тебе не нравятся подобные говно-мероприятия, — тихо шепчет, обжигая шею дыханием и нос легким запахом перегара, — мне тоже... не нравятся. Если честно. Из всего этого только ты нравишься.       — Коннор.       — По дружески, — Джек скорее чувствует, чем видит его улыбку, и невольно закатывает глаза.       Коннор отстраняется. И в то же время, кажется, напрочь отказывается его отпускать: обнимает медвежьей хваткой, рассматривая его лицо, словно пытаясь найти... что? Злость? Раздражение? Невозможно уставшее «как же ты меня заебал»?       Что ж, по крайней мере что-то из этого он точно там нашёл. И, почему-то, смеётся, лукаво щурясь и закидывая голову назад.       — Шучу, — он расплывается в улыбке, возвращая взгляд к Джеку. Улыбаясь по пьяному, но со странно трезвым взглядом, — ненавижу тебя.       — Я тебя больше, — Коннор смеётся ещё громче, прежде чем обхватить его щеки своими ладонями и притянуть ближе к себе, неловко сталкиваясь с ним губами опять. Скорее обслюслянивает, чем целует, гордо и бессовестно, несильно прикусывает его губу. А у самого губы обветренные и сухие, аж до дергающегося глаза.       Если кто-нибудь у Джека спросит, почему он Коннора не отталкивает: потому что. И если кто спросит – нет, он не клал ему руки на талию. И нет, не целовал его ответ, и нет, ни разу не думал о том, как же отвратительно от Хоккинса воняет алкоголем. И вообще, лучше не спрашивайте.       Джек сам не знает ответа.       За большими дверьми опять разрываются трибуны громкими криками, невнятными, сливающимися в одну большую какофонию. И только Коннор, внезапно отстранившийся, кричит громче всех:       — Го-о-о-ол!       — Заткнись, идиот!       И прежде, чем Джек успевает заткнуть его, накрыв его рот ладонью, громко смеётся, гордо притягивая его ближе для крепкого, медвежьего объятия.