Рагнарек в гостиной

      В окна заглядывали ранние сумерки. По стеклам барабанили косые струи холодного дождя, ветер гудел в трубах, но в гостиной дома Лонгботтомов было тепло. В камине весело потрескивали поленья. С потолка свисали перья и мерцающие кристаллы, на полках лежали разноцветные камешки, а на столе хаотично громоздились стопки писем в «Придиру», баночки с блестками и острый серебряный нож для вскрытия конвертов.       Невилл сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и наблюдал за Луной, которая устроилась рядом в гнезде из подушек. В свете пламени ее волосы отливали серебром и она то улыбалась, то хмурилась, читая чье-то письмо.       Они поженились летом. Она была его женой. Луна Лавгуд-Лонгботтом; теперь все ее вещи украшали узорные инициалы LLL. Теперь они жили вместе — переехали в дом, который достался ему в наследство от дедушки. Спали вместе, все делали вместе… письма в редакцию «Придиры» тоже разбирали вместе. Луна не стала журналистом, но часто помогала отцу с работой.       Невиллу все еще не верилось, что она действительно согласилась, когда он предложил ей кольцо, встав на одно колено. Он думал, она покраснеет и скажет что-то вроде «прости, ты мне правда очень нравишься, но я хочу исследовать мир, и в таком случае замужество — нерационально, так как я собираюсь вести кардинально иной образ жизни». Невилл не возражал против этого. Он понимал, насколько Луне это важно, он полюбил ее в том числе и за это — за ее энтузиазм ученого, за ее готовность нырнуть в любую бездну, если там будут ждать знания, за ее желание не достичь чего-то, а просто… знать.       Летом она собиралась лететь искать своих морщерогих снорков где-то в Австралии, и Невилл сказал, что полетит с ней. И чтобы подстраховать, и, может, сам найдет там какие-то чрезвычайно интересные виды растений. Конечно, Луна не была против.       — Слушай, как интересно, — заговорила Луна. — Джон Пламб из Девоншира пишет, что его тетушка Беатрис последние три недели настаивает, что узоры листьев ее фикуса складываются в рунические символы, которые предсказывают погоду и результаты скачек. Сам Джон отнесся к этому скептически, но в прошлый вторник фикус предсказал град величиной с перепелиное яйцо.       Невилл задумался.       — Возможно, это фикус Бенджамина, — сказал он наконец. — Они удивительно чувствительны к изменениям атмосферного давления. Его листья могут просто реагировать на влажность. Мой дед рассказывал о похожем случае с папоротником, только тот предсказывал не град, а приход непрошеных гостей. Оказалось, он реагировал на вибрации в сейсмически активной зоне, которые создавали экипажи.       — Или это правда предсказания, — Луна пожала плечами. — На листьях появляются не какие-нибудь, а рунические символы.       — Но руны — это все-таки сознательная магия, — возразил Невилл. — Для этого нужен разум.       — Почему у фикуса не может быть разума?       — У фикуса? — Невилл моргнул.       — Ну да. К тому же, растения часто становились проводниками для рун. Чтобы получить мудрость рун, Один сам пронзил себя своим копьем, и так висел на мировом древе Иггдрасиль девять дней и девять ночей, — нараспев произнесла Луна. — И первые руны начертал на стволе Иггдрасиля собственной кровью.       — Но это же просто фикус в Девоншире, — запутался Невилл. — А Иггдрасиль — это же ясень. Это даже не разные виды, это разные семейства.       — Интересно, к какому семейству принадлежит Иггдрасиль, — взгляд Луны стал мечтательным. — Это ясень обыкновенный, американский, маньчжурский, пенсильванский, белый, узколистный, сумахолистный или китайский?       — В Скандинавии чаще всего встречается ясень обыкновенный, — вспомнил Невилл.       — Мне всегда хотелось знать, что чувствовал Один, — в глазах Луны отразилось пламя камина и тот самый блеск жажды познания, который сводил Невилла с ума. — То есть, понятно, что ему должно было быть больно пронзить себя копьем и висеть на дереве, хотя он божество и его болевой порог может быть гораздо выше, чем у людей. Но даже если он совсем не чувствовал боли, это была жертва, так что вряд ли ему было хорошо… и все же он знал, ради чего это делает. Я думаю, он чувствовал предвкушение. Радостное предвкушение… Я его понимаю.       Да уж, подумал Невилл, если кто-то в этом мире понимает бога Одина, то это именно Луна.       — Когда в Шотландском нагорье ты полезла в пещеру с фосфоресцирующими грибами и чуть не утонула, ты тоже чувствовала предвкушение? — горько хмыкнул он. — Или когда решила попробовать на вкус странные ягоды, а потом три дня провела в отделении магических отравлений? Или когда в прошлом месяце в Египте одна пошла ночью в катакомбы, потому что «услышала зов», и я спустя три часа нашел тебя в полуобморочном состоянии рядом со скелетом?       — Конечно, — моргнула Луна. — Зато я узнала, что гриндилоу боятся синего света, те ягоды оказались ключом к пониманию древних рецептов противоядий, а в Египте я все-таки нашла клинопись жрецов. Это того стоило.       Невиллу это точно стоило нескольких лет жизни. Когда-то он думал, что самые бесстрашные маги учатся на Гриффиндоре, а потом встретил Луну с Рейвенкло, которая кормила с рук клыкастых фестралов, заходила в гробницы с таким видом, с каким заходят в гостиную тетушки, и пробовала на себе все зелья, которые пыталась изобрести. Луна никогда не рвалась в бой, не любила боевую магию и предпочла бы избежать сражения, но если ей становилось интересно — ее инстинкт самосохранения попросту отключался.       Но что он мог ей сказать? Все равно ее ничего бы не остановило. Невозможно запереть лунный луч или свежий ветер, и невозможно отговорить цветы расцветать.       Взяв следующее письмо, Невилл невольно улыбнулся — почерк был детским.       — Здравствуйте, профессор Лавгуд, — зачитал он вслух, подмигнув Луне. — Меня зовут Элис…       Имя матери больно кольнуло. Алиса Лонгботтом так и не пришла в себя, ни она, ни Фрэнк. Невилла утешало лишь то, что врачи говорили — там, где они находятся внутри себя, им хорошо и они вместе.       — Моя бабушка говорит, — продолжил он, — что вы знаете все о странных существах. Моя кошка Минни уже неделю спит только в корзине для белья и громко мурлычет, а когда проходит по полу, там появляются радужные пятна, которые тают, как лед. Бабушка говорит, что она, наверное, подружилась с домовиком, но я думаю, может, она немножко дракон? У нее тоже есть когти. С уважением, Элис, семь лет. Что скажете, профессор Лавгуд? — Невилл сощурился.              — Возможно, Минни нашла солнечного зайчика, — сказала Луна. — Они любят селиться в теплых укромных местах и иногда оставляют радужные следы, играя с кошками.       Невилл опустил глаза, перечитывая строки.       — Наверное, наши дети будут задавать намного более неожиданные вопросы, — тихо сказал он.       — Наши дети? — удивилась Луна. — А… ты хочешь детей?       — Не сейчас, — быстро выпалил Невилл. — То есть… когда ты захочешь. Если ты захочешь, — у него покраснели уши.       — Хм, — Луна серьезно задумалась. — С одной стороны, это исключит меня из жизни на какое-то время. С другой — это интересный опыт… Я подумаю.       По шее Невилла разлился жар, и, чтобы скрыть смущение, он потянулся за следующей пачкой писем. Пальцы предательски дрогнули и конверты веером рассыпались по ковру.       — Ой, — смущенно пробормотал Невилл, забыв о магии и начиная собирать письма руками. Луна внимательно присмотрелась к ним, шепнула «акцио» и в руки к ней прыгнул небольшой сверток. Внутри оказалась глиняная табличка, покрытая значками, которые словно светились изнутри тусклым медным светом.       — Клинопись, — восхищенно проговорила Луна.       — Выглядит… древней, — осторожно сказал Невилл. Почему-то эта табличка ему не понравилась.       — О, конечно, она должна быть очень древней. Это протогерманский архаичный диалект. Видишь эти угловатые засечки? Это явно работа мастера из племени свеонов… Возможно, ей больше тысячи лет, — Луна подняла на Невилла сияющие глаза. — Я немедленно должна расшифровать ее.       — Уже поздно, — он кивнул на часы на камине, стрелки которых показывали без пятнадцати одиннадцать. — А у тебя завтра в десять утра встреча с Флитвиком по поводу твоего исследования о мимикрии дирингерийских папоротников.       — Если я покажу Флитвику эти руны, он забудет про любые папоротники, — отмахнулась Луна. — Дай мне всего час, ладно?       Ее «всего час» мог превратиться в сколько угодно времени, но Невилл снова не стал спорить — в худшем случае Луну можно было усыпить зельем и унести в кровать. Однажды он так сделал и боялся, что она обидится, а она, наоборот, была благодарна.       — Хорошо, — сдался он. — Но я помогу и заварю какао. Тебе с зефиром?       Луна не ответила, с жадностью впиваясь взглядом в клинопись. Значит, решил Невилл, с зефиром.

***

      Они устроились на мягком одеяле у камина. На маленьком подносе стояли две большие кружки с дымящимся какао, рядом — увеличительное стекло, пергамент для записей и несколько перьев с разными наконечниками. Луна не отводила глаз от таблички, и, хотя вокруг было очень уютно, по спине Невилла пробежал холодок. Тени от мебели стали странными — слишком четкими, застывшими в неестественных угловатых позах. Дождь перестал шуметь, и это тоже почему-то ощутилось непривычным и пугающим.       — Какао остынет, — сказал он Луне, но она не слышала, вцепившись в табличку так, что побелели костяшки пальцев.       — Это не так сложно, — заговорила она. — Я… я могу понять. Смотри, это перевернутая Одал. Это Альгиз… Ансуз… Хагалаз… О, это… — Луна нахмурилась, вчитываясь. — Вижу чертог, что стоит во тьме, вдали от солнца…       Невилл замер — тени за ее спиной начали медленно извиваться. Может, от ветра, сказал он себе. Ветра не должно было быть, но могло распахнуться окно наверху. Потому и воздух стал свежее, почти морозным… хотя на дворе шел дождь и должно было пахнуть дождем, а не снегом.       — На Берегу Мертвых, где врата на север обращены…       Стало на самом деле холодно. Невилл поежился.       — Каплют капли яда сквозь дымник… — голос Луны сорвался, вдруг став чужим и зловещим. — Сплетен тот чертог из спин живых змей…       В камине с шипением погасли последние угли.       — Хватит, — не выдержал Невилл, взмахом палочки разжигая камин. — Ты уверена, что это безопасно?       — Что? — Луна изумленно на него посмотрела. — Текст? Тебя пугает текст? Это же просто пророчество вёльвы из Старшей Эдды.       — Ты говорила не своим голосом, камин погас, тени… — Невилл осмотрелся. Тени снова вели себя, как обычно.       — Я обычно говорила… вроде бы… Но давай проверим, — вынув волшебную палочку из-за уха, Луна направила ее на табличку. — Специалис ревелио.       Ничего не произошло. Никакой реакции.       — Видишь, — она пожала плечами. — Темных чар нет.       Это могли быть чары, которые сложно обнаружить с помощью стандартного проверочного заклинания, но Невилл не стал возражать. В глазах Луны полыхала жажда исследования, а после ее аргументов он выглядел бы параноиком, но волшебную палочку прятать не стал, и выпускать из руки тоже.       Не дожидаясь его ответа, Луна продолжила читать:       — Вижу, как они бредут… сквозь тяжкие струи…       Пламя камина замерло и приняло болотно-зеленый оттенок. Запахло хрустальной свежестью высокогорья. Невилл молча крепко сжал палочку, но не стал перебивать Луну. Может, стоило… но он не смог.       Она была очень красивой.       Она всегда была особенно прекрасна, когда в ней просыпался энтузиазм ученого, но сейчас…       — …лживые клятвопреступники и душегубы…       Тени в углах комнаты снова зашевелились, вытягиваясь и принимая смутные очертания. Невилл приподнялся на колени.       — …и тот, кто совращает… сестру близкую…       Пламя в камине заледенело.       — Ты уже об этом знаешь? — спросила Луна, повернувшись к Невиллу.       Или не Луна. На ее лице отразилось выражение бездонной скорби. Глаза вспыхнули сиянием. Хрустальная ваза на полке мелко зазвенела, покрываясь паутиной трещин.       Она медленно и плавно поднялась на ноги. Невилл вскочил следом, уронив свою чашку с нетронутым какао, и напиток разлился на пол темной лужей.       — Все я провижу судьбы могучих, славных богов…       Волосы Луны всколыхнул неощутимый ветер. Невилла затрясло: он должен был ее остановить, должен был… но оцепенел и мог только слушать.       — Братья начнут биться друг с другом, родичи близкие в распрях погибнут…       Это Рагнарек, с ужасом понял Невилл. Пророчество вёльвы о гибели богов.       — …тягостно в мире, великий блуд, век мечей и секир, треснут щиты…       Луна сделала шаг вперед, и Невилл отступил, натыкаясь на кресло. Подняв руку, она указала на него, но смотрела не на него, а вглубь веков.       Она правда сейчас видела гибель мира?..       — …век бурь и волков до гибели мира…       С уголка ее губ стекла капля крови, и Невилла окатило ужасом: что, если это ее убивает? Какая бы чертовщина с ней ни творилась, она стала сосудом для чего-то жуткого, и когда договорит до конца… сосуд уже будет использован.       — …щадить человек человека не станет…       — Луна! — позвал Невилл. — Луна, прекрати!       — …трепещет Иггдрасиль, ясень высокий…       — Луна!       Шагнув вперед, Невилл схватил ее за плечи и встряхнул, но это не помогло — прямо ему в лицо она выговорила:       — …гудит древний ствол, турс вырывается…       В отчаянии Невилл сделал единственное, что пришло ему в голову — зажал ей рот ладонью. Пророчество оборвалось. В пустых льдисто-голубых глазах существа, которое было в Луне, мелькнуло удивление.       — Перестань! — крикнул Невилл, воодушевленный тем, что удалось заставить ее замолчать, и тогда существо его увидело.       Луна схватила со стола серебряный нож для писем. Лезвие мелькнуло в воздухе по дуге, целясь в горло.       Невилл не уклонился — он успел бы, но если бы отпустил ее, она осталась бы в этом убивающем ее состоянии, так что он принял удар, но подставил лезвию плечо. Тело пронзил жгучий холод, по рукаву растеклась теплая кровь. Из-за удара Невилл перестал зажимать рот Луны крепко, и она впилась зубами в его ладонь с такой силой, что он инстинктивно отдернул руку.       — …все люди должны с жизнью расстаться… — нараспев проговорила Луна.       Невилл отшатнулся, прижимая окровавленную ладонь к груди. Это точно была не она… она никогда бы… даже ради науки она не стала бы жертвовать кем-то, кроме самой себя. Даже теми, кого не любила, а его она любила, иначе не стала бы его женой и не говорила, что подумает о детях.       Еще час назад она говорила о детях, а теперь…       — …змей бьет о волны, клекочет орел, павших терзает…       — Луна, пожалуйста! — взмолился он, отступая к окну. — Это я! Невилл! Твой муж!       Она не слышала — или слышала, но то, что говорило ее устами, считало его помехой. Препятствием для завершения пророчества. Нож снова полоснул вниз, Невилл увернулся, но лезвие задело его предплечье, оставив неглубокую рваную царапину. Кровь закапала на пол.       — …солнце блестит на мечах богов; рушатся горы…       Существо в Луне снова сделало выпад, и Невилл отпрыгнул в сторону, опрокинув торшер — тот с грохотом рухнул на пол, и абажур разлетелся на куски. Луна даже не моргнула.       — …мрут великанши; в Хель идут люди, расколото небо…       — Экспеллиармус!       Как Невилл и ожидал, магия не сработала и нож в руках Луны даже не шевельнулся. Выбить у нее этот нож он не мог — не хотел ей вредить и опасался приблизиться: чем бы ни было то, что вселилось в нее, это нечто без колебаний зарезало бы его, и тогда Луна тоже умерла бы. Нужно было что-то еще. Нужно было…       — Луна, а твой папа? — крикнул он. — Помнишь, как он за тебя боялся? Как не отпускал от себя после войны? Ты говорила… ты так любишь его… он любит тебя, ты для него весь мир!       В глазах Луны отразился страх, но существу в ней было глубоко безразличны чувства всех на свете дочерей и отцов.       — Солнце померкло, земля тонет в море…       Невилл метнулся к камину, но Луна оказалась быстрее: и едва успел увернуться, споткнувшись о кочергу. Существо в ней хотело не просто завершить пророчество — теперь оно хотело убить его, и он мог только отступать, попутно опрокидывая мебель — и нечаянно, и в надежде, что громкие звуки могут привести ее в чувство. Случайно задел столик с ее коллекцией хрустальных шаров и те с тихим звоном покатились по полу, намеренно рванул на себя этажерку с гербариями, и десятки засушенных растений, листьев и корней обрушились на пол, поднимая облако пыли и лепестков.       — …срываются с неба светлые звезды…       — Вздымается снова из моря земля, зеленея, как прежде! — выкрикнул Невилл, понятия не имея, как это поможет. Он тоже читал Старшую Эдду, ему нравилось пророчество вёльвы, а особенно — часть о том, где погибший мир оживал снова.       Луна замерла.       — Падают воды, орел пролетает, рыбу из волн хочет он выловить! — воодушевленно продолжил Невилл, отступая к столу.       — …пламя бушует… — голос Луны дрогнул и стал тише.       — Снова найтись должны на лугу в высокой траве тавлеи золотые! — Невилл опрокинул стол между ними, и баночки с блестками покатились по полу, рассыпая радужную пыль.       Нож в ее руке больше не светился так ярко.       — …жар нестерпимый…       Невилл споткнулся о край ковра и упал на колени. Луна остановилась перед ним и занесла нож.       — Заколосятся хлеба без посева, зло станет благом, Бальдр вернется! — четко проговорил Невилл, не отводя глаз.       Луна не ударила — замерла, и нож задрожал в ее пальцах.       — …до неба доходит… — прошептала она, но в голосе промелькнуло сомнение.       — Чертог она видит солнца чудесней, — Невилл медленно поднялся на ноги, не сводя с нее взгляда.       — …все я провижу…       Он сделал шаг к ней.       — Невилл? — прошептала Луна чужим голосом, но он уловил нотки ее собственного.       — Там будут жить дружины верные… — продолжил он, шагая за ней через разгромленную гостиную, через осколки, разлитое какао и рассыпанные письма.       Нож выпал из ее пальцев, звякнув о пол.       — Вечное счастье там суждено им… — Невилл протянул к ней руку.       Свечение в глазах Луны погасло. Она покачнулась, полетела вперед, и он поймал ее, прижимая к себе.       — Я здесь, — прошептал Невилл в ее серебристые волосы. — Я здесь. Все кончилось.

***

      Проснувшись, Луна поняла, что лежит на диване, укрытая пледом. В окно светило солнце. Часы на камине показывали половину восьмого, и она с облегчением подумала, что не опаздывает к Флитвику… только почему она здесь, а не в спальне? Если она много работала и засыпала за столом или в гостиной, Невилл обычно все равно уносил ее в спальню. Может, пошла на вечеринку с Джинни и Гермионой и перебрала огневиски? Но повода вроде бы не было, день рождения Джинни был в августе, Гермионы — в сентябре, самой Луны — в феврале. Сейчас был ноябрь и никаких праздников, кроме Хэллоуина, не намечалось, а до Хэллоуина была еще неделя.       Что же она вчера делала? Луна нахмурилась, пытаясь вспомнить. Они с Невиллом перебирали письма в «Придиру»… Он сказал что-то про детей, она сказала, что подумает… и… и что дальше?       Дверь в гостиную тихо отворилась, и на пороге появился Невилл, держащий в руках поднос с двумя кружками дымящегося чая и тарелкой с тостами.       — Доброе утро, — сказал он. — Я думал, ты еще спишь.       Когда он поставил поднос на столик перед диваном, Луна заметила, что движется он как-то странно — правое плечо казалось скованным, и ладонь была перевязана.       — Почему я здесь? — спросила Луна. — Что у тебя с рукой?       — Ты вчера устала, — Невилл сел рядом. — Уснула здесь.       — А что с рукой?       — С мандрагорой возился, — он пожал плечами. — Она никак не хотела пересаживаться, вцепилась в горшок, пришлось аккуратно срезать корни, а она дернулась… горшок разбился… Ерунда.       — Не ври, — потребовала Луна. — Что случилось? Мне для тебя сыворотку правды варить?       Она действительно могла сварить сыворотку, так что Невилл сдался.       — Только не нервничай, — предупредил он. — Все уже хорошо. Просто… среди писем в редакцию оказалась табличка с клинописью… — постепенно Невилл рассказал почти все: о ее трансе, о пророчестве, о том, что существо в ней было агрессивным, но не стал живописать то, как именно существо было агрессивным и что они сломали, пока она гонялась за ним и они кричали друг на друга.       — Стой, — Луна подняла руку. — Стоп-стоп-стоп. То есть, мы нашли табличку с клинописью на протогерманском архаичном диалекте? И я… читала руны и стала одержимой, и… я тебя ранила?       — Не ты, я же сказал, в тебя что-то вселилось, у тебя кровь изо рта шла, так что я подумал, оно тебя убьет, — Невилла передернуло от воспоминания.       Луна прикоснулась к своим губам.       — Вероятно, архаичный диалект создавал резонанс, непереносимый для голосовых связок… Значит, пророчество требовало жертвы? И оно выбрало меня как носителя… а ты прервал ритуал? И что ты чувствовал, когда это происходило? Ты видел какие-то образы? Слышал голоса?       — Я видел и слышал только тебя, — устало сказал Невилл. — Луна, ты могла истечь кровью.       — Кровотечение было таким интенсивным?       — Да, — ему все еще было жутко, а Луне, конечно же, было любопытно. — Я испугался, что если ты закончишь пророчество и перестанешь быть нужна, то ты просто… — Невилл покачал головой.       — Я закончила пророчество? — живо заинтересовалась она.       — Я закончил. Вспомнил последние строки… где мир оживает.       — Невилл, ты гений! — ахнула Луна. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты закончил пророчество раньше, чем это… что бы ни было во мне… договорило до конца! Оно было только во мне, и когда услышало финал от тебя, то… ему уже не нужно было повторять то же самое, и оно ушло, и отпустило меня!       — Я не гений, — усмехнулся он. — Я не думал, что говорю. Мне просто пришло это в голову. Ты ни на что не реагировала. Даже когда я вспомнил твоего папу. Думаю, ты и видела не меня, а…       — Рагнарек… — с благоговением прошептала Луна. — Я видела Рагнарек… я видела гибель богов… я видела… и… — в ее глазах блеснуло отчаяние. — …и я ничего не помню!       — И слава Богу, — искренне сказал Невилл. — Это не то, что следует помнить.       — Но… это же был бесценный опыт, — она чуть не плакала. Невилл подумал, что только Луна, узнав, что стала сосудом для неведомой сущности, чуть не погибла и чуть не убила своего мужа, может расплакаться не из-за этого, а из-за того, что не запомнила гибель мира.       — Может… — неловко сказал он, — у тебя будут сны… какие-то… когда-то… лучше бы не было, конечно…       — Может, — она печально моргнула. — Такое не может пройти бесследно, но сны — это не то… хотя если я не запомнила, то это правда было нечто разрушительное. Психика отсекает переживания, несовместимые с функционированием сознания… А где та табличка?       — Я запер ее в сейф, и вряд ли стоит…       — Ее надо отнести Флитвику! — глаза Луны загорелись знакомым ему энтузиазмом. — Это же ценнейший артефакт!       Спорить с ней Невилл в который раз не смог.       — Ладно, но мы пойдем к Флитвику вместе и ты эту штуку в руки брать не будешь, — твердо сказал он. — И читать с нее тоже. Только если Флитвик будет полностью уверен, что это безопасно и никого не убьет.       — Хорошо, — немного разочарованно согласилась Луна и опустила глаза на его перевязанную руку. — Дай посмотреть.       Сначала Невилл испугался, что она снова про табличку, но Луна ласково тронула тыльную сторону его ладони.       — Просто царапины, — пробормотал он. — Правда ерунда.       — Ты меня спас, — Луна прижала его руку к своей щеке. — Наверное, тебе со мной очень трудно, да? От меня постоянно неприятности.       — Что ты! — пылко возразил Невилл. — Это совсем не…       Луна смотрела так, будто видела насквозь, и сказать, что с ней спокойно, было бы очевидной глупой ложью.       — Ты… ты — цунами. Ты — панический приступ, — сказал он. — Ты потрясаешь. Ты прыгаешь в такие бездны, куда другие боятся даже смотреть, и иногда ты пугаешь меня так, что кровь стынет в жилах, но это то, что я безумно в тебе люблю. То, как ты хочешь узнать все, то, как ты хочешь препарировать мироздание… ты невероятная, и это не неприятности, это… это приключения, — нашелся он. — Представляешь себе, какой у нас был восхитительный скандал? Мы ругались словами из Старшей Эдды!       Луна тихо рассмеялась.       — Я тоже тебя люблю.       — А теперь пей чай, — Невилл вручил ей чашку, подогрев остывший напиток магией. — Ешь тост, и пойдем к Флитвику. Надеюсь, он не начнет пророчествовать Рагнарек.       Луна хихикнула, взяв чашку.       — Если начнет, мы уже знаем, что нужно делать.