Возлюбленная душа.

Наоми не нравились цветы на теле. Их было слишком много. Так много, что становилось страшно — за его далёкую, возлюбленную душу. Или — возлюбленного. Мать Наоми часто напоминала, что, возможно, его возлюбленная душа окажется мужчиной. Наоми старался помнить об этом, но это было тяжело, ведь таких пар было мало. Настолько мало, что они казались ненастоящими. Придуманными. Как и его собственная возлюбленная душа. Она где-то там. Далеко-далеко. Она вроде и есть, но… На теле Наоми росли цветы. Красивые, простые, маленькие и большие. Когда-то давно, ещё до создания мира, богиня любви Амелия влюбилась в богиню боли и цветов — Милану. В этом союзе родился он. У него нет имени. Никто не знает, кто он. Никто даже не может сказать, что он за бог. Но его вклад в человеческий мир оказался больше, чем у всех остальных богов. Он подарил людям пары. У Наоми была пара. И у его пары были шрамы — те, что становились цветами на теле Наоми. Лили окутывала всю его спину. Между розовых, почти кроваво-красного растения выглядывали новые, белые бутоны. Наоми было три года, когда они — жгучие, мучительно проросли на его коже. Это было его первое воспоминание из детства. Цветы есть везде. Лилии. Разные оттенки этого нежного, хрупкого цветка. На левом бедре. Кольцом — вокруг шеи. О, как страдал Наоми. Плакал от боли. Задыхался. Отец боялся, что он умрёт. Наоми боялся, что его возлюбленная душа умрёт. До дрожи в коленках боялся. Иногда, в особенно тёмные ночи, Наоми просто… думал. Думал, думал и думал. О ней. О нём. О душе, что страдает. Постоянно. Новые шрамы. Новые травмы. Очень часто появлялись «временные цветы» — от ссадин и мелких царапин. Они приходили быстро и исчезали — как вспышки боли, оставляя за собой лишь слабый след. Наоми было странно смешно от собственных шрамов. На фоне цветов — жгучих, пульсирующих — эти маленькие отметины казались почти ненастоящими. Словно случайные крошки боли. Настолько незначительные, что хотелось плакать. От несправедливости. От бессилия что-то изменить.  У него все лишь был маленький порез на правой руке. Тонкий шрам на запястье. И длинный — за ухом. Три шрама. Всего три. Наоми и не страдал в жизни. Не по-настоящему. Он — аристократ. Самый младший сын короля. Три шрама — это, на самом деле, много. Очень даже много, если ты из круга изнеженных, изысканных дворян, где порез от бумаги считается драмой, достойной упоминания за ужином. Для его мира — он почти герой. Для самого Наоми — он ничтожество. Слабое, едва способное пережить резкие вспышки боли. Но есть другая боль. Настоящая, яркая, способная в один миг убить его бедную душу. Боль его души.  Цветы. Их слишком много. И каждый напоминание: где-то кто-то живёт так, как ему никогда не придётся. И страдает так, как он не способен себе представить. Иногда Наоми даже рад что он почти без шрамов. Ведь это значит что его бедная душа не будет страдать от боли лишний раз. У Наоми никогда не получалось надолго забыть о своей возлюбленной душе. Горящая, как пламя, боль встречала его слишком часто. Слишком неожиданно. Слишком лично. Руки. Руки его возлюбленной страдали чаще всего. Сбитые костяшки. Маленькие, тонкие, но глубокие порезы. Они вспыхивали у Наоми на ладонях, под ногтями, вдоль запястий — как алые прожилки на лепестках. И он замирал. Каждый раз. Потому что не знал, чем его душа платит за эти шрамы. Он не знал, где искать. Но знал, что это будут за места. Страшные, тёмные места. Такие, о которых не говорят за королевским столом. Наоми надеялся, что его душа — авантюрист. Герой, что убивает монстров. Рыцарь. Плевать чей — церкви, герцогский или безродный. Может, он боец в подполье. Он хотел в это верить. Но больше всего Наоми боялся, что его душа раб. Бедный человек, лишённый свободы. Заточённый где-то в цепях, страдающий каждый день. И это объясняло бы… Цветы. Боль. Шрамы. И то, почему Наоми не может спать спокойно, пока кто-то там — далеко — задыхается без него. Наоми начал поиски гораздо раньше, чем было положено традициями. Он передал маршалу личное задание: найти человека с ужасными шрамами. На спине. На левом бедре. На руках, животе… и шее. И маршал нашёл. Почти. Почти похожих. Но всегда чего-то не хватало. Один не имел следов на шее. У другого — гладкая, не тронутая шрамами спина… Никто из них не был тем, кого искал  Наоми.  Но он не отчаивался. Он уже почти был готов уйти из дома. Отправиться в путь. В поисках своей бедной души. Наоми собрал карты. Он выбрал спутников. Он знал, куда поедет сперва. Но… На королевство напали варвары. Астионцы. Старшая войны. Они пришли — внезапно, точно буря. Без предупреждений. Без переговоров. Без намека.  Захватывая селение за селением, город за городом, пока не добрались до дворца.  Наоми не был глупым. Он знал: его отец — плохой правитель. Не жестокий. Не тиран. Он не воровал деньги у казны и не строил дворцы из золота ради собственной прихоти.   Но всё равно — отец был плохим королём. Глупым. Под его правлением страна жила… как обычно. Без резких перемен, без жестокости. Мирно — на первый взгляд. На фоне тирании дедушки, отец казался даже хорошим королём. Справедливым. Мягким. Человечным. Но страна в упадке. Армия — слаба. Аристократия делает все что хочет. Казна пустеет в тщетных попытках залатать дыры — и в экономике, и в самом королевстве. Отец не воровал. Но он и не правил. Наоми знал ужасную правду: они падут. Королевство не выдержит удара Астионцев. Наследный принц — избалованный, ленивый, привыкший к лёгким победам и шелковым подушкам. Он не сможет им противостоять, встать на защиту королевства. Средний брат — слишком слаб духом. Робкий, умный, тонкий человек. Без капли храбрости. И Наоми знал, что и он сам — не спасёт их. Он не воин. Не лидер. Не герой. Наоми всегда знал свои пороки. Слабее всех братьев. Разбалованнее всех. Знал: он не вырос достойным стать королём. Астионцы захватили власть играючи. Королевство Анжер пало… Без настоящего сопротивления. Рыцарь Вальшер, сын маршала королевской армии, вёл остатки королевской семьи по тайным ходам дворца. Тихо, торопливо, почти на ощупь. Мы бежали. Матушка всё время плакала. Безостановочно. С каждым шагом её голос звучал всё тише, но не потому, что она успокаивалась — просто слёзы пересохли, и дыхание стало резким, как у загнанного зверя. Братья бежали, не оглядываясь, на замок, который рушился за их спинами. Впереди их ждала засада. Вальшер принял решение сдаться. С нами всего шесть рыцарей. А их противников больше десяти. Дикие варвары могучей страны. Наоми даже не успел как следует испугаться.Всех просто… обезоружили. Увели. Привели в церемониальный зал — такой знакомый, но теперь чужой. Матушка заплакала сильнее. Не сдерживаясь, не скрываясь — как человек, потерявший всё. На троне сидел мужчина. А у его ног… покоился отец. Он не шевелился. Словно уснул. Но его грудь не поднималась. Мужчина. Он похож на всех остальных варваров — в крови, с мечом в руке высокий, сильный. Злой. — Встать на колени, — спокойно говорит он. Без улыбки. Без тени удовольствия. Его лицо — пустое, словно убить короля было делом простым, не стоящим особого внимания и не требующим должного уважения. Наоми встал на колени. Матушка с горестным всхлипом рухнула на пол. Сломанная, что-то в ней, последнее, сдалось. Наоми слышал, как её дыхание стало рваным, как она тихо молилась — вполголоса, не осознавая, что говорит. Братья стояли за ним. Молчи. Наоми не оборачивался, но чувствовал: один дрожал, другой держался прямо, как будто мог изменить хоть что-то упрямством. Но никто не осмелился не подчиниться. В зале стояла тишина. Слишком тихо для зала, в котором умер король. Слишком тихо для зала, где мы потеряли всё. Наоми не поднимал головы. Но знал, что мужчина смотрит. Знал, что его взгляд — тяжёлый и пустой — остановился на них как неподъемный взгляд ужасной судьбы. И, — ничего. Никакой ярости. Никакой радости. Как будто королевская семья  — просто строчка в свитке, галочка в плане завоевания. Наоми чувствовал, как снова начинают ныть цветы на теле. Где-то далеко возлюбленная душа снова страдала. Цветы горели на левом плече. А Наоми стоял на коленях. Мое бедная душа, сегодня получила новый шрам.  Моя бедная душа… Сегодня она получит на теле новый цветок. Последний. Такие называют смертельными. Наоми ведь даже не знает, кто она. Или он. Он даже не узнал пола своей души. Может, это всё-таки девушка? Девушка-воительница. Девушка-рыцарь. Моя бедная душа… Сегодня ты почувствуешь мою боль. Не свою. Впервые, так ярко, но не бойся больше мои шрамы не причинят тебе боль. Потому что сегодня я умру. — Наоми, — вдруг сказал мужчина, — покажи шею, — приказал он. Всё так же бесстрастно. Наоми поднял лицо. Медленно. Всё внутри сжалось, будто в ожидании удара. У мужчины на шее — длинный-длинный шрам. У Наоми на шее такой же но в виде кольца цветов. — …Лилия? — удивлённо произнёс мужчина. Его голос дрогнул. Зал замер. Даже воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Кто-то тихо выдохнул. Кто-то сделал шаг назад. А Наоми смотрел на него. На человека, убившего его отца. Завоевавшего его дом. И… — Моя бедная душа… — прошептал Наоми. Впервые… Впервые Наоми сомневался кого он  жалеет.   Свою возлюбленную душу — того, кто пережил всё эту боль. Или себя — того, кто стоит на коленях. Рядом плачет мать. Братья застыли от страха. Он — на троне. А у его ног лежит мёртвый отец. Но кто же из нас — бедная душа?