Одна ошибка и ты ошибся

Да наконец-то! Арсений аж глаза закатывает от прошившего его удовольствия. Он уже сбился со счёту, сколько месяцев он окучивает эту ледяную глыбу с — не под стать — милым именем Антон Андреевич Шастун. Отпускает сомнительные комплименты, делает двусмысленные намёки. Да что говорить — даже их деловая переписка больше похожа на перебрасывание эвфемизмами эротического характера. Арсений пишет, как сильно устаёт его шея от наложенных на него обязательств, Антон отвечает, что в конце месяца Арсений обязательно получит свою награду… Или вот, «Мне кажется, только ваш талант может сделать так, что я в конце концов спокойно выдохну». А? А-а-а? И не надо тут про месячную премию за переработки и про талант к переговорам с иностранными партнёрами! Арсений не дурак, Арсений всё считывает на лету! И в этих словах всё вполне и вполне очевидно. Кроме единственного — когда всё уже выйдет за рамки беспардонного флирта? Арсений ждал этого, кажется, миллион лет в Азкабане — первого шага от Антона. Со своими шагами он обломался уже несколько раз, из чего сделал первый логичный вывод, что Антон его ненавидит. Разубеждён был, правда, первой же мессагой в тот же вечер, где Антон слёзно попросил Арсения своими сладкими речами успокоить разбушевавшегося спонсора. Второй логичный вывод был, что Антон намеренно его игнорирует, не желая переходить грань рабочего флирта; третий, что просто стесняется, и последние дни Арсений перерабатывал кислую мысль, что Антон Андреевич — просто долбак, который вообще не понимал, что всё это время с Арсением заигрывал. Арсению эта мысль не нравилась категорически, поэтому он всячески её от себя отталкивал и делал вид, что её подбросило собственное угнетённое сознание. И вот сегодня! «Чтобы эта попка к вечеру была на моём столе!». Ну тут нельзя же прочитать иначе? Нельзя сделать вид, что «ой, да я не именно вашу попку имел в виду и вообще говорил про пищеварение»? Потому что Арсений прямо написал, что «всю задницу отсидел с этими вашими актами сверок, они уже в скоросшиватель не помещаются», и получил в ответ то, что получил. Денёк перестаёт быть томным! Итак, Антон сейчас в отъезде, где-то за городом, но вечером обещал вернуться в офис, чтобы собрать на выходные у каждого эти долбучие акты. Он даже из сети пропадает, и возможно, это к лучшему — не будет доставать Арсения до приезда, отвлекая от подготовки. Подготовки! А подготовка ой как нужна! Попал же во времечко. Нет бы как-то намекнуть, что ли, заранее. Тьфу, блин. Ладно, в такой спонтанности тоже есть какой-то сок. Тем более если до этой спонтанности всё равно есть время собраться. Свои акты сверки Арсений позорно бросает на Надю. Та смотрит на него глазами, полными отчаяния, но Арсений шипит, что «ему ну о-о-о-очень надо, Надюш, дело жизни, смерти и хорошего траха», и она никак его позыв не комментирует, только кивает, пододвигая к себе ворох собранных клиентских актов. Поз тоже пытается что-то спросить, пока Арсений впрыгивает в свою уличную обувь и натягивает плащ, но и тут пресекается нервным «Дим, не сегодня, прикрой меня, если чё, Андреича всё равно до вечера не будет. Остальным плети, что хочешь». Поз также ошалело кивает и с удивлением ловит ещё больше скисший Надин взгляд. Сначала в магазин. Арсений влетает в хозяйственный отсек с маниакальностью идиота, навещающего витрины с горохом тридцать первого декабря. Сметает с полки первые попавшиеся станки для бритья, пену, лосьон. Подумав, цепляет пачку презервативов, а чуть позже, в аптеке, — свежий тюбик смазки. Ну не передавать же с томным взглядом ресниц свой — заляпанный и смятый, как заканчивающаяся горчица. Пусть будет новенький полный, вдруг Антон из тех, кто любит хлюпать пальцами в заднице? От этой мысли Арсений аж останавливается на бегу, напрягает бёдра и закусывает нижнюю губу в лучших традициях эмодзи из телеграма — возбуждение прошибает внезапно. А дел ещё столько, что расслабляться некогда! В квартире из обуви он выпрыгивает уже без носков, швыряет пакет с покупками сразу в ванную, а сам бежит инспектировать ящики — если чего-то ещё не хватает, можно успеть купить на обратном пути. И пробку, надо найти пробку. В голове крутится центрифугой — а как, а что? Может, выгнать всех пораньше, собрав отчёты — Арсений, так-то, зам, имеет право, пока Антона нет на рабочем месте. Подготовить кабинет — вино там или пиво, поставить виноград и свечи? Да ну, какие свечи в офисе, в офисе всё должно быть сердито и просто, на ворохе бумаг, а свечи — это потом, это Арсений и дома сделает. Хотя вот аромик он захватит, ему гарантировали, что он заводит с полщелчка, но Арсению и не проверить — он уже заведён, как не знает кто, никакой аромик его уже не догонит. Одежда. Её Арсений раскидывает по кровати, скептически оглядывая — достаточно ли будет официоза? Ему кажется — нифига. Надо что-то бомбезное! Но не припрёшься же в офис в чулках с корсетом или в водолазке с голыми сосками? Как-то не так надо начинать их бурлящие отношения. Так что нужны рубашка и брюки. Но с одним нюансом — рубашка чёрная, с приталенным поясом внизу, выглядит так, что с расстёгнутыми пуговицами ей лучше, чем с застёгнутыми. А брюки облепляют Арсения таким образом, что бёдра становятся похожи на развратный подсвечник, а сам Арсений — на развратные песочные часы, перетянутые пояском по серединке. И всё в комбо с развратной рубашкой, да. Кайф, берём. С бельём сложнее. Тут Арсений снова терзает губу — чёрная классика? Красное блядовство? Скромные танга? Кружевной беспредел? Арсений бы и лифчик надел, не застремался, однажды даже уже было — пусть он и не фанат женских шмоток, но смотрелось интересно и игралось замечательно. Но сейчас как будто перебор? Хотя в этом разрезе рубашки смотрелось бы пиздец. Арсений бросает пошляцки кружевные чашечки минус первого размера на рубашку и смотрит скептически. Не, ещё решит, что Арсений — блядь доступная. Для Антона, правда, всегда пожалуйста и назовите меня так ещё раз, но вдруг загонится, застесняется. Только рубашка — развратная, помним! И, пожалуй, обычные трусы, но с кружевом. Такое всегда заводит с пол-оборота, но не переходит пошляцкую грань, как какие-нибудь там стринги или тот кошмар с открытой задней частью — джоки. Такое у Арсения, правда, тоже есть. В ванной Арсений тоже орудует на спидах. Тщательно принимает душ, выбирая гель и шампунь с самыми яркими отдушками. Бреется с помощью зеркала — это потом уже пара волосков не будут иметь никакого значения, а в первый, такой долгожданный раз, он не позволит Антону отвлекаться на какие-то там паховые кудряшки. Член ещё так призывно стоит, будто Арсений собирается дрочить, но нет, радость моя, придётся отложить до вечера, пусть и сводит в животе спазмами до белых пятен перед глазами. Особое внимание, конечно, попке. Которую, как написано, ждут на столе. Так что и она один из главных участников — Арсений и отмывает её до скрипа, и толкается потом в этот скрип до момента, пока пробка не входит спокойно. Член на эти экзекуции реагирует совсем жалобно, пуская нитки смазки на колени, но Арсений героически его игнорирует — все оргазмы сегодня только на руководительском столе. Ничего, столько времени ждал и ещё пару часов подождёт. Господи, если его сегодня знатно не выебут, прикрываясь всякими «тут неудобно» и «давай зайдём дальше в следующий раз», Арсений запихает Антону эту пробку прямо в глотку. Профита ноль, но, может, хотя бы принесёт внутреннее успокоение. Ещё и рифма смешная. Кружево облепляет как родное, а тонкие штаны скромно демонстрируют только трейлер в виде едва заметных полосочек — типа есть, а типа и нет. Такое лучше нащупать, и Арсений рассчитывает, что Антон будет щупать, а не пялиться. Хватит уже, напялились до невозможного, аж все руки в трудовых мозолях. Рубашку Арсений целомудренно запахивает, пусть она и выглядит таким образом инородно, после чего берётся за укладку — быть идеальным, значит, быть идеальным во всём! На телефоне пара пропущенных от Поза, один от Нади — ну что за люди, несамостоятельные какие! Антон всё ещё не в сети, даже не прочитал Арсеньево «приступаю к выполнению!», так что время ещё есть. — Поз, чёт срочное? — Арсений ставит Диму на громкую и формирует раскиданные по лицу кудри в единое сексуальное нечто. — Звонила «Турбина», спрашивала тебя. Я сказал, что ты завёл пропеллер и отлетел, но обещал обязательно вернуться. — Чего-о-о? — у Арсения смешно вытягивается в зеркале лицо. — Ты не мог сказать, что я просто отъехал по делам? — Ты сказал, соври, чё хочешь. Я запаниковал, — смиренно выдыхает Дима. — Кош-ш-шмар. Надя рядом? Она тоже звонила. Судя по шуршанию, Дима не удостоит его ответом, зато в трубке уже звучит скучающий Надин голос. — Да? — Нади-и-ин, ты звонила. — А. Ну тебя тут искали. Какая-то Ирина Мнлолн-на. Я сказала, что ты временно парализован и тебя везут встречать закат. — Ты не жалеешь ни о чём, да? — выдыхает Арсений. — Вообще нет. У меня тут под сотку твоих актов, если бы их было больше ста пятидесяти, я бы тебя вообще похоронила. — Перед партнёрами, да? — наивно интересуется Арсений. Получает скептическое «возможно», после чего Надя отключается. Ну ладно, никто не горит, все живы, а остальное Арсения сейчас не сильно волнует. Может, винишка всё же захватить? Чего-то он начинает нервничать. По вечерним пробкам он добирается до офиса уже за час до конца рабочего дня. Виновато окидывает взглядом отдел, который пялится на него несколько осуждающе. Но после того, как Арсений разрешает всем ехать домой и наслаждаться выходными, взгляды меняются на благодарные, и даже Надя шлёпает его по заднице, вздёргивает брови и странным голосом желает хорошего вечера. На-щу-па-ла, довольно думает Арсений и начинает свою подготовку к встрече Антона. Для начала — проветрить кабинеты от рабочего духана и, видимо, от разогретой в микроволновке за его спиной рыбы, закрыть жалюзи в отгороженном уголке Антона, включить неполный свет, пшикнуть ароматизатором. Выглядит — огонь. И сам Арсений — огонь огневич. Правда, волосы всё равно растрепались, щёки раскраснелись и в зеркале у выхода отражается что-то между температурным ознобом или отходосом после тренажёрки. Зато рубашка не подводит — песочные часы, лепота, складка к складочке. Когда Антон начинает ковыряться своим ключом в замке офисной двери, Арсений ныряет в руководительский закуток, отодвигает скинутые сотрудниками папки с их актами и отчётами и забирается попкой на стол. Сначала садится, но быстро подумав, забирается с ногами — этакая русалка. Вот дурак, о самом главном мог бы подумать и заранее — как встречать попкой на столе! Но ладно. Рубашка выгодно примялась, вырез ныряет в пояс, штаны и поза в своём бурном коктейле формируют греческую вазу. Арсений готов. А Антон, кажется, нет. *** — Арсений, это что такое? — сипит Антон, и его сумка шлёпается рядом с ногами на пол. Длинные ресницы томно прикрыты, сочные губы едва блестят в тусклом освещении настольной лампы. Щёки красные, словно с мороза. На его рабочем столе лежит его зам — его талантливый и незаменимый Арсений. — Ты задержался, — с лёгким осуждением говорит Арсений и наклоняет голову так, что длинная бледная шея вытягивается и плавно переходит в абсолютно сногсшибательный рубашечный вырез на груди. Антон видит Арсеньеву грудь! — Я-я-я-я застрял в пробке. Но обещал же забрать отчёты, — последнее вообще непонятно зачем добавлено. Краешком сознания Антон думает, что возможно Арсений его не ждал, вот и улёгся на столе, надеясь, что руководство уже не приедет. Но остальной, более трезвой частью сознания, Антон догоняет, что весь этот перформанс — для него. И никого другого Арсений тут ждать в провокационной позе бы себе не позволил. — «Застрял» и «пробка» — забавно, но меня это тоже касается. Правда, есть нюанс… — всё с тем же мурлыкающим рокотом говорит Арсений и совершенно не собирается спрыгивать, запахиваться и извиняться, что забрался среди раскиданных папок на чужой стол. Антон чувствует, что за спиной тихо гудит кондиционер. Но вот прохлады не ощущает совершенно. Пылают, похоже, даже кончики пальцев. — Мне кажется, я чего-то не понимаю, — блеет он, но безропотно подходит к столу, когда Арсений подзывает его одним мановением пальца. Вроде бы начальник он, а Арсений — подчинённый, но в Антоне сейчас совершенно нет никакого директорского снобизма или человеческой гордости. Красивый, соблазнительный, очаровательный как тысяча богов Арсений лежит на его столе и медленно, но глубоко дышит. Похоже на мечту, но Антон уже на всех своих мечтах поставил крест. А тут, поглядите-ка… — А, у нас такие игры? — удивлённо вскидывает бровь — одну! Антон вот так не умеет! — Арсений и тянет Антона за галстук поближе к себе. В нос бросается свежий аромат — не парфюм, а кажется, так пахнет сам Арсений, — и Антон немного теряет концентрацию в воздухе. Хочется упасть носом в глубокий вырез, прочертить линию по груди и закончиться где-то в районе живота. А, может, и ниже. — Какие?.. — не успевает задать вопрос Антон, как Арсений его перебивает. — Я вас тут ждал, ждал… Знаете, так устал за рабочий день? Поможете мне расслабиться? Абсолютно ничего не понимая, Антон совершенно по-тупому кивает и снова втягивает носом воздух у Арсеньева уха. Уложенные кудряшки дёргаются от его шумного нервного выдоха. — Хорошо, — голос у Арсения немного меняется, хватка на галстуке ослабевает. — Тут достаточно жарко, да? Думаете, есть что-то, что мы с этим можем сделать? От Антона точно что-то требуется. Он пока смутно понимает — что, потому что залип глазами в глубоком вырезе, где определённо точно видит тёмный поджавшийся сосок. Арсеньев сосок, угодливо напоминает подсознание, как будто Антон мог бы об этом забыть, но становится совсем туго. Он же просто хотел приехать и забрать домой дурацкие папки. Проверить их вечерком под пиво и завалиться спать. На каком этапе развилок он свернул туда, где вместо папок на его столе лежит Арсений? Хотя, быть честными, какие-то папки там тоже лежат. — Арсений, мне, кажется… Мне, кажется, нужны пояснения, — жалобно говорит Антон, пытаясь отвести глаза от выреза, но упирается в туго обтянутое брючной тканью бедро. Так туго, что можно рассмотреть линию крепких бёдер и что-то… — Например? Я, как доблестный сотрудник, сделал всё так, как вы попросили. Мог бы запросить премию за переработку, но, думаю, мы сможем найти и другие способы договориться… — Попросил? — нет, ну с голосом что-то надо делать, он начальник, а не псина скулящая. По-хорошему ещё бы глаза от лодыжек отвести — Арсений их так трепетно поджал, и носки торчат такие розовые, — и нахмуриться. Но пока Антон в состоянии просто стоять столбом и чуточку разговаривать. — Ну да. В сообщении, — хмурится Арсений вместо него и как-то неприятно поджимает губы. Антону больше нравилась та томная полуулыбка и замявший её клычок, а не вот это вот всё. Но как вернуть всё взад Антон тоже ещё не придумал. — В сообщении, — соглашается Антон, вообще не понимая, в каком горячечном бреду он мог попросить Арсения встретить его в этом прикиде на собственном столе. Разве что в своих позорных душевых фантазиях — но туда же Арсению ходу нет, он же не умеет читать мысли? Арсений цокает и одним движением стекает со стола. Антона это расстраивает так сильно, что он даже совершает над собой усилие — и поворачивается в сторону уходящего Арсения. В принципе, Антон в сантиметре от того, чтобы умолять Арсения остаться — какой бы ни была причина того, что Арсений вообще тут находился. Но Арсений далеко не уходит. Как выясняется, он идёт к своей, брошенной на кресло сумке, откуда достаёт телефон и что-то там агрессивно клацает. После чего возвращается (ура!) и подносит Антону к лицу экран с какой-то перепиской. Ну почему «какой-то». С их дневной перепиской. «Арсений, клянусь, я тебя выпорб! всё понимаю, но акты кровь из носу надо отдать в бухгалтерию в пнд, а я не отдам из пока сам все не проверю сроки уже все выебаны во все щели! Ты можешь просто собрать всё вместе и не выдедываться?! Ты хотя бы начинал?» «всю задницу отсидел с этими вашими актами сверок, они уже в скоросшиватель не помещаются» «Чтобы эта попка к вечеру была на моём столе!» «приступаю к выполнению!» Глаз что-то режет. Но пока не очень понятно, что именно. Вроде обычная их переписка, про дурацкие, набившие оскомину, акты. Нигде не пробивается между строк «и пожалуйста, встретьте меня в кабинете так, чтобы эта картинка выжглась у меня на обратной стороне век». — Так а папки где? — цепляется за последнюю ниточку, которую успевает поймать, Антон и поднимает глаза на совершенно ошалевшего от вопроса Арсения. Сердитый. Красивый такой, чёрт, когда злится. Антон вот когда злится, всегда напоминает себе разъярённого пуделя — вроде и опасный, а вроде и кудри в разные стороны, и выглядит так нелепо… — Какие ещё папки?! — Арсений говорит всё тем же низким голосом, но в интонациях проскальзывает искорка истерики. Антон мысленно готовится, что его этими папками сейчас забьют до смерти. — Папки. С актами, — шепчет Антон, хотя очень хочется сказать Арсению, чтобы он просто вернулся на стол, а Антон в этот раз будет вести себя умнее. Арсений поворачивает телефон к себе и смотрит на него так, будто видит в первый раз. Потом возвращает экран обратно и уверенно резюмирует. — Какие ещё папки, нет никаких папок. Ни папок, ни мамок. Антон, чувствуя себя самым конченым кончем на этой планете, поднимает руку, чтобы пальцем ткнуть в ебучие папки на экране телефона — вот надо ему во всём быть правым, ну скажи ты, нет никаких папок, мамок, вернись на стол и я, наконец-то, тебя поцелую. Нет, смотрят, как бараны, в один телефон. Сука. Только вот палец зависает в воздухе. А папок-то реально нет. Зато есть слово «попка». Антон даже тихонечко вслух это зачитывает. «Чтобы эта попка к вечеру была на моём столе!». С восклицательным знаком в интонациях. Арсений криво улыбается. — Это… опечатка, — сглатывая сухой комок, говорит Антон. Что-то ему подсказывает, что на стол Арсений больше не вернётся. Особенно попкой. Да чего стоило просто не пиздеть, а всосаться в эти блестящие губы поцелуем?! — Какая. Ещё. Опечатка, — так же тихо и так же напряжённо говорит Арсений, и Антон слышит, как бьёт земля по крышке его гроба. Вот долбонат! Ну сколько он думал о том, что Арсению можно как-то неловко намекнуть на симпатию? Всё ждал какого-то удобного момента, но они всё больше говорили о работе, и Антон не решался сдвинуться с этого в сторону. А Арсений — ну какой молодец! — словно считал у Антона из головы все намёки и сам!.. Но Антон как всегда. Дрочить ему до скончания лет в одиночестве. — В слове «папка», — ставит точку Антон и зажмуривается. Если Арсений уйдёт сейчас, он не хочет этого видеть. Но Арсений не уходит. Он с шумом опускается обратно — попкой на стол — и громко выдыхает. — Бля-я-а. То есть ты не предлагал мне сегодня вечером пошалить у тебя в кабинете? — То есть не предлагал, — Антон открывает глаза и побитой собакой смотрит на Арсения. Надо же, тот всё ещё не убежал, скрываясь от неловкости. Антон вот сквозь землю хочет провалиться, а это ведь даже не он тут лежал в секси-позе на столе руководителя. А Арсений ничего, стоит, даже будто разочарован ответом. — И видеть мою попку у себя на столе тоже не хотел? — совсем пустым голосом продолжает Арсений. Если бы был какой-то единственный вопрос, который предопределял конкретную развилку Антоновой жизни и который бы тот был в состоянии понять — то это был бы этот вопрос. — Хотел. Арсений поворачивается к нему с таким удивлением и таким азартом в глазах, что не остаётся ни единого сомнения в том, чем же сегодня закончится этот вечер. Антон свою попку готов ставить, что не актами сверок и не унылой дрочкой на душевые фантазии. *** Сосутся они, наверное, целую вечность. Арсений — по канону — попкой на столе. Антон его сам туда усадил, подхватив за ягодицы и поджав спереди — теперь его стоящий член недвусмысленно упирается в такой же стоящий Арсеньев. Как же Арсений устал от двусмысленностей! Он их прямо ебал во все щели! — С ума сойти, поверить не могу, — бормочет Антон и жамкает Арсению задницу. Потом что-то там на ухо скулит, Арсений не разбирает — он вообще ещё в эйфории от чужого языка у себя во рту. В какой-то момент показалось, что всё уже рухнуло в забытие, но вот он снова на столе, а голову немного ведёт от сочных поцелуев. — Во что? — Что целуюсь с тобой, — заполошно дышит Антон. — Я понятия не имел, как… Как ты вообще понял? — Понял «что»? — Арсений послушно выгибает шею, поддаваясь настырному носу, и Антон начинает свой путь поцелуев от уха до ключиц. — Что ты… Что ты мне нравишься, — Антон даже глаз не поднимает, зависает где-то у груди, но жар от его щёк чувствуется голой кожей. — В смысле? — тут даже Арсений согласен притормозить, хотя зудящая пробка и не менее зудящий член вообще не располагают к мыслительным и рассуждательным действиям. — То есть как писать мне всякие пошлости, так это ты первый, а как «нравишься», так это как я догадался? — Какие пошлости? — фыркает Антон и, видимо чувствуя, что заходит не на ту территорию, сильнее сжимает ладони у Арсения на ягодицах. Ну нет, Арсений сейчас не уйдёт даже если его будут выгонять — его попка на столе, Антон возбуждён и вообще признал, наконец, свои чувства. Арсений, если будет надо, кошкой вцепится в Антона. Кошкой или бешеным репейником. — Я же сказал, что опечатался. Я не это… — Окей, — смело говорит Арсений. — А когда спрашивал, чем я разминаю свой язык, прежде чем урыть на очередных переговорах бесхребетных богатеев? Или когда говорил, что только мои сексуальные буквы в состоянии донести всю охуетительность нашего продукта? Постоянно обещал отшлёпать за любую провинность? Цитирую — «выпороть в воспитательных целях». Или когда предлагал мне не пить много кофе, потому что ночью полезнее расслабляться, а не напрягаться? — Это я всё говорил? — шокированно отвечает Антон голосом из мема про «это ты нарисовал?». И смотрит на Арсения такими честными глазами, что нет ни единого сомнения — он спрашивает абсолютно искренне. — Конечно, ты, — добивает Арсений. — Я эти слова храню в кармашке около сердца, как самое сокровенное, вообще-то. — Ну, предположим, про кофе и правда, ну, надо же спать, а не лежать без сна, — путано начинает оправдываться Антон, а сам жамкает Арсеньеву задницу как антистресс. Ваша фикса обнаружена, ваша фикса принята. Появление «попки» в переписке случайностью больше не считать. — Но всё остальное… Это какой-то сексуализированный бред? — И знаешь, что ещё интереснее? Ты больше ни с кем так не общаешься! Я как-то загнался и думал, что ты просто извращенец, который сыплет такое налево и направо. Но нет — так ты общаешься только со мной. Расцветающее умиление на лице Антона Арсений тоже сложит в тот же кармашек у сердца. — Выходит, я сам себя подсознательно выдавал, а ты всё верно считал, — кивает Антон. — И я, выходит, дурак? — Ну-ну, — успокаивающе поглаживает по встрёпанным кудрям Антона Арсений. — Не будь к себе строг. Я тоже стеснялся. Ждал первого шага настолько сильно, что увидел его в дурацкой опечатке. Но знаешь… — Арсений наклоняется к Антону ближе, чтобы вся-вся его задница поместилась в эти огромные ладони. — Возможно, судьба уже устала нам намекать и решила дать залп прямо в лоб. Я вот ни о чём не жалею. Антон сопит так сильно, что Арсений ненароком думает о гайморите. — Тогда можно… Можно я потрогаю, там что-то такое странное, — Антон послушно сжимает пальцы и пытливо ими очерчивает края кружев. Арсений едва сдерживает в себе широкую самодовольную улыбку. — Конечно, можно. Оно же только для тебя всё готовилось. Тоненькое постанывание Арсений себе точно не придумал. Антон двумя пальцами притискивается под пояс и щупает жёсткое кружево ласковым поглаживающим движением. Дышать он начинает как-то не в пример рвано. Но штаны Антону явно не нравятся, пусть Арсений и осознавал их великую магнетическую силу. Так что он быстро теряет к ним интерес, еле-еле отлепляется от задницы и отодвигается назад для того, чтобы сразу опрокинуть Арсения на спину и нависнуть сверху. Потом смотрит долгим томным взглядом, чтобы наконец-то выдать. — Думаю, что «выпороть» — это тоже часть моих подсознательных желаний. Тем более судя по твоему внешнему виду, никаких папок от тебя на моём столе не ожидается? — Не ожидается, — перехватывает дыхание у Арсения. — Снимешь для меня эти сумасшедшие брюки? Сил нет, как хочу увидеть, что за блядство на тебе надето. У Арсения тоже нет сил после таких вопросов, но он покладисто позволяет Антону отстраниться и стекает со стола на пол — уже во второй раз за вечер. Сам стол без попок не пустует — на него усаживается Антон, который явно настроился на стриптиз. Ну что ж. Арсений, одеваясь во все свои экстравагантные тряпки, понимал, что созданы они для того, чтобы их медленно стягивать под пристальные взгляды избранной публики. Начинает он, вопреки запросу, с рубашки. Хотя бы потому, что снимать там особо нечего — одна пуговица и вытянуть приталенную часть в виде пояса из брюк. Мягкая струистая ткань сама сползает по плечам и падает в ноги. Антон явно не возражает, а глаза его становятся совсем тёмными. Дальше «пуньк» брючной пуговицы, и Арсений двигается совсем медленно — тянет в стороны края ширинки, пританцовывает бёдрами, чтобы пояс начал съезжать вниз по бёдрам. Дело идёт туго, потому что и штаны тугие, но Арсений — мастер своего дела, так что елозит качественно, что уже через минуту обнажается до щиколоток, кокетливо прижимая коленки друг к другу. Антон снова рвано выдыхает. — Какие дальше будут подсознательные указания? — игриво интересуется Арсений, когда выступает из скинутых брюк и — как ему кажется — незаметно стаскивает с себя розовые носки, соблазнительно изогнувшись и выставив самую рюшечную часть своих трусов. — На… стол, — выдавливает из себя Антон и тянет узел галстука вниз. — Попкой? — подмигивает Арсений. — Грудью. Ладно, теперь воздух заканчивается уже у Арсения. Одно слово, а как звучит. Ещё и от кого? От этого кудрявого солнышка в вечно мятой рубашке? Арсений, если честно, сразу подумал, что Антон так пошутил. Наверное, всё же пошутил, продолжает думать Арсений, укладываясь на стол грудью и цепляясь пальцами за обратную сторону крышки стола. Антон шуршит сзади и снова укладывает ладони на теперь открытые ягодицы. Хорошо, что Арсений не остановился на стрингах. Его слишком внезапно настигает какое-то незнакомое ему доселе смущение. А это Антон ещё не увидел пробку! — Ошизеть… — шепчет Антон, ныряя пальцами под резиночки кружев внизу, на ягодицах. — Даже в самых своих смелых фантазиях я бы не мог представить, как ты выставляешь свою… кхм… попку под мою ладонь. Ну как он выделяет голосом это «попка»! Сразу понятно, такой как Антон в жизни бы такую фигню сам не написал, а этого слова вообще нет в его лексиконе! Чем Арсений только думал? Явно не головой. Видимо, попкой. Первый шлепок совсем лёгкий, но взвизгивает Арсений по-настоящему — а где шутки, шутки где?! — Где папка, Арсений? — вдруг фыркает Антон, и Арсений вообще теряется — а у кого сейчас контроль над ситуацией. Пока он снимал штаны, облизываемый Антоновым взглядом, точно был у него. — К чёрту твою папку! — рявкает Арсений, хотя вообще-то не планировал отвечать. Вопрос же риторический? — Арсений, про эти акты я говорю уже неделю, и то, что сегодня ты меня не так понял, никак не освобождало тебя от ответственности всё доделать к концу недели, — с неожиданно приторными нотками продолжает Антон и снова опускает Арсению на задницу два шлепка, с обеих сторон. Удары совсем не больные, они тут точно не адепты БДСМ или наказательных практик. Они два идиота, которые столько времени гарцевали рядом друг с другом, не зная, как устаканить уже и так понятную обоим химию. Но эти шлепки включают в Арсении что-то совершенно иное, отличное от боли — ему на полном серьёзе начинает казаться, что Антон его отчитывает. И мать пресвятая, как это горячо. — Да времени у меня не было! — продолжает отпираться Арсений и получает еще два шлепка по одной ягодице. Диссонанс горения кожи странный, и Арсений чуть было не просит продублировать на вторую — чтобы не было рассинхрона. — О как! — с показным удивлением спрашивает Антон. — А чем это таким ты был весь день занят, что даже перед дедлайном не взялся за дело, а-а-а? Чёртово «а-а-а», он же даже не шлёпает — гладит по раздражённой коже и щипается, и Арсению хочется неиронично взвизгнуть, как пойманной врасплох студентке в короткой юбке. — Готовился! К этому вечеру, — Арсений включает суку и начинает кривляться, за что получает ещё два шлепка по заднице. — Арсений, рубашку и штаны можно надеть за две минуты, ну такие тесные, ладно, за пять, — Антон снова мягко поглаживает места ударов, но голос его дрожит. И что-то Арсению показывает, что толкающийся ему в бедро сквозь брючную ткань член тому бедой. — А я, как это вы выразились, готовил свою «попку на ваш стол», — ехидничает Арсений и выставляет упомянутое чуть выше. Всё, он уже на грани. Чем ближе его сознание к упоминанию пробки, тем сильнее он начинает ощущать её внутри себя. Кажется, что даже чёртовы лёгкие шлепки отдаются резонансом внутри и тревожат и так растревоженное нутро. Время Антоновой реплики, но тот чего-то молчит и даже руками ничего больше не делает. Просто прирос пальцами и сжимает тихонечко, словно что-то случилось — непоправимое и страшное. Арсений выдерживает секунд тридцать, прежде чем отцепиться от крышки стола, легонько вывернуться и посмотреть на растерянного Антона. — А как… Ты её готовил? — всё же выдавливает из себя Антон, когда Арсений с помощью бровей и кривляния губ задаёт ему немой вопрос. — А ты посмотри, — вот тут Арсений уже улыбается и понимает — всё, больше его шлёпать сегодня не будут. Потому что сейчас его абсолютно точно будут ебать. Антон кивает с таким рвением, что явно рискует свернуть шею — ну как минимум защемить там что-то. Но Арсению ли жаловаться, когда тот снова лезет к лёгким резиночкам и тянет их вниз — кружевное безобразие царапает горящую кожу и оседает под яйцами, а пытливые пальцы аккуратно раздвигают ягодицы в сторону. Арсений инстинктивно сжимается, потому что чувствует горячий жадный Антонов взгляд. — Ля-я-я… За такое, Арсений, я тебе не только папку могу простить… — тянет Антон, будто и не с Арсением говорит. Арсений не против — отвечать он больше не в состоянии. Кажется, вся его сущность сейчас сжалась в низменном желании примитивного соития. Вот кончит, остынет — там можно ещё поиграть в грозного начальника и нерадивого подчинённого, он не против. Даже может в следующий раз притащить какой-нибудь официозный костюм — на работу он, ожидаемо, ходит в свободной форме, пусть даже и сам Антон какого-то чёрта дрочит на рубашки и брюки и появляется в них неизменно. Но сейчас — всё. Арсений — всё. Последняя его мысль, что презервативы и смазку он спрятал в выдвижном шкафчике стола, прозорливо понимая, что трахаться они должны именно на нём. Хотя бы в первый раз. — Антон, если ты не хочешь её трогать, я её сам вытолкаю. Но при условии, что ты тут же кое-что затолкаешь в меня, ферштейн? — ноет в руку Арсений, с удивлением замечая влажный след от слюны на своём запястье. — Я не хочу? — с таким удивлением спрашивает Антон, что все уточняющие вопросы отваливаются сами собой. — Да я обязан тебя наградить за такую усердную работу… кхм… Над собой. Мать честная, какой пошляцкий плоский ужас. Почему же от него напрягается всё ещё больше, чем было, а проклятая пробка словно застревает — так Арсений сжался от этой клишированной фигни. Пожалуйста, наградите его уже за усердную работу, кхм. Над собой. Антон присаживается на корточки — Арсений это понимает по горячему дыханию на бедре. Пальцы, так мастерски удерживающие его попку в откровенной открытости, начинают что-то там колдовать, и в итоге на сжатые мышцы давит тёплый упрямый силикон. Знал ли Арсений ещё утром, что уже вечером будет лежать голой грудью на директорском столе, пока сам директор скрупулёзно пытается добыть из него пробку? Что-то на воображаемом. Но тепло с ляжки никуда не девается, а даже, наоборот, оседает влажным пятном, и остаётся только смириться с предоставленным подарком судьбы. — Арсе-е-ений, — ноет внизу Антон, а дыхание перемещается аккурат посерединке. — Оно не закрывается, Арсений… Лучше бы рот у тебя закрывался, стыдливо думает в сжатые кулаки Арсений. Предельно, до невозможности смущающе, и тем жарче заряжающее и так горящее внутри возбуждение. Арсений сам весь возбуждение. Он состоит из возбуждения и изольётся на Антона им, даже если тот просто будет продолжать дышать ему в жопу. Ожидание становится невыносимым. — Так закрой его! — последняя мозговая активность Арсения сгорает в этом предложении, он даже не пытается оценивать, насколько это корректно, красиво или же идиотски. Он тянется через стол к выдвижному ящику, с лёгкостью выуживает оттуда наощупь готовенькие презервативы и свежий тюбик и почти швыряет ими в Антона, как долбаными сюрикенами. И, кажется, даже попадает, потому что тот сдавленно ойкает. Когда Антон накрывает его своим телом, Арсений готов расхныкаться. Приятная тяжесть немного успокаивает всё взбесившееся внутри, но жопа инстинктивно приподнимается наверх, туда, где в неё вжимается горячий и плотный член. И пусть Антон возится почти минуту в этой неудобной позе, пытаясь натянуть презерватив и одновременно вылизать Арсению ухо — Арсений не променяет эти неудобства на отсутствие доминирующей тяжести. Даже этот контраст, что Антон всё ещё в брюках, рубашке — да даже галстуке! — а Арсений полностью голый, переёбывает его серьёзнее, чем какие-нибудь там крутые мышцы или квадратный подбородок. Но сейчас, да простят его все нежные феечки мира, главнее всего вообще только то, что въезжает в его тело — аккуратно, ласково, но потрясающе настырно и распирающе. Концентрация желания собирается в одном-единственном месте, и чувствует Арсений, кажется, сейчас только им и только его. Какое хорошее приземлённое простое поебаться после многих месяцев горящего невоплощённого желания. Антон, как мысли читает, от Арсения не отлипает — двигается ритмично бёдрами, но телом неизменно прилип к Арсеньевой спине и дышит заполошно ему исключительно в вспотевшее ухо. Стол натужно скрипит и, по всей видимости, целенаправленно едет к стене, но Арсений лежит одним глазом в стол и видит пространство только вторым, и тот оказывается критически закатан. Он даже не уверен, кончает ли он с помощью Антоновой руки или трудом собственной попки. Одно он знает точно — сам он никаких усилий сейчас не прилагал. Он позорно лежал, стонал и подмахивал под особо резкие толчки, стараясь удержать в себе подольше приносящий столько удовольствия член. Возможно — нет, точно! — однажды он продемонстрирует Антону все возможности своего пластичного тела и вредного характера, но сейчас он выбирает политику всепоглощающего принятия и покорного удовольствия. Не то чтобы Антон сильно против — люди, которых что-то там не устраивает, так протяжно и сладко не стонут, замирая всем своим огромным пульсирующим членом в чужой заднице. А Арсений уже собрал каждый стон в кармашек и глумливо ухмыляется одной, неприжатой к столу, половиной лица. Антон громко и горячо дышит на нём, словно после длительного забега, но Арсений сейчас полностью его понимает — он до сих пор не в состоянии даже удобно уложить голову, так и размазан щекой по столешнице, лишившись и одного уха, и одного глаза. Впрочем, одного уха ему достаточно, чтобы услышать стук в дверь и шепелявое охранника: — Антон Андреевич! Вы там задержались? На сигнализацию ставить буду, давайте, закругляйтесь уже! Кажется, отлепиться всё же придётся — и от стола, и от Антона. Оба они явно таким желанием не горят. — До тебя долго ехать? — кряхтит Антон, так и не пытаясь встать, из-за чего Арсений теперь чувствует себя прижатой к асфальту гусеницей. — Ха? — Пожалуйста, поехали к тебе. Я с ума сойду, если мне придётся сейчас до понедельника тебя отпустить. А до меня ехать почти час — там дорогу копают, всё перекрыто… Собственно, если и отлепляться друг от друга, то только с той целью, что вы снова слепитесь обратно. Такое решение Арсения устраивает более чем, так что он глухо смеётся и лишь уточняет, будут ли они брать с собой папки. Потому что до понедельника Арсений Антона выпускать из своей квартиры не собирается. И пусть уже через полчаса Антон удивлённо рассматривает раскиданную по всей спальне одежду, которую, короной разврата, венчает кружевной лифчик. Пусть выясняется, что новую смазку они забыли в офисе и приходится всё же протягивать свою позорную и липкую. Пусть Антонова рубашка становится непригодна к носке уже через два часа. Арсений знает, что эти выходные будут стартом в их большое и чистое. Ведь папки они с собой так и не берут.