Что такое парламент? Сигареты.

То было больно — когда от истраты сил в воду уже превращается не кожа, а мышцы и жир, а потом боль искрит по всему телу, и кости стекают в последнем ударе в клыкастую, искаженную чернильными потеками пасть. Потом сидеть до момента, пока зубастая книга не сомкнет над этим существом свои клыки, а тебя, в состоянии невминоза и полуоключки, потащат в лазарет на руках. Отдаленно это было приятно — когда Кирилл носит его на руках, только не причины. Каждый раз одна отвратительней другой: в этот — потеря руки. И больно. До ужаса больно, что отшучиваться уже невыносимо для собственной совести. Больно. Больно, когда половину тела обклеивают бумагой, бумагу приходится есть — лишь бы вернуть в организм потерянные чернила, но челюсти ходят одна по другой, и из ассоциаций — шредер из бухгалтерии, используемый при приезде властей. Или он сам просто бухгалтер, съедающий какой-то важный договор. Обезбола не дают. А от боли хочется выть, не то что застрелиться. Он на 50% состоит из бумаги — расчет на миллион. Постепенно становится легче — морда с клыками, глазами вместо ноздрей и усами до пола постепенно забывается. Иногда только появляются вопросы — почему при каждом пиздеце он в центре событий? То те анатомические кошмары, то Маугли. Неприятно. Приходят неприятные мысли, что он может вступит в клуб "27". Однако в палате не так плохо. Хочется в свою комнату, сидеть там ночью, лежать на боку и смотреть с Кириллом что-нибудь глупое. Но на боку — отсутвующая рука, в палате — белые стены и отбой по расписанию. Иногда появляется Олеся, которая носится с ним и пирогами, как с ребенком — это даже приятно, Лёше даже нравится, когда его так жалеют. Сидит с ним, они смотрят что-то на ютубе; есть ещё тяжело — вторая рука, непривыкшая к таким нагрузкам, постоянно дрожит, и Олеся иногда кормит его с рук. Кажется, он приобрел уже тысячу обличий за это время: от шредера до беспомощного младенца. Второе подтверждает ещё и Арти, клеющий на него лечилки, особенно на рот — чтоб частушки не орал. А как ещё развлекаться? Но человеком получается ощутить себя только с ним. Он приходит не сразу — тяжело, наверное. Леша не обижается, всякое бывает. Хорошо, что он приходит. И приходит вечером, глядит мимо, с жалостью, пытается не смотреть, но взгляд несчадно возвращается к заклеенному обрубку руки, обклеенному успевшими пропитаться кровью лечилками. Леша смотрит в глаза. Не может не смотреть, скучал. И любит эти глаза, переполненные чем-то смешанным. "Я думал, ты уже не придёшь" — хочется сказать, но он сдерживает себя. Кирилл безмолвно садится рядом на стульчик, придвигает, включает что-то на ютубе, бегает взглядом от его лица к эрану, вновь возвращается. За окном розовый закат дорогает, остаётся пеплом в пепельницах, что отдает синим и красивым. Уже время посещения кончилось, а они все сидят. Леша чуть сонно смыкает ресницы, чувствуя подбородком голову Кирилла. На экране интервью с Поднебесным, и все так бессмысленно сейчас. Он даже на боль не обращает внимание, в голове только усталая нежность. Все-таки хорошо, что он пришел. С ним по-другому все. У него волосы пахнут каким-то вкусным шампунем, который хочется есть. Леша невольно ткнулся в них носом. Промедля, Кирилл лениво повернул голову к нему, и пришлось приподнять голову. Кирилл глядел также сонно, на что получил мягкий поцелуй в губы. Он фркнул. Отвернулся обратно, укладываясь на его плече поудобнее. — Ну он и долбаёб, — буркнул он сонно. На экране Поднебесный что-то говорил, что-то верещал. Звук его голоса был как будто лишним во всей этой тишине палаты. — Мужику не дают сорок лет, пожалей его хоть, — также лениво пробормотал Леша, затягиваясь одноразкой и выдыхая куда-то в волосы Кирилла. — Тебе все 20 не давали. Но ты же в синий не красился. Леша на секунду заступорился. — Ну, — хмыкнул он, уводя взгляд от интервью, — у меня хотя бы есть человек, который мне даст. Кирилл громко вдохнул. Леша улыбнулся краем губ. — Так дашь? — Ле-е-еш, — протянул он "ш", закатывая глаза. — Все-все, молчу. Интервью шло ещё долго. Леша едва не засыпал. В последние дни с этим были проблемы со сном, он все время верещал во сне, перепугивая остальные куполы лазарета — его постоянно будили, толдычили, что все кончилось и рука, фантомная рука, его не удушит. А сейчас..так магически спокойно. Даже без слов. Только со словами синеголового инцела с экрана, который Кирилл держал к руке, уперев ее в Лешино бедро. Сколько времени было? Он даже не думал. Было хорошо — это главное. Леша прикрыл глаза, утопая в успевшим стать родным запахе. Хорошо. Впервые за несколько дней так хорошо. Однако все должно когда-то заканчиваться, и дверь открылась. Леша чуть дернулся, отлипая от него. На пороге стояла медсестра, или ее подобие здесь, и свет за ее спиной чуть прокладывался в палату, заливая ее неприятно режущими желтыми лучиками. Глаза не сразу смогли привыкнуть к свету, посему выражение ее лица рассмотреть не вышло. По голосу стало понятно. — Молодой человек, время посещение давно кончилось. Марш отсюда! Кирилл в миг проснулся. Поднялся, глянул на Лёшу напоследок. Какие у него красивые глаза. Полные чего-то такого, что в свете отдает невероятной глубиной.. Леша засмотрелся как в первый раз — до ужаса влюбленно. Кирилл махнул ему рукой, что-то попутно говоря медсестре, и свистнул из комнаты, пока медсестра подходила все ближе. А он смотрел ему в спину. Замени мне воздух, замени мне всё вокруг Замени друзей, малышка, замени подруг мне Замени мне самый сладкий блант ярких эмоций Замени мне ночью Луну, замени днём Солнце