Свидание с судьбой

— Я бы хотел пойти с тобой, Анна, — Борис не унимался, его пальцы нервно теребили манжеты дорогой рубашки, пока он изучал свое безупречное отражение в зеркале прихожей. Его взгляд, цепкий и настойчивый, наконец, нашёл мои глаза, едва заметные за тонкими линзами очков. Он терпеть не мог, когда я препиралась, отказывая его воле, а уж тем более — когда отвечала милой, но фальшивой улыбкой. — Донован и Дмитрий тоже будут. Упустишь возможность встретиться с родными?       Я закатила глаза так, что почувствовала натяжение в висках, потирая переносицу. Хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, но я знала: он найдёт, выследит, притащит за шкирку на этот очередной, ненавистный «званый ужин» Ллойдов. Семейство. Снова в сборе. Каждый раз это было испытанием, напитанным тщеславием, скрытыми упреками и показным благополучием. И как я вообще могу там быть? Ведь в моём паспорте уже давно другая фамилия, имя, которое я старательно строю заново, подальше от того мира — Анна Романова.       В горле застрял горький ком. Я помнила, как отец, обычно такой сдержанный, едва ли не кричал, когда я объявила о помолвке. Брат… его слова до сих пор жгли. Но тогда мое сердце было глухой стеной, непроницаемой для их доводов. Я была юна, наивна, ослеплена этим мужчиной, старше меня на шестнадцать лет, моим преподавателем истории. Не понимала, что он видел во мне лишь красивое тело и привлекательную «генетику» моей семьи — влиятельные связи и состояние, которых ему так не хватало. Он же дружил с отцом, будь проклят тот день! И отец, несмотря на яростное сопротивление, почему-то позволил мне попасть в эту золотую клетку, стать порабощенной этим сраным помещиком.       «Ты молодая. И твоя любовь слепа до такой степени, что в нём настоящего козла не увидишь, пока не покажется голова Сатаны».       Дима был прав. Каждый прожитый день с Борисом лишь подтверждал его слова. Старший брат всегда давал удивительно точные советы, но я, упрямая дура, никогда не слушала. Неудивительно, что у Дмитрия до сих пор нет жены — он, в отличие от меня, с первого взгляда видит фальшь и мимолетность в каждой, кто пытается к нему подступиться. — У меня много работы с лекциями, — Мой голос был сухим, отстраненным. Я поправила очки, которые снова сползли с носа, и уже направилась прочь, в спасительное уединение своего кабинета, как тут его голос окликнул меня. — Тогда не жди, ложись спать. Чёрную возьму, — Он кивнул в сторону гаража, его губы растянулись в самодовольной ухмылке. — Хочется сегодня быть достойным для всех собравшихся людей, раз уж я без достойной жены еду на такую важную встречу.       Он говорил о своей машине. О своей «Ласточке», как он ее называл. Я вспомнила, как он часами обсасывал ее в салоне, полируя до блеска, словно это было живое существо, и меня чуть не вырвало от отвращения. Но сейчас меня больше смутило другое: Борис не стал спорить. Ни единого слова против моего отказа. Слишком легко согласился. Слишком… подозрительно. — Не задерживайся, — Голос мой прозвучал куда более резко, чем я рассчитывала. — Завтра у тебя шесть пар лекций. — Если задержусь, поеду сразу в университет. Я пошёл.       Романов поправил цвета молочного шоколада пиджак, идеально сидящий на его широких плечах, и ловким движением забрал портмоне со стойки в прихожей. Его лицо светилось неприкрытой радостью, улыбка сверкала, как у кота, только что слизнувшего целую миску сметаны. Он еще раз поправил свои тщательно уложенные блондинистые волосы, бросил последний, самодовольный взгляд в зеркало на входной двери, чтобы убедиться в безупречности образа, и, крикнув одиночное, отрывистое «Закрой дверь!», выскользнул за порог. Я же, услышав щелчок замка, свалилась на диван в гостиной, ощущая не столько облегчение, сколько нарастающую тревогу. Что он задумал? И почему он так легко отпустил меня?

***

      Мне было всего девятнадцать, когда в мою жизнь ворвался Борис Романов, молодой кандидат исторических наук, затмивший все мои научные амбиции. До сих пор не понимаю, что находила в этой истории настолько увлекательным — ведь грезила-то я совсем другим: микробиологией, медициной, тайнами микромира, а не пыльными хрониками давно ушедших эпох. Но тогда, после летних подработок и бесконечных дежурств в кофейне, я оказалась на грани отчисления, с единственным «хвостом» по истории, перешедшим со мной на второй курс. Стыдно признаться, но предмет запустила из-за банальной нехватки времени и сил. В сентябре, после неудачной пересдачи, я была вынуждена посещать дополнительные занятия у нового преподавателя — предыдущий, к счастью для меня, уволился. И тогда я встретила его.       Борису, с его безупречными манерами, не хватало разве что элегантной трости, чтобы окончательно воплотить образ денди. Вечно прилизанные и идеально уложенные на бок волосы цвета пшеницы, широкие плечи, подчеркнутые идеально скроенными пиджаками, гордая осанка — он и есть воплощение аристократизма. В коридорах университета шептались о его происхождении, поговаривали, что он потомок русской династии, из тех Романовых, что чудом избежали трагической участи. Одевался он всегда в классику — дорогие костюмы, кашемировые пальто, галстуки из тончайшего шелка. Я, глупая девчонка, слепо верила каждому его слову, зубрила конспекты до изнеможения, лишь бы заслужить его мимолетное одобрение. И каждый раз, когда его губы трогала едва заметная улыбка, когда он хвалил мою эрудицию и проницательность, я готова была поверить, что покорю весь мир.       Разумеется, выходя за него замуж, я была уверена, что попала в сказку. Борис приложил все усилия, чтобы наша свадьба была безупречной: очаровывал моего скептически настроенного отца, убеждая его, что я буду в безопасности лишь рядом с ним; договаривался с деканом о моих академических «хвостах», обещая золотые горы; организовал роскошное торжество, достойное, как мне тогда казалось, королевы. Я блистала в лучшем свадебном платье, которое только смогли найти его «подручные», осыпанная комплиментами и восхищенными взглядами.       Стоит сказать, что преподавание в университете было лишь его хобби, своего рода элегантным прикрытием для его истинной деятельности. Спустя год брака я случайно узнала о его истинном состоянии — огромном количестве недвижимости, доставшейся ему по наследству, акциях, облигациях, фамильных драгоценностях, спрятанных в швейцарских банках. Борис оказался не просто «потомком», а прямым наследником по побочной ветви Александра II. Мне было неловко и даже страшно находиться рядом с таким человеком. Я, простая студентка, и он — потомок царей.       Но сказка быстро превратилась в фарс. Моя любовь, подобно увядшему цветку, ослабевала с каждым годом. Его вечно холодное выражение лица, редкие, почти случайные прикосновения, превратились в тягостную рутину. Он, как заведенный, твердил о ребенке, о наследнике, которого я не могла ему подарить. По медицинским анализам я была абсолютно здорова, а вот о его здоровье мне было практически ничего не известно. Борис тщательно скрывал от меня многое, и эта скрытность порой доводила меня до исступления. С годами я смирилась, зарывая остатки былой любви где-то на задворках души. Но как любить человека, который даже спустя столько лет не раскрылся мне до конца, подбрасывая лишь редкие крохи информации, которые, как он считал, я должна знать?       И сейчас, спустя четырнадцать лет совместной жизни, я могу с уверенностью сказать: я была наивной и глупой влюбленной дурой. Мои мысли были заняты совсем другим — романтическими грезами, глупыми мечтами о «вечной любви». Иногда мне даже кажется, что он тайно опрыскивал себя феромонами, чтобы еще больше вскружить мне голову, но доказательств я, конечно, не нашла.       Я знаю, что Борис мне изменяет. Как тут удержаться, когда жена не способна родить тебе дитя? Да и кто захочет годами спать с «бревном»? Мужчина он, конечно, привлекательный, этого не отнять, но меня совершенно не тянуло к нему в постели. Бывает же такое, что человек просто отталкивает? Вот и я попала в подобную ситуацию. Банально увидев в первый раз след от помады на белоснежном воротничке его рубашки, я даже не стала закатывать скандал.       Почти чёрная, сливовая помада, которой я никогда в жизни не пользовалась. Романов даже не посчитал нужным скрыть этот позорный след. Он просто ухмыльнулся, бросив рубашку в корзину с грязным бельем.       Я хочу провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Перестать быть Анной Романовой, женой пресыщенного аристократа и несчастной женщиной.

***

      Я увидела его только утром, на просторной кухне, залитой мягким светом восходящего солнца. Он, как всегда, безупречный и спокойный, держал в руках дорогую фарфоровую кружку с чаем. Что-то читал и писал в телефоне, тщательно игнорируя мое присутствие, будто я была частью интерьера, не более. — Доброе утро, — Выдавила я из себя, потирая слипающиеся от усталости глаза и проходя к столу. Я поздоровалась с Матрёной, нашей молчаливой домработницей, уже накрывшей на завтрак. Борис демонстративно прокашлялся и, наконец, поднял на меня свои пронзительные серые глаза. — Утро доброе, Анна. Полагаю, снова заснула в кабинете, заваленная лекциями?       Я коротко кивнула, присаживаясь на резной стул напротив Романова. Благо, стол был огромным, из темного дерева, и мы никак не соприкасались физически. Даже этого мимолетного касания было бы достаточно, чтобы меня затошнило.       Противно видеть его извечную, снисходительную улыбку и… ну конечно, едва заметный багровый след на шее, прямо под линией воротника белоснежной рубашки. Стоит, пожалуй, не надевать очки рядом с ним, чтобы лучше играть роль слепой и глупой жены. Интересно, какого это — вот так просто, без истерик и упреков, заявлять ему о своих подозрениях, предъявлять доказательства измены?       Ведь эту шею кто-то нежно излюбливает ночь за ночью, кто-то гладит его когда-то мягкие, а сейчас уже заметно загрубевшие волосы, кто-то сжимает его широкие плечи в порыве страсти. Уверена, следы на его теле оставлены после бурных, яростных ночей. Он может быть хорош в постели? Как же жаль, что в число его любовниц, даже в роли жены, мне так и не удалось войти. Не получалось… Не было желания.       Он внимательно, почти изучающе, проследил за моим задумчивым видом, отпил глоток из стоящей рядом кружки белого цвета, еще теплого чая. Он прекрасно понимал, что я заметила его похотливое приключение, этот маленький, но красноречивый штрих на его безупречном образе.       А как мне реагировать? Пожать плечами и продолжить пить кофе? Поднять шум? Такому человеку даже мой отец не смог перечить в свое время, а уж я, подавно, стану размазанной по стене букашкой после малейшего проявления агрессии. Молчаливо пригласит парочку своих громил, и они быстро решат со мной «вопрос». Как же статус и деньги решают все проблемы грамотно и быстро.       А ведь я его любила. Когда-то грезила о нашем тихом времяпрепровождении без лишних глаз и ушей возле пылающего камина, о долгих разговорах по душам, о прикосновениях, которые не вызывали отвращения, о движениях, полных нежности, а не напускного приличия. Романов всегда клал свою руку на мою талию — жест, полный собственничества, а не любви — и лишь изредка одаривал меня мимолетным взглядом с полуулыбкой. Он плавно проводил пальцем линию вдоль моего позвоночника, словно изучая карту, и тут же отпускал, боясь вторгнуться в мою личную территорию. Мужчина всегда следил за тем, чтобы не переборщить с силой, не надавить на мое тело, боясь сломать хрупкую куклу. Не сказать, что меня обходила физическая сила, просто он был слишком велик и силен. Он возвышался надо мной, как скала.       Резкий звук от положенного на стол телефона вывел меня из горьких раздумий, заставив обратить внимание на Бориса. Он выглядел растерянным. Приподнятые брови и приоткрытый рот… Впервые за долгие годы я увидела на его лице неподдельное удивление. Неужели его смогли вывести из равновесия? — Моя студентка решила перевестись на биотехнологии. — Процедил он, словно это было оскорблением. — Никогда не замечал в её лице интереса к данному направлению.       Романов опасно поднял глаза на меня, словно я украла у него ценную вещь, забрала его добычу. Предполагаю, он с ней и спит до сих пор, но что-то пошло не так. Поссорились? Забыл снять обручальное кольцо перед встречей? — Интересное замечание. — Я постаралась выглядеть максимально отстраненной, хотя внутри меня разгоралось любопытство. Мне отчаянно хотелось увидеть эту юную особу, эту разлучницу, отнявшую у меня право называться женой. — Анна. — Голос Бориса был ровен, как гладь озера перед рассветом, но в его интонациях сквозила тонкая нить недовольства. — Синклер — чертовски способная студентка. У меня на неё были грандиозные планы по покорению эпохи Ренессанса, а тут, видишь ли, вышла такая… досадная неувязочка. Она в совершенстве владеет множеством наук, но чтобы вдруг биология, а тем паче физика… Порой эти студенты так удивительны. Взглянут на что-то мимолетное, забавляются этим здесь и сейчас, а потом бросают, едва наскучит. Забавная ситуация, не правда ли? Хотя, что уж говорить о «пестиках и тычинках» для неё, возраст уже явно не тот, пубертатный, когда этим искренне удивляются.       Я почувствовала, как интерес, доселе лишь поддразнивавший меня, впился острыми коготками в самое сознание. — Синклер? — Мой голос чуть дрогнул. — Я слышала о нашем профессоре Малеке, неужто она его дочь? — Теперь любопытство стало всепоглощающим, предвкушающим знакомство с этой загадочной особой.       Впервые за утро Романов поднял бровь в легком изумлении, и его светло-голубые глаза, обычно рассеянные или сосредоточенные на своих мыслях, скользнули по мне с едва заметным, но каким-то новым интересом. Этот взгляд, редкий как падающая звезда, заставил сердце на мгновение пропустить удар. — Малек — её старший брат, — Небрежно поправил он. — Разница в возрасте у них приличная, но они все так же дружны. Насколько я могу судить, это он буквально заставил Лэйн поступить ко мне, видя её способности. Но твоя неугомонная подруга, Одри, с невероятной легкостью сумела переманить её к вашим… к твоим сородичам, как вы их называете. Как же Одри выразилась? — Борис снова поднес тяжелую кружку к губам, отпивая утренний чай, и я почти физически ощутила, как по моей коже пробежала легкая дрожь предчувствия. — «В медицине твои равнодушие и холод к живому помогут во многом». — Он поставил кружку на стол с легким стуком, его взгляд стал жестче. — Не учла она одного факта, дорогая — это может вас… и убить.       Я ощутила, как кровь приливает к лицу, щеки вспыхнули. Разговор стремительно скатывался в какую-то несмешную, злую шутку, где меня пытались провести вокруг пальца. — Ты разговаривал с Одри?! И в каком, к черту, смысле «убить»?! — Голос мой на секунду сорвался на крик, но Борис лишь привычно, почти лениво нахмурился, теряя всякий интерес к обсуждению. Его взгляд стал отстраненным, и я знала, что переубедить его теперь будет невозможно. — Разговаривал. И повторюсь: мою студентку нагло украли твои люди, Анна. Украли! Хотя она могла бы с успехом продолжать свое дело, повышать уровень образованности в истории, а не там, где придется начинать все с нуля. — Он поднялся из-за стола, его высокая фигура заслонила утренний свет. Я вскочила вслед за ним, наши глаза встретились в немой дуэли. — А убить? Что ж, твоя психика не выдержит, когда Лэйн Синклер начнет открывать свой рот поувереннее. Она способна любого заставить замолчать и слушать только её. А теперь… — Он жестом указал на дверь. — Мне пора на работу. Пожалуйста, Анна, выполни мою просьбу и присмотри за ней. Она хороший кадр, и если уж ей у тебя понравится… — Он тяжело вздохнул, и это был жест признания поражения. — Мне придется смириться с потерей одаренного студента и… пожать твою руку.       Я лишь медленно кивнула, переваривая каждое слово, каждое сказанное им предложение. В моей голове не укладывалось, что теперь мне предстоит иметь дело с той самой, кто согревает его постель в редкие, но, судя по всему, запоминающиеся дни. Серьезно, он бы еще притащил эту девицу домой и заставил меня помогать ей в учебе, закрывая глаза на их отношения! Хотя, с другой стороны, это давало мне шанс узнать любовницу в лицо.       И я, черт возьми, очень сильно постараюсь не завалить ей учебу, если она действительно такая «невыносимая». Ему бы вспомнить меня в те годы, когда я вешалась ему на шею и умоляла взять на лишние отработки, чтобы подольше побыть на этой самой крепкой шее. Может, тогда он замолчал бы про эти черты характера.

***

      Поправляя идеально сидящую приталенную жилетку и выглаженный воротник белоснежной рубашки, я почти наощупь искала в шкафу свой халат, горячо надеясь, что моя благоразумная сторона позаботилась о его глажке еще на прошлой неделе. За дверью кабинета уже слышался гул — студенты медленно брели по коридорам, хныча от утреннего недосыпа и безжалостной студенческой судьбы. Впрочем, были и те, кто, несмотря на синяки под глазами, с искренней радостью встречал меня в проходе, даря свои все равно замученные улыбки, способные хоть немного поднять настроение. Но сегодня что-то было не так. Внутри меня все кипело, предвкушая предстоящее испытание.       Мне предстояло провести полноценную лекцию в одиночку, ведь профессор был экстренно вызван на конференцию в Нью-Йорк, примерно на месяц. Моя же работа в лаборатории, соответственно, приостановилась. Кстати, в университете и в целом в работе я не захотела менять свою фамилию, потому что я считала её чем-то более священной, чем фамилия итак известной династии.       И эта новость с профессором-наставником не вызвала особого восторга, но что мне оставалось? Хороших преподавателей микробиологии в нашем городе можно было пересчитать по пальцам одной руки, и я, без ложной скромности, знала, что мои способности в педагогике не так уж плохи, раз мне предложили должность помощника профессора. Однако совмещать две специализации — научную деятельность и преподавание — всегда было… затруднительно. И сейчас я в полной мере ощущала всю тяжесть этой ноши. Ненавижу ранние подъёмы и эти кислые, уставшие лица студентов, которые своими стонами отбрасывают меня в мои собственные университетские годы… и заставляют вспомнить, как мне самой тогда хотелось спать.       Когда-то давно, в другой жизни, я была крепко связана с одной маленькой, но невероятно колоритной компанией. Грег, наш бессменный вожак и мой самый старый друг, был настоящим генератором безумных идей, начиная от невинных экспериментов с травкой и заканчивая дерзкими проникновениями в чужие дома просто ради адреналина. Конечно, моей благопристойной семье это совсем не нравилось, но я, оглядываясь назад, дорожу каждым из этих безумных воспоминаний. Анхея, Пилеон, Кира, Ян… даже Ноа, наш вечный ворчун и прирожденный драматик, умудрялся выбивать из меня слезы ностальгии, когда я вспоминала наши глупые выходки. И вот сейчас, спустя столько лет, меня словно окатило ледяной водой из прошлого. Или скорее… дверь ударила прямо в лицо.       Внезапный грохот заставил стихнуть царивший в аудитории балаган. Я, задыхаясь от боли, рефлекторно прижала руку к расплющенному носу, пытаясь остановить волну тошноты. Очки… Господи, почему я до сих пор не перешла на линзы? Ну, какая теперь разница, что я могу выносить, а что нет, когда перед глазами плясали красные искры, а зрение стремительно покидало меня после жестокого столкновения моего лица, моих любимых очков и массивной двери. Сквозь пелену боли я увидела, как ко мне взволнованно подбежали два студента, кажется, Джулс и Тобиас, пытаясь выяснить, все ли со мной в порядке. Их обеспокоенные лица, впрочем, казались далекими и размытыми. — Профессор Ллойд! — Джулс, кажется, чуть не упал сам в обморок. — Можешь вообще адекватно входить, растяпа?!       Резкий голос вырвал меня из полуобморочного состояния. Я с удивлением обнаружила несколько капель крови на своих пальцах, и в голове мелькнула странная, почти безумная мысль. Как же давно я не испытывала настоящих чувств… А тут, на тебе, обычная дверь помогла вспомнить, что я все еще живая! Точнее… она.       А она — ничего тривиального и одновременно простая во внешнем виде. Бледная кожа, темные, словно бездонные глаза, ростом чуть выше меня. Обычная внешность перестает казаться заурядной только в тот момент, когда взгляд скользит вниз, к ее ногам — массивные армейские ботинки, словно нарочито контрастирующие с обтягивающими черными джинсами и простой водолазкой.       Но больше всего мне не понравилось ее лицо — слишком нахальное, самоуверенное, будто пропитанное каким-то странным, зловещим наслаждением от содеянного. Она небрежно отошла от дверного проема, доставая из своей крошечной сумочки, в которой с трудом поместилась бы хотя бы одна тетрадь, упаковку салфеток. На ее губах появилась легкая, почти насмешливая улыбка, от которой по спине пробежал холодок. — Извините, профессор, — Ее голос был неожиданно низким и бархатным, совсем не соответствующим милому личику. — Не знала, что за этой дверью есть хоть что-то ценное.       Аудитория замерла, обмениваясь многозначительными взглядами. Но, казалось, новоиспеченной виновнице происшествия было абсолютно на это плевать.       Подбежавшие студенты предлагали свою помощь, но салфетки я приняла только из рук Лэйн Синклер, чувствуя, как ее пальцы на мгновение касаются моей руки. В голове все еще немного шумело, но, к счастью, все обошлось лишь ушибом, и я сумела быстро привести себя в порядок. По дороге на кафедру я мысленно прокручивала произошедшее, пытаясь понять, что же меня так зацепило в этой наглой девице.       Вопреки ожиданиям, новенькая нагло заняла место прямо передо мной, всю лекцию прожигая взглядом. Я ощущала лютый дискомфорт, но старалась не показывать этого, сосредоточившись на материале. Ее присутствие действовало на нервы, будто электрический разряд. — Профессор. — Сразу после лекции Лэйн, словно тень, снова оказалась рядом. Внутри все похолодело от неизбежности предстоящего разговора. — Я бы хотела с вами поговорить. — Что угодно новому… дарованию, появившемуся на нашем дружном потоке, — Ядовито процедила я, чувствуя, как от напускной вежливости сводит скулы. — Ну же, будьте спокойнее, — Ее голос звучал почти ласково, что вызывало еще большее раздражение. — Я не хотела создавать между нами такую… неприятную атмосферу, да и, кажется, я вам совсем не нравлюсь. Знаете что? Я приглашаю вас на кофе, чтобы загладить свою вину. И… поговорить по поводу вашего мужа. — Она небрежно заправила выбившуюся прядь черных как смоль волос, ее взгляд был прямым и серьезным, без намека на извинения или раскаяние. — Вы полагаете, мне есть хоть какое-то дело до ваших… переживаний насчет моей семейной жизни?! — Внутри все закипело от возмущения. Да что она себе позволяет?! Это уже не просто наглость, а верх цинизма. — Знаете, Профессор Ллойд… — Она сделала шаг ближе, и я почувствовала легкий запах ее духов, терпкий и странно притягательный. — Я уверена, вы уже знаете о моих… увлечениях. И, думаю, они совсем не совпадают с выбранным мною направлением. Скажу вам так… Ваш муж лично посодействовал тому, чтобы я совершила этот… интересный перевод.       И в этот момент я поняла, что влипла по самые уши. Все только начинается… — Что, черт возьми, ты сказала?              Халат, скользнув с плеч, упал на кафельный пол с тихим шлепком, который в пустой аудитории прозвучал как выстрел. Я, окаменев, обернулась к ней. Лэйн Синклер. Студентка с репутацией, уверена, тихой отличницы. Сейчас во взгляде, которым она меня сверлила, не было и следа нахальности. Напротив, он был твердым, изучающим, словно мы обсуждали тонкости квантовой физики, а не… Это. Моё лицо, я чувствовала, стало маской — смесью ужаса и гнева. — «Борис?» — Это имя резануло по сознанию, вырывая на поверхность тщательно похороненные воспоминания. Какого дьявола происходит? Почему эта девчонка фамильярничает, как старая знакомая, а не как положено — смотрит в пол, робея перед преподавателем?       Она окинула взглядом опустевшие ряды парт, словно ища спасения в их безмолвии. Под идеальной маской уверенности мелькнула тень — страх? Сожаление? Что бы там ни было, эта мимолетная слабость меня не успокоила, а лишь сильнее встревожила. Либо Лэйн Синклер сошла с ума и перепутала реальность с дешевым сериалом, либо… либо она знала что-то, что знать не должна. Что-то о Борисе, о моём прошлом, которое я так отчаянно пыталась забыть. И теперь, как непрошеный гость, вторглась в моё личное пространство, разворошив старые раны и рискуя сорвать тщательно выстроенную маску благополучия.       Черт, да я даже не успела толком собраться после лекции! Сердце колотилось, как пойманная птица, а в голове пульсировала лишь одна мысль: «Что она знает?»

***

      Мы шли по осенним улицам, утопающим в золоте листьев, молча. Я, словно завороженная, глядела себе под ноги, крепче сжимая в руке кожаный черный дипломат — совершенно ненужный в этой ситуации, и оттого неприятно скользкий. Мои мысли лихорадочно возвращались в кабинет, к незаконченным делам: стопке непроверенных тетрадей и к грядущим лекциям. Эти хитрые студенты так любят фотографировать слайды, создавая видимость, что успевают за моим стремительным чтением. Иногда я задумывалась: а почему бы сразу не выдавать им конспекты? Это сэкономило бы столько драгоценного времени — моего, их, такого дефицитного на нашем факультете. Но затем меня охватывало упрямое желание, чтобы они хоть на миг ощутили ту эпоху, когда подобное было под строжайшим запретом, когда за малейшую провинность могли и руку откусить, и с позором отчислить.       Лэйн Синклер шла рядом, не проронив ни слова, но я чувствовала её взгляд — куда-то вдаль, словно она искала нечто, что было важнее любого разговора. Благо, мы обе без лишних слов поняли, куда держим путь, и тихо ускользнули из здания университета, пока обеденный перерыв маскировал наше отсутствие.       Единственным утешением было то, что в этом месте всегда подавали отменный, божественный кофе. Не то что дома, где Матрёна умудрялась сделать его одновременно горьким и приторно-сладким — от одного запаха меня тянуло блевать, хотя я и была закоренелой кофеманкой.       В самом заведении, похожем на тайное убежище, мы заняли самый дальний, самый укромный столик в углу. Заказали напитки, и я, предвидя холод переменчивой осени, попросила официанта принести плед. Но Синклер, с непонятной для меня резкостью, запротестовала, отмахнувшись от тепла, что только усилило мое внутреннее напряжение и любопытство. — Так о чём ты хотела поговорить со мной? — Я решила перейти на «ты». Мне показалось, что это могло хоть немного снять барьеры, хотя внутри меня бушевал водоворот противоречивых чувств: от яростного желания влепить ей пощечину до странного, почти детского интереса. — О вас, — Прозвучало просто, без тени сомнения, но с какой-то едва уловимой, притягательной дерзостью.       Меня снова словно током ударило. Эта малолетка… как можно так обыденно, почти фривольно разговаривать с женщиной, которая её лет на 15 старше? В этих глазах не было ни капли робости, лишь этот изучающий, порой обезоруживающий взгляд. — Логично, студент. — Я намеренно выделила это слово, пытаясь вернуть разговор в привычное русло. — О сфере моих личных отношений, это я помню. И какую роль сыграл мой муж в твоём переводе? — Я взяла из рук подошедшего официанта свою дымящуюся чашку капучино, мельком заметив, что Лэйн не сделала ни малейшего движения, чтобы помочь бедняге-парню с подносом. В её фокусе была только я. — Прежде всего, хотела извиниться за свой… проступок. — Голос Синклер стал мягче, её карие глаза наконец встретились с моими. В них не было прежней жёсткости. С её лица будто спала какая-то маска, обнажив… кого? Ехидную искусительницу? Или искреннюю, но хитрую девушку? — Мне не хотелось вас… впечатывать в дверь при первом знакомстве.       В этом «впечатывать» прозвучало нечто, отчего по моей спине пробежали мурашки. Не просто «толкнуть», а именно впечатать — с таким напором, с такой физической близостью. — Нам не стоит обсуждать то, что было случайностью. — Я попыталась звучать сухо, но голос дрогнул, выдавая моё смущение. — Но я вам честно скажу, — Она подалась чуть вперед, её взгляд задержался на моих губах, а затем скользнул выше. — Вы невероятно красивы. Да и мне было вдвойне неловко сбивать столь прекрасную даму с ног. Наверняка профессор Романов дорожит вами. — Лэйн Синклер улыбнулась. Это была не та наивная улыбка студентки, а что-то совсем другое — знающее, почти соблазнительное, когда она смотрела на моё вновь ошарашенное лицо. Да что, черт возьми, происходит?! — К чему… к чему вы это говорите? — Я прочистила горло, пытаясь вернуть контроль над своим голосом, прежде чем сделать спасительный глоток кофе. — Профессор всегда высказывался гордо о своей жене нам. — Она пожала плечами, и я заметила, как свет играет в её волосах. — И я была крайне удивлена, когда наши с ним занятия очень быстро спихнули все красивые слова о вас и перешли на меня. Мне это совсем не по душе, и вот я здесь, рядом с вами. — Девушка отвела взгляд на свой ягодный чай, от которого исходил чудесный, пьянящий аромат. Её пальцы обхватывали кружку слишком сильно, отчего я заметила довольно хорошую физическую подготовку брюнетки. — Конечно, может быть, и вы что-то скрываете, например, истинные отношения с Борисом Романовым, но мне вы кажетесь более… человечной и приятной.       Я недоуменно нахмурилась, почесав шею, чувствуя, как её слова о «человечности» и «приятности» вызывают во мне странный отклик. — И надо было звать меня в кафе ради этих… пары слов? — Мой голос звенел, но уже не от негодования, а от смеси растерянности и… странного, едва уловимого предвкушения. Эта девчонка была опасна, но чертовски интересна. — Вовсе нет, нет! — Синклер запротестовала снова, её взгляд стал более серьёзным. Она медленно покачала головой, словно отгоняя дурные мысли. — Возможно, вам это покажется странным, но вы меня вдохновили. Я захотела пойти по той же стезе, что и вы. Может, это и опрометчивый поступок, но помимо глубокого интереса, меня подгоняли и… шалости вашего мужа. Скажите, это ведь не вы оставляете эти красноречивые следы на его шее, профессор Анна?       Она произнесла мое имя с таким особым придыханием, словно лаская его, и это вновь вызвало у меня странный трепет. — Нет. — Я решила прекратить эту игру в кошки-мышки и признаться сразу. Отчего-то, несмотря на всю абсурдность ситуации, мне вдруг захотелось поговорить с ней спокойно, искренне. Её взгляд, острый и проницательный, словно проникал в самую душу. — Тогда сожалею. Ваш брак трещит по швам, но вы оба делаете вид, что всё прекрасно. — Она отхлебнула из своего ягодного чая, задумчиво глядя на дно чашки. Из-за неведомой мне причины, она тоже вдруг стала серьезной, словно отбросив маску сарказма и интриги. — Мне сложно понять одно, Синклер. К чему ты решила подвести всю эту тему о моей семье… да и вообще затронуть меня? — Одри рассказывала мне о вас, — она понизила голос, словно делясь сокровенным секретом. — Не только Борис поспособствовал моему интересу к вам. Но вы еще явно не готовы к этому откровению.       Ну как сказать? Мне почему-то вдруг стало не просто интересно, а тревожно, по-настоящему. Этот человек казался одержимым, словно маньяк, выслеживающий свою жертву, и это, признаюсь, меня пугало. — Лэйн… Синклер, — Я постаралась придать своему голосу твердость, сталь. — Если ты говоришь об отношениях исключительно преподаватель-студент, то мы можем сблизиться, но иначе и быть не может. Я не предам своего мужа, тем более с девушкой. Тем более с той, которую вижу впервые в жизни. И моя личная жизнь не должна тебя касаться, даже если в ней все плохо, — я отрезала каждое слово, словно рубила канаты, связывающие нас, и мне стало немного легче. Моя ложка, которая до сих пор находилась в руке после помешивания сахара в кофе, с легким звоном опустилась на тарелку, словно ставя точку в нашем совершенно непонятном, но таком интригующем диалоге. Сейчас мне нужно было встать, уйти, собраться с мыслями, подготовиться к новой паре, привести себя в порядок после этого экстраординарного разговора с молодой особой.       Но, как всегда, жизнь внесла свои коррективы. Девушка, мало того, что не захотела заканчивать диалог, так она еще и протянула ко мне руку, словно приглашая ее коснуться. Я снова потупила взгляд на ее запястье, где под тонкой, почти прозрачной кожей проступали расширенные вены и костяшки. Ее тонкие, длинные пальцы манили к себе… — Я всё прекрасно понимаю, профессор Анна, — произнесла она мягко, проникновенно. — И я докажу вам, что все ваши слова можно легко перевернуть, если показать вам истинную картину нашей жизни. Поймите, что вы достойны адекватных отношений, достойны любви, как основы. Романов достаточно вас потрепал, и вам пора уйти от него. — И Лэйн, черт её побери, схватила мою кисть, сжала её в своей руке. Её хватка была неожиданно сильной, почти мертвой. Я сначала попыталась вырваться, но затем посмотрела ей в глаза, и вдруг успокоилась. В них не было ни жестокости, ни хладнокровия, как в моем муже, а лишь огонь и какое-то почти детское желание доказать свою правоту. Я еще никогда не сталкивалась с таким отношением от кого-либо. — Твои руки холодные, студент, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Напомни, сколько тебе лет? — Моя кисть, которая всегда отзывалась на прикосновения теплом, впервые столкнулась с таким пронзительным холодом живого существа. Словно я прикоснулась к мертвецу. — Мне 27 лет, профессор. Поздно поступила в университет из-за нехватки денег, — Синклер начала медленно согреваться, но руку не отпускала, лишь немного ослабила хватку. Я успокоилась, тяжело выдохнув. Получается, она не так уж и сильно младше меня, что заставило задуматься. Но это плохо получалось, потому что ее близость начинала меня опьянять. — Ты меня пугаешь, причем сильно. Я никогда не встречала подобных тебе людей, — пробормотала я, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться. — Значит, — девушка, казалось, действительно умерила свой пыл, и её взгляд вновь стал адекватным, без масок, — я постараюсь себя контролировать. Мне просто сильно обидно, что с вами так обращаются. Это напоминает мою мать, которая не может уйти от своего мужа-алкаша по совсем нелепым причинам.       Эта девчонка когда-нибудь перестанет меня ошарашивать? Я бы и в жизни не подумала, что у нее самой такой кошмар в жизни. Теперь хотя бы становится понятно, откуда эти маски, откуда это отчаяние — это ее способ выжить в этом черством, несправедливом мире. И я, кажется, начинаю понимать, что моя жизнь в золотой клетке уже не так уж и тяжела. — Знаешь… Лэйн, — Это имя сорвалось с моих губ почти непроизвольно. Я и представить себе не могла, что когда-нибудь решусь обратиться к незнакомому человеку настолько фамильярно. Кажется, я действительно запуталась в этом лабиринте лжи, полунамеков и странного влечения. — У нас обеих жизнь не сахар, это правда. Но с чего ты взяла, что нам есть о чем заботиться друг в друге? И то, что я… симпатизирую тебе. — Это слово далось мне с трудом, — не значит, что я отвечу взаимностью. У меня есть любимый человек, по крайней мере, я хочу верить в это, и предательство не в моей компетенции.       Я пристально смотрела на нее, пытаясь увидеть хоть каплю раскаяния, хоть тень разочарования в ее карих глазах. Но там плескалась лишь уверенность и… некое подобие жалости. — Господи, я до вас обязательно достучусь, профессор Анна, чтобы вы, наконец, увидели, в какой жалкой ситуации давно погрязли. — Синклер почти улыбнулась, но уже не той нежной, обезоруживающей улыбкой, а скорее коварной, словно хищник, предвкушающий добычу. — И вы поймёте, что такое настоящая любовь, что такое свобода.       Она произнесла эти слова с такой убежденностью, что у меня по спине пробежали мурашки. Истинная любовь? Свобода? Неужели она видит то, чего не вижу я сама?

***

      Время, как неумолимая река, неслось вперед, и вот уже на календаре стоял ноябрь. Я все так же работала профессором, изнывая под бременем лекций, экзаменов и вечного напряжения. Оставалось всего три дня до окончания моего мученичества, и я ждала этого момента с нетерпением. В понедельник меня ждала любимая лаборатория, микроскопы, чашки Петри, и, конечно, Одри, моя верная подруга, с которой мы, к сожалению, очень редко пересекались в последнее время.       Я отчаянно скучала по своим будничным денькам в лаборатории, по запаху реактивов, по тишине, нарушаемой лишь жужжанием центрифуги. Иногда мне приходилось бывать там даже во время преподавания, сбегая под предлогом срочных опытов, но, признаюсь честно, это было лишь из-за того, что я больше не выносила общества Лэйн. Вернее? Она действительно высасывала из меня всю энергию, съедала мозг, если ей предоставлялась хоть малейшая возможность открыть свой безупречно накрашенный рот. Как только я оказывалась в кабинете наедине с ней, мне приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы краска смущения или злости не залила мое лицо перед этой дерзкой студенткой. Её извечные… образы, менявшиеся каждый день, как хамелеон, но никак не влиявшие на ее испорченный характер, меня выводили из себя мгновенно. Даже сегодня я нутром чувствовала, что девушка сидит в моей аудитории в каком-нибудь приталенном, неприлично откровенном платье, с распущенными волосами, обвораживая всех вокруг одним лишь взглядом. Даже те, кто изначально смотрел на Лэйн Синклер враждебно, из-за той злополучной истории с дверью, со временем остыли к ней, а с некоторыми она и вовсе стала болтать на парах, словно старые подруги. Она притягивала людей, как магнит, и это меня бесило больше всего.       Едва переступив порог пустой аудитории, я почти ощутила её присутствие — тот тонкий, чуть уловимый аромат свежих ягод и мяты, с едва уловимой мускусной дерзостью, что всегда ассоциировался у меня с Лэйн Синклер. Моё инстинктивное, почти мрачное предчувствие не обмануло: за первой партой, словно прикованная к месту, сидела та, чье имя уже который день пульсировало где-то под кожей, разжигая внутри огонь, который я тщетно пыталась укротить.       Обычно, стоило мне появиться в поле её зрения, она откидывала голову, встречая меня той самой, обезоруживающей полудетской улыбкой. Улыбкой, что начиналась невинно, но по мере моего приближения, когда я скользила между рядами, эта улыбка преображалась, становясь игривой, дразнящей, сопровождаемой медленным, оценивающим взглядом, который скользил по моей фигуре, задерживаясь на бёдрах, а затем возвращался к моему лицу, обещая кое-что гораздо более интересное, чем лекция по микробиологии. Тонкий язык, едва касающийся нижней губы, чуть заметный изгиб брови, полный вызова… Эта игра, давно изученная и каждый раз заново провоцирующая, была неотъемлемой частью нашего невысказанного диалога. Она невероятно меня раздражает!       Сегодня же все было иначе. На её профиле, обычно живом и открытом, застыло такое неестественное для неё сосредоточенное выражение, словно высеченное из камня, угловатое, неприступное.       Я, конечно, знала, что мой предмет — микробиология, с ее неумолимой логикой классификации и анатомии — давался ей с трудом. Парадокс: как учащийся, она была безупречна, впитывая каждое слово, конспектируя с усердием, достойным лучшего применения. Ее тетради, исписанные каллиграфическим почерком, были произведением искусства, но содержание, эти самые «братья меньшие» — оставались для неё туманным лесом, полным неразрешимых загадок. Сколько ни пытайся вдолбить ей разницу между прокариотами и эукариотами, Синклер всё равно будет путаться в трёх соснах, словно это не простейшие организмы, а магические заклинания на старославянском. Но чтобы она действительно казалась погруженной в учёбу? Её серьезность сегодня была такой же неожиданной, как снег посреди лета, и оттого вдвойне подозрительной, почти пугающей. Слишком идеальная маска. — Профессор. — Её голос, низкий и чуть хриплый, словно лезвие, пронзил тишину, скользнув по моим венам. Она не подняла глаз, лишь коротко кивнула, будто отмечая моё присутствие и тут же отметая его, прежде чем вновь уткнуться в тетрадь. Провокация, чистая и неприкрытая. Я видела это уже сотню раз и знала, что она наслаждается каждой секундой моей реакции. — Синклер. — Я задержалась возле её парты, вместо того чтобы как обычно проскользнуть мимо на кафедру, игнорируя эту отработанную до автоматизма провокацию. На этот раз она зацепила меня, и я это знала. Мой шаг замедлился вопреки воле, а каждый нерв звенел, будто натянутая струна. — Тебе помочь? — Мой голос, обтянутый стальной выдержкой, на удивление, остался ровным, маскируя внутреннюю борьбу. — Знаете… да. — Её ответ был почти шепотом, лишенным обычной бравады. В нем слышалась не то мольба, не то отточенная фальшь. — Я и подумать не могла, что ваша… отрасль… окажется такой сложной. — Она нервно почесала затылок, её пальцы, длинные, чувственные, скользнули вниз, будто случайно, по воротнику расстегнутой на три пуговицы хлопковой рубашки, выравнивая её. Тот же строгий крой, что и у меня, но как дерзко подан! Моя собственная рубашка, целомудренно застегнутая до последней пуговицы, казалась мне вдруг до смешного пресной на фоне её распахнутого ворота, что дразнил глубиной.       Ей было чем гордиться: не только отточенной до совершенства спортивной фигурой, которую небрежно обрисовывала ткань, идеальной линией плеч, но и искусно поданной небрежностью, что говорила больше, чем любая откровенность, обещая бездну за линией ключиц и чувственным изгибом груди, едва прикрытым тонкой тканью. — Профессор? — снова это слово, но на этот раз с ноткой, почти мольбы, а не вызова. Это меня добило.       Наконец, я позволила себе сделать шаг, который ощущался как пересечение невидимой, но давно ощутимой линии. — Послушай, Синклер, — мой голос, к собственному удивлению, чуть дрогнул, но я не сдалась. — Можешь перестать тыкать мне этим «профессором»? Ты ведь прекрасно знаешь, что делаешь это специально, чтобы вывести меня из равновесия… И у тебя это прекрасно получается. — Я наклонилась над партой, почти ощущая жар её тела, лёгкий запах свежей бумаги и чего-то сладкого, чуть пряного, коснулся моего лица. Каждая клеточка моего мозга кричала: «Не смотри!», но невыносимое притяжение было сильнее. — Или ты не хочешь, чтобы я тебе помогла? Я же знаю, что ты делаешь это специально.       Мой взгляд намеренно скользнул по её открывшейся ключице, задержался на нежной коже шеи, где пульсировала тонкая жилка, на игре мышц… и остановился на той самой ложбинке, что манила обещанием чего-то запретного, прежде чем вновь встретиться с её глазами. В них, на мгновение, полыхнуло что-то дикое, торжествующее. — Пока мы одни в этой опустевшей аудитории… можешь называть меня Анной Ллойд. — Это было слишком. Это нарушало все неписаные правила. Но в её глазах мелькнула слабая, но наглая надежда, и я не могла отступить. — А можно просто… Анна? — Её вопрос был не вопросом, а утверждением, вызовом, таким дерзким, таким неожиданно интимным, словно она обнажила нерв. Я не успела даже осознать его полную значимость, как это случилось.       Её пальцы, прохладные, но такие цепкие, длинные и тонкие, но невероятно сильные обвили мою ладонь, лежащую на парте, поддерживающую мой наклон.       Электрический разряд. Неожиданный, шокирующий, но до боли желанный. Холод кольца на её пальце словно прижёг мою кожу, пульс забился чаще, оглушая, заглушая все мысли. Она не просто коснулась, она захватила. И не отпускала. — В чём… твоя проблема? — Мой голос прозвучал как чужой, надломленный. Я боролась за каждый вдох, за каждый такт здравого смысла, ценой невероятных усилий и остатков самообладания лихорадочно перевела взгляд на тетрадь. Спасительный якорь.       Но вместо ожидаемой уловки, Лэйн медленно, тяжело склонила голову над разворотом конспекта, словно её шея вдруг перестала держать вес. Мне открылся вид на её аккуратно уложенные волосы, затем на мелко исписанные строчки, где я узнала свои же схемы, но с десятками вопросительных знаков на полях и кое-где — почти невидимыми разводами от слез. Это была настоящая, несыгранная печаль. Ночи, проведенные за этими лекциями, давали о себе знать не только усталостью, но и сокрушительным ощущением безнадежности, почти отчаяния, что читалось в каждом вздохе. И вот тогда, неожиданно, остро, я почувствовала… жалость. Она была искренней, не той, что рождается из превосходства, а той, что узнает чужую борьбу. И это новое чувство… оно было почти таким же опасным, как и желание, потому что стирало последние остатки моих барьеров.       И тут меня осенило. Уловка? Возможно. Но и проблема — реальна. Тонкая грань между манипуляцией и отчаянием, на которой она, кажется, танцевала, виртуозно балансируя на краю. — Я, кажется, поняла твою проблему. — Мой голос обрёл привычную строгость, хотя внутри всё ещё звенело от её прикосновения. Я выпрямилась, вздохнув, и посмотрела на макушку студентки, которая всё ещё не смела поднять глаз. — Давай поступим так: я помогу тебе с этим темами. Со следующей недели у меня будет больше времени, приезжает другой преподаватель, и я буду свободна в графике. Но у меня есть условие. — Я выдержала паузу, позволяя слову «условие» повиснуть в воздухе, словно давая ей возможность осознать его вес. — Можешь перестать вести себя как… будто ты сбежал из стрип-клуба? Я не могу преподавать тебе, когда ты так… намеренно отвлекаешь меня этими двусмысленными взглядами, этой игрой, этой… откровенностью, что граничит с неприличием.       В этот момент она подняла голову. И её лицо озарилось такой чистой, почти невинной радостью, что это действительно меня почти заразило. Почти. Мы обменялись улыбками, каждая со своим, лишь ей известным смыслом. И я, почти машинально, похлопала Синклер по плечу. Жест, призванный вернуть ситуацию в привычное русло, но ощущался он скорее как неоконченное обещание, как приглашение к следующему раунду. — Проф… Анна Ллойд, — Она запнулась, как будто пробуя имя на вкус, и впервые за день в её глазах мелькнуло что-то похожее на неловкость, обнажая истинный расчет, скрытый за маской. — Я перебарщиваю, это так. Сама понимаю. — Она действительно стихла, и её тихое «спасибо» за помощь прозвучало искренне.       В этот день её голос больше не скользил по нервам, кроме прощания на выходе. И эта внезапно наступившая, почти осязаемая тишина была мне… на руку.       Хотя где-то глубоко, я, возможно, ощутила и лёгкое, почти неуловимое разочарование от внезапно стихшей мелодии, которую она так виртуозно вела на моих нервах. Но сейчас было важнее вернуть себе контроль. Или хотя бы его убедительную иллюзию. До следующей встречи.

***

— Твоя квартира милая. — Безумно милая, почти стерильная, но не без признаков её дерзкой индивидуальности.       Я прошлась по коридору новой однушки в жилом комплексе, расположенном довольно далеко от университета, словно Лэйн хотела создать себе безопасный периметр подальше от всех проблем и правил. Светлые тона, минимализм, словно совсем непохожий оттенок на саму Лэйн, меня сильно порадовали. Дома всегда было темно, старые вещи наводили не то, что тоску, а уже уныние, сдавливая грудную клетку и заставляя чувствовать себя экспонатом пыльного музея.       Передав своё кремовое пальто и дождавшись, пока девушка повесит его и свою кожаную черную куртку, пахнущую дорогим табаком и чем-то диким, неукротимым, мы прошли на кухню, где она любезно позаботилась о варке кофе в турке, а для себя заварила ягодный чай. Насколько же она от чаевых церемоний зависима? Дерзкая, провокационная снаружи, но в душе — романтик, верящая в силу маленьких, уютных ритуалов. Меня это одновременно очаровывало и настораживало.       Я присела за стол, наблюдая за размеренными, почти танцевальными движениями Синклер возле кухонного стола. Она, в отличии от университетской язвительности, сейчас была очень даже мила и мне хотелось с ней продолжать общение хотя бы в таком ключе. Ведь она будоражила. Сбивала с толку своей настойчивостью, своей способностью проникать сквозь мою броню с пугающей легкостью. Но как мне быть? Меня не волнует то, что мы были преподавателем и студентом, ведь в моей жизни это было бы самым комичным решением, насмешкой над всеми моими принципами, а скорее напрягало…что? Что я могу быть счастлива с кем-то, помимо Романова? Или настораживало, что меня привлекла девушка? Что меня так сильно, до дрожи в коленях, привлекала именно эта девушка? Страх признаться в этом самой себе заставлял сердце биться быстрее, и я чувствовала, как щеки заливает предательский румянец. — Анна. — Передо мной вдруг возникли щелкующие пальцы студентки и удивленное выражение лица, с раскрывшимися карими глазами, полными искреннего беспокойства. Я упоминала, что люблю шоколад? Ну вот, теперь можете знать обо мне еще один факт. А еще я поняла, что она мне действительно нравится. И что мне делать? Поддаться? Отдаться во власть этих чувств? Или бежать, не оглядываясь, пока не стало слишком поздно? — Да? — Я поняла, что меня пытались растормошить. — Ты не отвечала. Всё хорошо? — Лэйн выглядела обеспокоенной моим состоянием, её рука потянулась ко мне, и я дотронулась до её руки, опуская в успокоении. Или скорее пытаясь успокоить себя, удержать её от того, чтобы она увидела весь хаос, бушующий у меня внутри. — Всё хорошо. Спасибо.       Почти правда. И чем дольше я это повторяла, тем больше надеялась, что это станет правдой.       Синклер поставила чашки рядом с нами. Мы занимались микробиологией уже больше трёх недель, и довольно хорошо сблизились, что я решилась полностью перейти с ней на дружеские отношения. Я видела, что ей это принесло всепоглощающий восторг, опьяняя этим и меня. Но что резко стала замечать — мне может нравится чужой смех до дрожи в коленках, нравится запах её кожи, нравится то, как она смотрит на меня — оценивающе, провокационно, но всегда с каким-то особым, непонятным мне теплом. Даже с мужем в самый первый год такого не было. Он мне нравился скорее по-детски, вселяя надежду на прекрасное будущее. А сейчас что? Я хочу наслаждаться более…откровенно кем-то другим? Или это просто мимолетные гормоны, игра разума, вызванная скукой и серостью моей жизни? Так ли это на самом деле, или просто самообман? — Сегодня невероятная погода и первый снег. Хотелось бы после занятия прогуляться, ты не против составить мне компанию? — Я нарочно произнесла это нарочито небрежно, словно предлагала ей выпить чашку кофе, а не отдать себя на растерзание её непредсказуемости.       Мне полюбилось вводить Лэйн в ступор своими предложениями, как она в самом начале. Переняла привычку? Возможно. Но удивительный блеск в её глазах меня порадовал ещё сильнее. В этих глазах я видела отражение своего желания, свою жажду, свою неуверенность. Она видела меня насквозь. И это пугало. — Конечно хочу, Анна. — Её голос прозвучал чуть хрипло, почти как шепот, и этот шепот словно проник в самую душу, заставляя ее трепетать в предвкушении. — Тебе нравится называть меня по имени по поводу и без? Забавно. — Я хмыкнула, стараясь звучать непринужденно, отпив горячий кофе. У неё чудесным образом получалось гармонично приготовить обычный капучино. Это было так тяжело, Матрёна? Она, кажется, делала все с какой-то особой грацией, даже самые простые вещи. Это невероятно злило. Я чувствовала себя беспомощной. — Оно красивое. Как и ты. — Лэйн убрала выбившуюся прядь за ухо, ненадолго задержавшись возле него, ее пальцы коснулись моей кожи, посылая по телу мелкую дрожь. — Твоё общество меня вдохновляет. Она, кажется, видела меня насквозь, словно читала по открытой книге. Ее слова, как всегда, были двусмысленными и провокационными, заставляя меня гадать, что скрывается за ними на самом деле. — Любишь подлизываться. Как и на лекциях, кстати.             Но мне нравилось. Нравилось это ее умение играть, заигрывать, нравилось быть объектом ее внимания.       Я хихикнула, прислонившись щекой к её руке и закрыв глаза. Эти эмоции, эти чувства… я ощущала себя вновь живой, счастливой, как будто кто-то открыл окно в душной комнате и впустил свежий воздух. Неужто она добилась своего? Смогла пробить броню моей души, смогла разбудить во мне то, что я так долго прятала даже от самой себя? И что теперь? Куда это приведет? — Только к тебе. — Синклер замолчала, глядя на меня долгим, пристальным взглядом, в котором читалась не только нежность, но и какая-то необъяснимая грусть. Она увидела, что после мимолетной радости на моем лице появилось смятение, почти страх. Меня действительно напряг тот момент, как быстро эта девчонка залезла мне под кожу, как легко смогла расшатать мою уверенность, мою стабильность, мою жизнь. Может это всё замысел Бориса? Так сказать, ввести меня в сферу измен и после опозорить перед семьей? Хотя какая разница, если им нет дела до меня… — Анна. Задай вопрос, который тебя так волнует. — Слова прозвучали скорее как приказ. Она знала все мои страхи, знала, что гложет меня изнутри. И от этого становилось еще страшнее.       Я опустила голову, продолжая держать её уже потеплевшую руку возле своего лица, словно это был спасательный круг в бушующем море. Мои пальцы на ногах сжались, и я постаралась поддержать своё лицо, чтобы не пугать её своим страхом. Или же не показывать истинные вещи, что прятались глубоко внутри, которые я так тщательно скрывала. — Скажи, только честно… ведь ты всё сделала, как и хотела. Я возле тебя. Но в чём заключается твой план? Мстить Борису или…мне, за то, что я его жена? — Я, наконец, произнесла этот вопрос вслух, словно сорвала гнойный нарыв, и от этого стало немного легче, но боль никуда не делась.       Лэйн промолчала на мой вопрос. Её молчание было не пустым, а наполненным, словно она смаковала каждую ноту моего отчаяния, раздумывая, каким следующим аккордом ударить. Вероятно, она виртуозно просчитывала каждый следующий шаг в своей сложной интриге, что же делать и как поступить со мной, если я, кажется, обо всём догадалась. Или, что хуже, если я начала верить. Что может случиться с той, кто так стремительно и беззастенчиво заставила биться моё сердце намного чаще? С той, кто пробудила меня от мёртвого сна. — Обидно слышать это, Анна. — Голос Синклер был нежным, почти ласковым, но в нём звенела сталь, и я чувствовала, что это было для того, чтобы привести меня в чувства. — Но я понимаю твою тревогу, поэтому давай поговорим. — Лэйн уселась поудобнее, её движения были плавными, хищными. При этом она плавно, почти неохотно убрала свою руку от моего лица, лишив меня едва уловимого тепла, и эта потеря расстроила меня до самого нутра. Так сказать, в расчете за то, что оскорбили друг друга? За то, что я посмела назвать её манипулятором? — Нет, Анна. Я не то, что дел вести не хочу с твоим… муженьком, — она произнесла это слово с таким презрением, что оно окисло воздух, — мне вообще ничего, кроме тебя, не хочется с ним иметь общего. И пойми, что если ты позволишь мне забрать тебя из этого ада, этой золотой клетки, что ты называешь домом, то ни капли не пожалеешь. Разве не видно? Он всеми способами пытается от тебя избавиться, кроме прямого, избегая скандала, который мог бы подпортить его репутацию. Так почему бы не обрести своё счастье с кем-то другим? Со мной. Она не произнесла этого вслух, но это повисло между нами, обжигая воздух. — Потому что я боюсь ошибиться снова с выбором. — Мой голос был хриплым, я почувствовала, как рушатся мои последние защитные барьеры. — И боюсь твоих игр, Лэйн, в которых мне не рассказали правил. — Я сдалась.       Моё тело обмякло, я почти сползла со стула, уставившись на свои стопы под столом, облокотившись на спинку, прежде сняв свои очки. Мне нечего было сказать ей, и одновременно хотелось выплеснуть все обиды, всю горечь, заложенную со дня свадьбы с этим… помещиком. Весь гнев, что я прятала годами под маской безразличия. И вот теперь, в этой светлой, чужой квартире, я готова была разрыдаться, как девчонка. — Тогда я докажу тебе, что никаких игр я не устраивала с тобой. Только тот флирт, тот тонкий, как лезвие, танец, который нас и привел сюда. Он ведь приятен тебе, я же вижу. — Девушка приоткрыла рот, словно собираясь сказать что-то ещё, её глаза смотрели на меня с такой нежностью и заботой, таким глубоким пониманием, что я снова опустила голову, чтобы она не увидела моего предательского смущения, не увидела, как моё сердце готово выпрыгнуть из груди. Она ведь видела насквозь. Видела, как моя рассеянность после её соблазнительной улыбки во время лекции только сильнее нагнетала мысли на более серьезные, мучительные, порочные… Мысли, которых я стыдилась, но от которых не могла избавиться. Она знала, что этот флирт был моим наркотиком, моей единственной отдушиной. И теперь она использовала это знание против меня. Или во имя меня? — Так докажи… — Мои слова, чудом сорвавшиеся с губ, прорвались сквозь все слои сомнений, страха и многолетней усталости. Это был не вопрос, а вызов, мольба, дерзкое приглашение к игре с такими высокими ставками, что перехватывало дыхание. Я смотрела прямо в глаза той, кому собиралась довериться, на кону стояло всё. Я понимала, что это, возможно, правильно — та иррациональная, первобытная правота, которую я так долго глушила в себе. Но как же чертовски страшно в момент осознать, что это, возможно, лишь очередной, самый сладкий из снов, что растворится с первым же лучом рассвета? Что если это окажется ещё одним хитросплетением лжи, которое я уже не переживу? Как же быть? Или, вернее, как мне не сбежать от себя самой? — Ты шутишь. Нет, правда, ты же шутишь? Анна… — Лэйн, которая секунду назад казалась воплощением нерушимой силы и коварства, вмиг растерялась.       Её уверенность рассыпалась, обнажая нечто хрупкое, почти детское. Она резко, словно пружина, встала из-за стола, обошла его и присела на корточки прямо передо мной. Её ладони, горячие и чуть влажные, легли на мои колени, пронзая тонкую ткань брюк, и я ощутила, как по телу прошла волна жара, а каждая клеточка отозвалась на этот контакт. В её широко распахнутых карих глазах, цвета расплавленного шоколада, мелькнуло такое отчаяние, такая невысказанная жажда прикосновения, такой безмолвный призыв успокоить меня своим присутствием, показать, что рядом будет всегда, что мне вдруг стало невыносимо больно. Это отчаяние больно отозвалось во мне воспоминаниями, когда я осознала, что вышла замуж не за того человека. Я была влюблена в образ, в идею, но никогда не любила его по-настоящему, и это опустошение годами выжигало меня изнутри. Неужто и сейчас я в похожем положении? Снова на грани повторения фатальной ошибки, но на этот раз с чувствами, что были намного острее, намного реальнее? — Я не шучу, Лэйн. — Мой голос дрогнул, но я продолжила, почти шепотом: — Скорее сошла с ума благодаря тебе. — Я позволила себе мимолётную, нервную улыбку, которая тут же исчезла под давлением её невероятно серьёзного, пронзительного взгляда. Лэйн была полностью сосредоточена на ранее сказанных словах, на моей просьбе доказать… доказать, что я буду в надёжных руках, что эти руки не сломают меня, как сломали другие, что этот пожар не оставит после себя пепелища. — Я могу показать, что такое сойти с ума, Анна. — Её голос стал низким, бархатным, почти мурлычущим, а большой палец медленно провёл по внутренней стороне моего колена, посылая по телу миллионы мурашек. Это было обещание, дразнящее, тёмное, но такое притягательное. — Но сама ты сейчас трезвая как никогда, — она сжала правое колено, её взгляд стал просящим, но в глубине глаз пылал вызов, который, казалось, видел не только мою душу, но и все её самые потаённые желания. Губы чуть приоткрылись, словно в предвкушении, и она, почти задыхаясь от напряжения, закончила: — Могу я поцеловать…?       Я медленно, почти не ощущая своего тела, кивнула. Это было не просто согласие, это было капитуляцией, отданной на милость этой девушки. Моя рука, повинуясь какому-то древнему инстинкту, опустилась и легла поверх её, что покоилась на моей ноге. Чувствовала, как меня добивало, как сводило с ума то, с каким же искренним, нескрываемым наслаждением Лэйн наслаждалась каждой нашей минутой, каждым жестом, каждым вздохом, каждым взглядом. И я вдруг поняла: она видела во мне не просто цель, а желание, отголосок которого теперь отзывался в каждом уголке моего собственного, давно дремлющего тела. Наслаждение в её глазах было таким чистым, таким голодным, что я почувствовала, как по краю этой пропасти, к которой мы подошли, тянутся первые, нежные ростки моей собственной, давно забытой жажды. И вот сейчас, когда её лицо приблизилось, когда её дыхание обожгло мои губы, я поняла, что падаю. И мне не хотелось сопротивляться.       Она целовала так, будто мир завтра должен был исчезнуть. Жадно, рьяно, но в то же время — нежно, тепло, как будто окутывала в кокон из любви и заботы. Под таким натиском коленки предательски подгибались, и я, кажется, проваливалась сквозь стул. Всё остальное расплывалось, теряло смысл. Нужна была только она. Моя Лэйн, мой личный островок спасения, способная раскрасить даже самый серый день в яркие цвета.       Вспомнилось, как увидела её в кафе, на наших дополнительных занятиях. Девушка напротив, сжимая ручку в кулаке, буравила взглядом учебник. «Ну же, получится!» — шептала она себе под нос, явно сражаясь с каким-то сложным материалом. А я? Я вместо этого мысленно смаковала вкус её губ. Как Лэйн прикусывает нижнюю, когда пытается себя успокоить, подбодрить. И как же это чертовски меня заводит… А ещё — ее руки. Всегда такие холодные, почти ледяные, но рядом со мной они мгновенно согревались, словно от внутреннего огня. И я гадала, насколько они могут быть сильными.       Сейчас я чувствовала эту силу. Левая рука Лэйн медленно, но уверенно сжала мою кожу на бедре. Не просительно, а скорее властно, требуя чего-то большего. В ответ я провела кончиками пальцев по её предплечью, наслаждаясь ощущением упругих мышц под ними. Едва сдержала стон. Вены на её руке выпирали, словно тонкие нити, натянутые до предела, мышцы напряглись. Что же она пережила, моя девочка? Что сделало её такой сильной — не только физически, но и морально? Какой путь она прошла? — Господи… — вырвалось у меня, словно молитва. — Это только начало, Анечка. — прошептала Лэйн, и ее бархатный голос прошелся по моей коже мурашками.       Я растворялась в этом голосе, теряя ощущение реальности. Не заметила, как она ловко подхватила меня на руки, мимолетно коснувшись губами моих. Понесла в спальню. Комната была все так же светлой, но теперь плотные шторы надежно ограждали нас от всего остального мира, создавая интимный полумрак. Что будет дальше? Предвкушение обжигало, как самый крепкий напиток. Я знала только одно: сегодня пусть дома меня не ждут. Пусть всю гвардию страны поднимет этот Борис, но с места я не сдвинусь.       Она держала меня так, будто держала на привязи — твёрдо, собственнически, и в этом была вся её власть. Когда её губы стиснули кожу на моей шее и оставили тёмный, громкий след, я почувствовала, как щёлкнул старый замок верности. Фамилия, обещания, прежняя жизнь — всё это отодвинулось в тень, и на их месте осталась только горячая подпись: она моя. И плевать на пол и имя — мне было важно одно: этот человек рядом со мной. Та, что пробудила чужеродные чувства и заставила меня войти в её плен добровольно.       Я вплела ногу вокруг её бедра, впиваясь, чтобы не упустить её, и тихо стонала на её поцелуи — каждая маленькая атака на мою кожу была как вызов миру. Её улыбка была хищной, и в ней скользила насмешка, которая только подогревала меня. — Не терпится изменить своему милому, лаборантка? — прошипела она, и в голосе слышалась игра. На секунду в груди промелькнуло смущение, но оно тут же растаяло, как лёд под солнцем, когда она скинула водолазку — не ради обнажения, а как знак: всё настоящее начинается сейчас. Эта кофта, её запах — они навсегда вплетутся в память наших тел. — Не терпится…тебя. Всю. — выдавила я, и даже в полумраке спальни мои глаза сами предавали всё, что таилось внутри. Лэйн отстранилась, убрала прядь волос с лица, и в её взгляде горело разрешение и обещание опасных удовольствий. Её руки скользнули по моей спине, пальцы то мягко царапали, то оставляли ласковое давление, словно прокладывая карту, по которой я должна была идти.       Она задержала дыхание, чуть приоткрыла рот, приглашая, и я ответила на это прикосновением — не словами, а жестом, приближаясь к кружеву и тёплой коже под ним. Это было нечто новое: ритуал, где каждая мелочь — прикосновение ткани, запах её шампуня, лёгкая дрожь в голосе — звучала важнее прямых действий. Моё прикосновение стало исследованиями, моё дыхание — призывом. — Готовилась? — спросила я, в моем тоне слышалась и усмешка, и удивление, как будто открывала для неё новую сторону самой себя. — Всегда, если это ты. — ответила Лэйн, и слова сложились в обещание. Она улыбнулась — нежно и чуть провокативно — и это было громче любого признания. За шторами город существовал по своим правилам, а в нашей комнате правила писались заново, прикосновение за прикосновением, знак за знаком, и каждое из них влекло глубже.       Резким, почти хищным движением Лэйн стянула с меня джинсы. Ткань со свистом скользнула по бёдрам, и холодный воздух тут же обвил кожу, обнажая меня не только физически, но и морально. Джинсы полетели куда-то в темноту, а она вернулась к моему лицу — не для поцелуя, а чтобы заглянуть в самые глубины моей души, успокоить и разжечь одновременно. Я нервничала, моё тело дрожало от предвкушения, и я знала, что она видит эту тонкую грань между страхом и диким желанием. — Моя умница. — прошептала она, и голос её был как тёплый шёлк, обволакивающий сознание. — Я с тобой. И ни с кем другим. Навсегда.       Её ладонь опустилась на мои глаза, погружая в бархатную тьму, усиливая другие ощущения. Поцелуй на уже искусанных губах был исцеляющим и разжигающим одновременно. Мои пальцы, до этого нервно теребившие кожу вокруг ногтей, замерли, а затем, словно по собственной воле, скользнули по её бедрам — требовательно, властно. — Я хочу… тебя. Без единой преграды. — выдохнула я, пытаясь придать голосу твёрдость, но вышло лишь что-то вроде жалкого, но до ужаса откровенного писка, полного голода. Лэйн издала низкий, гортанный смешок. — Всё для моей… прилежной ученицы.       Недовольный рык вырвался из груди. Ученица? Ах, так мы играем в роли? Что ж, дорогая, позволь и мне примерить твою корону. Я поймала её взгляд, и, словно отражение в зеркале, медленно прикусила свою нижнюю губу, точно так же, как она делала это, когда хотела меня свести с ума. Её реакция была мгновенной и беспощадной. Резкий, но контролируемый укус в нежную кожу внутренней стороны моего бедра. Всю мою напускную уверенность смыло волной обжигающего наслаждения, вырвав из груди дикий, неконтролируемый стон. — Лэйн! — выдохнула я, почти умоляя, почти требуя. — Да, детка? — её голос был чистым триумфом, бархатным обещанием ещё больших грехов. Она однозначно упивалась своим превосходством, особенно после маленького, но такого красноречивого следа, оставленного на самом чувствительном месте. Я вздрогнула, моё тело уже не принадлежало мне, оно ждало. Ждало её следующего хода, её следующего приказа.       Одежда летела в стороны, как будто её срывал ураган. Бюстгальтеры, трусики, рубашки — всё это стало мусором на поле битвы, где правили только два разгорячённых тела. Мы целовались жадно, голодно, не останавливаясь ни на секунду, пока раздевали друг друга, дразня кожу кончиками пальцев, словно хищники, играющие со своей добычей. Лэйн опустилась на колени у моих ног, её волосы рассыпались по бёдрам тёмным водопадом. Она уже давно разогрела меня до предела, до точки невозврата, и мои протесты, смешанные с умоляющим желанием получить всё и сразу, были лишь музыкой для её ушей.       Я откинулась на подушки, отдаваясь её власти, позволяя ей вести этот безумный танец. Язык этой девочки был оружием, острым и беспощадным, заставляющим меня выгибаться дугой, вырывая из груди стоны, словно раскалённые угли. — Мне никогда… никогда не д-делали так… — выдохнула я, словно задыхаясь. Мои слова рассыпались на осколки, я не могла связать ни одного нормального предложения. Да и зачем? Мозг отказывался работать, мысли превратились в хаотичный вихрь ощущений, где не было места ничему, кроме неё. — Малышка, я покажу тебе такие вещи, о которых ты даже не мечтала… — прошептала Лэйн, её голос был низким, хриплым, как прикосновение бархата к голой коже. Она снова прошлась языком медленно, настойчиво, по самому эпицентру моего желания, заставляя меня судорожно хватать ртом воздух, вцепляться пальцами в постельное бельё, чувствуя, как под кожей проступают костяшки пальцев. «Даже это…»       Резкая, острая боль — один палец проник внутрь, скользнул по самым чувствительным точкам. Моё тело вздрогнуло, словно от удара током. Давно меня никто не касался так… так глубоко, так интимно, и это возвращало давно забытые ощущения с удесятерённой силой. Неужели это происходит со мной? Неужели сегодня я познаю свой первый настоящий оргазм? Ожидание обжигало, как пламя, и я сгорала в нём, готовая отдаться ей целиком и полностью.       Она продолжала двигаться, её пальцы — не два, а целая армия ощущений — проникали глубже, уже не стесняясь, не спрашивая разрешения. Они вдалбливались, словно пытаясь выбить из меня душу, и я уже не стонала, а кричала, кричала так, будто молила о пощаде, но каждое это моление было одой чистому, сладкому, почти невыносимому блаженству. Слёзы проступили, когда я ощутила внутри себя что-то сковывающее, что-то, что горело как оголённый нерв, по которому то и дело скользили, пытали, доводя до грани. И тогда — яркая вспышка, взрыв, пик. Тот самый пик, о котором так много говорили. Он стоил того, чтобы перейти черту, стоил каждого предательского прикосновения, стоил измены нелюбимому мужу.       Я провалилась в подушки, когда оргазм настиг меня, как хищник свою жертву, выпотрошив до дна. И тут же почувствовала её тело на себе — такое же липкое, такое же горячее, как моё. Руки, которые всегда были холодными, теперь обнимали меня, согревая, словно после долгой зимы. Мы обе тяжело дышали, воздух в лёгких казался раскалённым. — Ты такая сладкая там. — прошептала Лэйн, её голос был хриплым от желания, почти звериным. — Еле оторвалась от такой конфеты…       Она вздохнула, перевернувшись на спину рядом со мной. Я прилегла на бок, изучая её профиль — острый, прекрасный, профиль той, кто заставил меня познать не просто рай, а целый ад наслаждения. — Смущаешь, но зачем же? — я лениво улыбнулась, проводя пальцами по её волосам, прилипшим ко лбу. — Потому что знаю, что выбила из тебя всю дурь. — ответила она, и в её глазах плясали чертенята.       Я осеклась, бровь поползла вверх. Выбила дурь? Почему это она решила, что останется без разрядки? Вряд ли то, что она принесла удовольствие только мне, могло удовлетворить её, ту, что плескалась сексуальностью все эти дни, дразнила меня своим хищным взглядом. — Так не пойдёт. — прошептала я, и в моём голосе уже не было ни следа недавнего подчинения. — Я хочу извиниться.       Переместившись между её ног, я насладилась её реакцией — смесью удивления и чистого восторга. Лэйн закусила палец, её улыбка стала кровожадной, а взгляд — до неприличия пошлым. — Боюсь, тебе долго придётся извиняться за то, что изводила меня столько времени. Ломалась… — Синклер сильнее закусила палец, когда я провела ладонью по её животу, чувствуя под кожей упругие кубики пресса. Это завело меня ещё сильнее. — У тебя красиво стоят соски. Возбуждающе.       Я медленно поцеловала один, всасывая его с таким рвением и желанием, получая в ответ лишь нервное дыхание её владелицы. С другим я игралась фалангами, перебирая сосок между ними, решая действовать так, как мне самой хотелось бы, чтобы ей доставили удовольствие.       Оставляя за собой мокрые, горячие следы в виде дорожки поцелуев, я наконец-то оказалась лицом между её сильных, напряжённых бёдер. Моя малышка уже дрожала от предвкушения. — Я вымолю прощение за все свои промахи языком. — пообещала я, и это было не просто обещание, а клятва.       Проведя горячим и чуть шершавым языком по самому краю её клитора, я услышала такой жадный, такой наслаждённый стон, что сама почувствовала, как вмиг образовалась влага там же, понимая, что возбудилась ещё сильнее. Продолжая так же проводить языком, полностью прислонившись к желанной коже и плоти, я наконец-то поняла, что такое настоящий секс. Это то, где оба человека правда наслаждаются друг другом, упиваются каждым движением, каждым стоном, каждым сжиманием. Ради любимого человека я готова пойти на всё, чтобы быть с ним до конца, до самого дна этого безумия. — Анна… я сейчас- — её голос ломался на грани, натянутый до предела, словно последняя струна, готовая порваться. — Сделай это. — приказала я, чувствуя, как незнакомая, пьянящая власть растекается по венам, сладкая, как яд. Откуда во мне эти знания? Эта безрассудная смелость? Никогда, ни в одной из своих самых смелых фантазий, я не думала, что окажусь здесь, в этом моём собственном, диком и порочном раю.       В тот же миг горячая, влажная волна обрушилась на моё лицо. Не раздумывая, я облизнулась, слизывая каждую каплю её наслаждения, её стонов, её триумфа, ощущая вкус её счастья на собственном языке. Это была не просто жидкость — это была квинтэссенция её оргазма, и я жадно впитывала её, поглощая, словно самый запретный нектар. Лэйн глубоко и часто дышала, её грудь вздымалась в безумном ритме, а я, с хищной, самодовольной улыбкой, смотрела на неё. Я сделала это. Я довела её до предела, до самого края безумия.       Кто бы мог подумать? Ещё недавно я гадала, спит ли с ней этот Борис, а теперь сама лежала в этой постели, полностью опустошённая, но бесконечно наполненная, рядом с этой невероятной, порочной красавицей. Мир не просто перевернулся — он вывернулся наизнанку, обнажив запретные желания и дикую, первобытную страсть, которая ждала меня здесь, за каждой гранью, что я когда-либо знала. И мне это чертовски нравилось.

***

      Мы шли ко мне домой, чтобы…поговорить с Борисом. О нас. О наших отношениях с ним и о моих с ней.       Мне от самой этой мысли становилось тошно. Как я вообще могла полгода скрывать отношения с Лэйн? Какая-то часть меня надеялась на чудо, на то, что он поймет, не будет злиться. Глупо, конечно. Мазохистка? Вероятно. Но рядом с Лэйн мне не так страшно. В её присутствии я чувствовала себя сильнее, увереннее.       Мы многое прошли вместе. Даже, например, мою сломанную руку. Лэйн тогда за меня писала абсолютно всё. Не заставлял никто, сама предложила, видя, как я мучаюсь, хотя я сначала упрямилась. Ну представьте себе: студенты биотеха и так постоянно калечатся ради конспектов, а тут она ещё и все журналы за меня вела, документы в лаборатории заполняла. Даже Одри была в шоке, когда однажды увидела свою давнюю подругу в нашей обители, куда частенько заглядывала после сеанса с пациентами. — Неужто Синклер подалась в лаборанты? — Одри откусила кусок яблока, посмотрев на свои часы, а потом смахнула рукой пришедшее сообщение, которое явно застало её врасплох. — Скорее, в помощницы гению. — Лэйн оскалилась, шутливо выхватывая яблоко из рук Одри. Та не осталась в долгу и легонько шлёпнула её ногой по ягодицам, как раз когда я вошла в лабораторию, натягивая халат. — Если будут ещё такие же сексуальные помощницы, зовите их ко мне. — Одри откровенно смеялась с нас, видя, как Лэйн, вечно угрюмая, превращалась рядом со мной в лучик света, обнимая меня, как щеночек. — Обязательно! Ещё и Фелонии позвоню, чтобы главная стриптизёрша была с нами. — проворчала я подруге, обнимая Лэйн за шею. Вспомнился тут же один нелепый случай… — Да ладно вам, девочки, ну перепутала она, а вы издеваетесь! — Одри смутилась, отвернувшись от нас. — Такое представление и без самой Одри… она такая же горячая в постели, как танцует у двери? — промурлыкала я эти слова, словив опасный взгляд Лэйн. Нужно было вовремя остановиться, я знала, что она ревнует, хоть и не показывала этого.       Мы говорили о том случае, когда Фелония, решив отпраздновать свою годовщину с Одри, попросила меня отдать им ключи от лаборатории, чтобы они смогли «хорошо провести время» на рабочем месте. Я, конечно, спрятала все реактивы, выключила опасные приборы, проветрила помещение, превратив рабочее место в чистую лаборантскую, где не было ничего опасного. Всё бы ничего, но я забыла свою сумку на столе и вспомнила об этом слишком поздно. Мы с Лэйн неслись к лаборатории, как угорелые, надеясь успеть до их прихода. Но кто мог подумать, что Фел оденется как, откровенно говоря, проститутка и попытается изобразить стриптиз у двери, не заметив наши вытянувшиеся лица. Серьёзно? Майор полиции решила поиграть в полицейскую и заложницу? В тот момент мне было совсем не смешно.       Я очень боялась, что Борис увидит во мне такую же ветреность.       Я нервно теребила пальцы под столом, чувствуя себя маленьким, беззащитным котёнком, брошенным перед огромной, пугающей тенью. Лэйн, на первый взгляд, казалась невероятно собранной, почти отстранённой, её лицо было непроницаемым. Слов поддержки от неё ждать не приходилось, но мне они и не были нужны. Ей хватило лишь тихо опустить руку на мои дрожащие пальцы, крепко сжать их, останавливая мой нервный тремор. Этот серьёзный взгляд, этот кивок — для меня они были целой вселенной утешения, спасательным кругом в момент абсолютной паники. И какой дурак подумал бы, что ей будет легко? Зная её отношение к Борису, зная, как они оба невольно делили меня, было почти чудом, что она просто сидела, сдерживая порыв вскочить и врезать ему. Я видела, как ходят желваки на её скулах, как напряжены её плечи. Её спокойствие было обманчивым, но оно было для меня.       Матрена, наша старая экономка, вошла на кухню, ведя за собой «господина дома» прямо к нам. Её взгляд снова был на мне — то ли с лёгким сожалением, то ли с наивной простотой, которая так импопонировала мне. Её немногословность была сейчас лучшим лекарством.       А Борис… Он выглядел настолько удивлённым, что его замешательство на мгновение выбило меня из колеи. Он снял очки, пытаясь протереть их, словно это могло стереть эту непонятную для него сцену. Я попыталась встать, чтобы поприветствовать его, но всё та же твёрдая, но нежная рука Лэйн, лежавшая на моих пальцах, удержала меня. Её челюсти едва заметно ходили ходуном, выдавая сдерживаемую ярость. Борис чуть улыбнулся, этакая вежливая, но растерянная гримаса, и присел напротив нас за столом. — Приятно видеть знакомых людей и прекрасную жену. — Произнёс он, его голос звучал неестественно спокойно. Мужчина был явно растерян, его глаза бегали по нашим лицам, ища ответы на этот непонятный визит его бывшей студентки. — Можешь не строить из себя главу приличной семьи, Борис. — Мой голос прозвучал куда твёрже, чем я ожидала, я старалась сразу перейти к сути, не давая ему шанса на любезности. — Она всё знает. — Мой взгляд, полный тревоги и решимости, плутал по его лицу, ища хоть какую-то реакцию. — Так ли всё? — Романов вскинул бровь в неискреннем жесте приличности, постукивая пальцами по столу. В его глазах мелькнула тень чего-то неприятного.       И тут заговорила Лэйн. Её голос был низким, бархатным, но пронзительно твёрдым, как сталь. В нём не было места колебаниям, только абсолютная решимость и владение. Её пальцы сильнее сжали мои. — Достаточно, — Произнесла она, и каждое слово было выверено, — чтобы объявить тебе: эта женщина — моя.       Он опешил. Правда, впервые я увидела, как его полу-спокойная гримаса вмиг сменилась настолько удивлённой и ошарашенной, что мне повезло сидеть на стуле, а не стоять. Борис и живая мимика? Что-то совершенно новое.       А Лэйн, тем временем, откровенно наслаждалась его замешательством, облизнувшись так, чтобы это увидела только я. Эта маленькая, хищная деталь, этот жест тайного триумфа… Какая хитрая лиса её укусила? И нормально ли то, что моё нутро тут же отозвалось между ног, снова напомнив о моих пошлых желаниях? — «Нельзя так поступать со мной в «красные дни!» — Мысленно взмолилась я.       Пока Борис пытался прийти в себя, собрать осколки своего разбитого удивления, я украдкой провела рукой по лбу, стирая несуществующую испарину. Я искала глаза Лэйн, нуждаясь в её спокойствии, как в воздухе. Она сразу помогла мне прийти в себя, чуть сильнее сжав мои запястья в жесте, который говорил: «Я с тобой. Что бы ни случилось, я здесь.» — Так… — Романов прочистил горло, сжав его огромной лапой. Точно медведь, пробудившийся от зимней спячки. — " Это весьма… экстравагантная новость. Значит, могу звонить отцу и радовать его? В его словах была какая-то скрытая ирония, от которой меня передёрнуло. — Звони и скажи, какая дочь у него шалава, или что ты там хотел. — Я сорвалась, не сдержавшись. Я опустилась до оскорблений себя, но Лэйн тут же прервала меня, не позволив унижать себя. — Упомяни о том, каков ты муж в верности, прежде чем подобное говорить об Анне. — Прорычала Синклер, её слова были полны сдерживаемой ярости. Она смотрела прямо в глаза Борису, словно пыталась прочитать его душу. Но он снова оторопел, в жесте капитуляции раскинув руки по бокам лица. — Да я не про это… Анна. — Борис переключился на меня, видно, что ему тяжело выдерживать взгляд разъярённой Лэйн. — Я думал, что твой отец давно всё рассказал тебе о нашем соглашении. Просто… серьёзно, но твой выбор пал на девушку? И ты действительно ничего не знаешь? — Я не понимаю. — прошептала я, чувствуя, как в груди нарастает тревога. Какое ещё соглашение? Что он пытается сказать?       Он потер виски, его лицо исказилось в гримасе боли и отчаяния. Затем он словно «умылся» руками, проводя ими по лицу, будто смывая с себя грязь лжи или отчаяния, прося то ли помощи в объяснении, то ли сил на то, чтобы выдержать этот разговор. — Твой отец… Он хотел, чтобы я женился на тебе. — Начал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Точнее, чёрт… я был влюблен в тебя, Анна, но уже тогда понимал, что это мимолётное увлечение. Мы с твоим отцом дружили, и он постоянно жаловался, что ты вращаешься в компании, которая… которая могла тебя просто убить, как личность.       Я знала, о чём он говорил. Моя безбашенная юность, полная опасных приключений с ребятами, о которых я вспоминала совсем недавно. — Я согласился, но с одним условием. Мы разведёмся, когда ты повзрослеешь и найдёшь своего человека. По-настоящему. — Какая ты… гнида, Романов! — Я не выдержала. Ярость вскипела во мне, обжигая каждую клеточку. Вырвавшись из цепкой хватки Лэйн, которая от испуга лишь усилила хватку, я рванулась к нему. Вцепившись в воротник его льняной рубашки, я трясла его, крича в лицо, позволяя слезам и ярости слиться в единый, сокрушительный поток. — Да я же доверилась тебе! Верила каждому твоему слову, терпела все твои измены, а ты меня не пускал! Слушался моего отца-всезнайки?! Ты, сволочь Романовская?!       Крики были сильными, оглушающими, они вырывались из самой глубины моей души, неся столько злости и обиды, что я не могла остановиться, продолжая трясти Бориса со всей силы. Но я знала, чувствовала, что он вот-вот очнётся от оцепенения. Он резко схватит меня за руки, встав во весь рост, нависая надо мной. Это напугало меня, но я не видела в нём агрессии, скорее он пытался защититься от моего напора, от этого потока ярости. — Да ты могла скончаться в подворотне или понести от кого-нибудь из тех подонков! — Его голос также повышался, становясь жёстким, рубящим, вбивая в меня горькую правду. — Ты хоть знаешь, что твой Грег сдох ещё 6 лет назад из-за передоза?! Анхея умерла при родах благодаря зависимости от алкоголя и множественным разрывам, потому что её легко подловили и она залетела! А остальные где?! В психушке давно гниют, про тебя даже не вспоминают! — В каждом его слове была своя жестокость, но я понимала: он действительно пытался меня спасти. Но каким же чудовищно жестоким способом он это сделал! — Отпусти её.       В стороне от Лэйн раздался странный металлический щелчок. Мы синхронно с мужем обернулись. Гладкий кусок отполированного металла, холодный и опасный. Идеально чистый пистолет в тонких руках Лэйн создавал настолько разительный контраст с обычной кухонной обстановкой, что это походило на кадр из криминального боевика. Разборки мафии? Хотя о чём я, Романов и так был русской мафией.       Он отпустил меня, отступив на шаг, сохраняя дистанцию. В его глазах мелькнуло не столько удивление, сколько раздосадованная нотка, которая быстро сменилась привычной иронией. — Так это ты приспешница Каина? — Романов нахмурился, затем перевёл взгляд на меня, в его глазах появилось что-то, похожее на искреннюю похвалу. — Всё время палки в колёса вставляла. Ты хороша в выборе партнёра, Аннушка. — Что…? — Я опешила, мои глаза расширились. Перед моими глазами предстала девушка, о которой, как я думала, знала всё. Но, видимо, меня снова хорошо обвели вокруг пальца, и этот обман был куда глубже, чем я могла представить. — Каин здесь ни при чём. И сдох уже давно. Я сама по себе. — Лэйн выплюнула эти слова, её голос был ледяным, не сводя прицела с лица Бориса. — Ты должен нас оставить навсегда, забыть о своей Анне. Иначе я не дрогну. — Успокойся, Палач. — Борис поднял руки в примирительном жесте. — Я максимум, что оставлю своей жене после развода — наследство. Не собираюсь слушать протестов, я действительно только переживаю за неё, а не из каких-то злых помыслов. Можете хоть всё продать, но мне нужно быть уверенным, что деньги дойдут до вас. И, Анна. — Он снова посмотрел на меня, но уже с какой-то невинностью, почти детской виной. — Прости меня. Я не должен был в обход тебя решать чужую судьбу. — В его голосе звучала усталость и искренность, которая меня поразила. Это был самый драйвовый день в моей жизни.

***

      Я шла медленно по июльским улицам парка, впитывая в себя целительную тишину природы в самом разгаре лета. Солнце ласково согревало кожу, а лёгкий ветерок шептал в листве, словно стараясь успокоить мою израненную душу. Совсем недавно на моём сердце скребли когтями кошки, оставляя кровоточащие раны, а сейчас я пыталась собраться по кусочкам, обрести новую себя после всего, что произошло.       Лэйн оказалась не просто любовью, а наваждением, волшебным сном, ставшим явью. После того вечера, после последнего раза, когда я была во власти Бориса Романова, мы открылись друг другу, словно старинные книги, раскрывая страницы, полные тайн и откровений. Я узнала в ней совершенно новые грани, хотя… были ли они новыми на самом деле? Может, я просто отказывалась их замечать, ослеплённая привычным миром.       Она всегда была моим рыцарем в сияющих доспехах, моим принцем на белом коне. Спасала меня всегда, везде, движимая безусловной любовью. Даже столь горьким, болезненным способом… Оказалось, что наши судьбы были переплетены гораздо раньше, чем я могла себе представить. Противостояние между её боссом, Каином, и Борисом, эта извечная вражда, заставляла наши пути пересекаться почти вслепую. Но это была слепота лишь с моей стороны.       Синклер не раз проникала в наш роскошный особняк в поисках компромата на Романова, пытаясь найти ценные бумаги, способные разрушить его империю. И однажды, в один из тех бессонных, печальных вечеров, она случайно забрела в нашу спальню. Я, привыкшая к одиночеству в огромной, холодной постели, лежала, утопая в подушках, и плакала, стараясь уснуть, но слёзы душили меня. Он снова и снова пропадал с разными женщинами, разбивая моё сердце на осколки. И Лэйн видела это. Видела мою боль. И, как она говорила, влюблялась всё сильнее, с каждым моим вздохом, с каждой слезой.       Позже, устав от буйного, опасного прошлого, Лэйн решила порвать с ним, начать учиться, найти что-то светлое, настоящее, что поможет ей расти. И снова наткнулась на Бориса, уже как на профессора. И тогда, как она рассказывала, он впервые обратил на неё внимание не как на студентку, а как на женщину. Внимая её рассказам об учёбе, о моих страданиях, о наших разговорах, Лэйн решилась на отчаянный шаг — поступить ко мне в студенты. Она полюбила меня, давно и безоглядно, а я даже не подозревала об этом. — О чём задумалась?       Её голос вырвал меня из плена воспоминаний. Лэйн, одетая во всё чёрное, словно тень, подлетела ко мне, протягивая стаканчик с ароматным кофе и нежно целуя в щёку. Её беззаботная улыбка, её сияющие глаза радовали меня до глубины души, наполняя теплом и спокойствием. — О тебе. — ответила я, нежно улыбаясь в ответ. — Так приятно осознавать, что кто-то думает обо мне в позитивном ключе. Моя Анна. — Лэйн льнула ко мне, прижимаясь щекой к моей щеке и жадно вдыхая мой запах. И я таяла под её чарами, под её нежной, всепоглощающей любовью.       Мы вышли из игры. Оставили позади все распри, в которые когда-то были втянуты из-за чужих амбиций и злых намерений. Мы отреклись от прошлого, чтобы обрести будущее. И стали, наконец, счастливы. Любимы. И свободны. И в этот момент, когда её тепло обнимало меня, я поняла, что наконец-то нашла свой настоящий дом, своё место в этом мире.       И этим домом была Лэйн.