Сашенька: История возвращения

Квартира встречала его тишиной. Старые стены, пахнущие временем, книги в потемневших переплётах, потрескавшийся диван. Здесь всё было как всегда, только Михаил чувствовал, что сам стал другим. Он прошёл к комоду, открыл нижний ящик. Внутри были аккуратно сложенные папки, пожелтевшие конверты, засохший василёк между страниц Библии. И среди всего этого — старая выцветшая фотография. Он не решался смотреть на неё каждый день и хранил среди святынь. На фотографии была девушка в белом платье, с мягким взглядом и чуть лукавой улыбкой. Сашенька. Михаил провёл по ней пальцем. Бумага была шероховатой, а края обожженными. Фашистская пуля, предназначенная ему, прошла сквозь фотографию в сорок третьем. Он тогда выжил, разумеется. Но снимок был безнадёжно испорчен — в центре зияла неаккуратная дырка. Фото у него было в нагрудном кармане гимнастёрки. Михаил сел, уставившись на лицо Саши. Сколько лет прошло — сто, больше, — а черты не стёрлись из памяти. И всё же теперь, после сегодняшней встречи, он видел в этих чертах что-то новое — или, наоборот, слишком знакомое. Сходство. Незримое, но очевидное. Тот же наклон головы, та же мягкая линия губ, даже в глазах — тот же свет. «Нет… это безумие, — подумал он, сжимая виски. — Не может быть. Мир не устроен так. Люди не возвращаются». Он открыл бутылку, налил себе водки. Горячая жидкость обожгла горло, но не принесла ни облегчения, ни забвения. Михаил смотрел в окно, где за стеклом отражался его собственный взгляд — усталый, чужой, нестареющий. Он вспоминал, как пытался жить после той ночи. Как пытался умереть — и не смог. Как каждое утро просыпался с тем же ощущением, будто не живёт, а тянет чужое существование. В семидесятых он впервые осмелился пойти в церковь — тихо, рано утром, когда никого не было. Священник слушал его долго, молча. Михаил не называл имён, не упоминал дат. Только говорил: — Я убил любовь. И теперь Бог не даёт мне умереть. Священник ответил просто: — Значит, тебе дано время, чтобы научиться прощать. Но Михаил не простил. Ни Бога, ни себя. Он выпил ещё. Вспомнил, как женщины в разные годы пытались заговорить с ним — на партсобраниях, в автобусах, на улицах. Как однажды симпатичная соседка снизу принесла пирог и робко сказала: «Вы всё один, Михаил Юрьевич? Вам ведь, наверное, скучно». Он улыбнулся ей вежливо и закрыл дверь. Он закрывался от них всех. Он не мог любить. Сердце, в котором однажды поселилась Сашенька, умерло вместе с ней. Михаил поднял взгляд на фотографию. Тени, отблески от лампы делали её почти живой. И вдруг он вспомнил день, когда впервые держал на руках новорождённого ребёнка. Сына Ивана Пожарского — крошечного, морщинистого, с криком, похожим на вздох. Михаил стоял над колыбелью, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжало так, что дыхание стало болью. Он думал: «Таким мог бы быть и мой ребёнок? Если бы я его не…» Но не договорил даже мысленно. Теперь, глядя на фотографию, он понимал, что прожил долгую жизнь, но ничего в ней не изменилось. Он был тем же человеком, застрявшим в той самой ночи, когда выстрелил. И ничто, ни время, ни войны, ни вина, ни молитвы не могли стереть кровь с его рук. Он снова посмотрел на лицо Сашеньки, и перед глазами возник образ сегодняшнего Александра. Тот же взгляд. Та же интонация. Тот же свет. «Если это она… если она вернулась… зачем? Чтобы наказать меня? Или спасти?» Бутылка перекатилась по полу. За окном глухо шумел ветер, и Михаил подумал, что, возможно, впервые за сто лет его судьба снова начала куда-то двигаться. Утро было ясным, но холодным. Михаил шагал по улице, сжимая в руке коробку с пышками, которые взял в качестве примирительного жеста. Эрмитаж встретил его привычной тишиной — пустые залы, мерцающий свет витрин, запах старого дерева и мрамора. Он подошёл к кассе. — Добрый день, — сказал он привычным голосом. — Я хотел бы попасть на экскурсию Александра Романова. Кассир, женщина средних лет, которая уже давно привыкла к его частым визитам, взглянула на него с лёгкой улыбкой: — Сегодня у Александра нет экскурсий, — сказала она. — Можете прийти в следующий вторник. Михаил замер. — В следующий вторник?.. Женщина наклонилась к нему доверительно: — Он студент, исторический факультет СПбГУ. Экскурсоводом работает только иногда, подрабатывает между лекциями, — её взгляд стал мягче. Михаил глубоко вдохнул, сжал кулаки. В голове раздался шум — сочетание раздражения, нетерпения и старого, неугасимого чувства. Он вышел из здания и почти бегом направился к Дворцовому мосту. Город просыпался. Троллейбусы скрипели по рельсам, люди спешили на работу. Михаил шёл быстро, почти бегом, но каждое движение давалось тяжело: тело будто помнило годы, когда было молодым, и годы, когда оно уже не умело чувствовать боль. Он не знал, что скажет Александру. Он не знал, сможет ли удержать себя от того, чтобы не потеряться в этих странных воспоминаниях, которые снова всплывали при виде знакомых черт. Он только знал одно: ждать целую неделю он не мог. И если сегодняшний день не даст встречи, он найдёт любой способ увидеть его снова. С каждым шагом ощущение тревоги и напряжения усиливалось. Будто сама судьба подталкивала его, шепча, что прошлое и настоящее могут столкнуться лицом к лицу. Внутрь его ожидаемо не пустили. Он устроился за столиком у окна в маленьком кафе напротив главного входа в здание исторического факультета. Заказал кофе, но почти не прикасался к чашке — глаза всё время сканировали поток студентов, которые выходили и заходили, смеясь и спеша на лекции. Он ждал Александра. И каждый шаг, каждый смех, каждый звонок телефона заставлял сердце биться быстрее. В обеденный перерыв кафе наполнилось галдящей толпой студентов. Смех, крики, шорох шагов, запахи бутербродов и кофе — всё вызывало у Миши странные чувства. Саши среди студентов не было. Миша понял, что ждать дальше бессмысленно. И действовать нужно было прямо. — Простите, — сказал он, вставая и оглядываясь, — ребята, вы случайно не знаете Александра Романова? Исторический факультет, он ещё подрабатывает экскурсоводом в Эрмитаже? Студенты переглянулись, а один высокий парень с рюкзаком на плече фыркнул: — Романов? Этот душнила, который никогда с «чернью» не общается? — голос был насмешливым, губы растянулись в широкой ухмылке. — Один из этих коренных снобов, к которому без барской родословной на хромой козе не подъедешь? Михаил сжал пальцы на столе. — Прошу прощения, — сказал он тихо, ровно, — но мне казалось, что классовое неравенство осталось в 1917 году. — Ха! — парень посмотрел на него чуть ли не с презрением. — Вот я, «понаехавший» с Урала, мои родители на заводе пашут, я сам уже работаю, и мне никто не делает поблажек. Отрабатывай пропуски как хочешь. А этим «коренным» тут всё можно, причём только из-за фамилии. Он наклонился ближе, голос, полный необъяснимой обиды, стал ещё резче: — Не всех этих Романовых тогда перестреляли… а жаль. Слова прозвучали как выстрел. В глазах Михаила вспыхнуло что-то красное, плоть будто пропиталась жаром ярости. Каждая клетка требовала разорвать глотку этому невыносимому юноше, выкрикнуть, сорвать его наглую улыбку, но… он сжал зубы. Студенты заметили его странную реакцию. Кто-то попытался замять назревающий конфликт: — Эй, да не психуй ты так. Это просто неудачная шутка была. Но Михаил первым отступил. Он не позволил себе сорваться — ещё один шаг, и он мог бы причинить кому-то вред, а себя обеспечить проблемами. Он вышел на свежий воздух. Холодный ветер бил в лицо, разгоняя пыл и кровь, которая ещё минуту назад горела в висках. Он глубоко вдохнул. Лёгкость вернулась. Но вместе с ней и тяжесть ожидания и осознание: встретить Александра будет сложнее, чем он думал. Каждое утро Михаил ходил к университету. Он не пытался проникнуть внутрь — охрана строго стояла на входе и не пускала посторонних. Он оставался снаружи, наблюдал за студентами, которые спешили на лекции, а потом уходил в кафе напротив, садился за привычный столик у окна, заказывая кофе и глядя на толпу. Дни тянулись медленно, словно застрявшие в песке. Внутри росло беспокойство. «Может, это всё иллюзия? — думал он. — Может, я сам его себе придумал?» Прошла неделя. И наконец наступил вторник — день, когда Александр должен был вести экскурсию в Эрмитаже. Михаил шагал быстрым шагом, сердце гулко стучало в груди. Он почти бежал по улицам, уверенный, что сегодня он увидит его. В Эрмитаже всё было знакомо: тихие залы, мерцающий свет витрин, запах старого дерева и мрамора. Он подошёл к кассе. — Добрый день, — сказал он привычным голосом, пытаясь скрыть дрожь. — Я хотел бы попасть на экскурсию Александра Романова. Его накрыло чувство дежавю. Кассир, всё та же женщина, покачала головой с сожалением: — Александр заболел, — сказала она тихо. — Экскурсии будет вести Лидия Павловна, опытная, интересная… если вы хотите, конечно. Михаил почувствовал, как внутри что-то сжалось. — Нет, — сказал он резко, отбросив предложение. — Мне не нужна экскурсия. Мне нужен он. Кассир вздохнула и отступила, не пытаясь спорить. Михаил повернулся и вышел. Вечный свет Эрмитажа остался за его спиной, а перед глазами оказался обычный серый городской день. Он прошёл по пустым улицам, ощущая холод и пустоту. Сомнение, которое мучило его с первого дня после встречи с Александром, теперь стало почти невыносимым: «А что если его не существует? Что если я всё придумал, если это было видение, или память, которая решила сыграть со мной злую шутку?» Каждая черта лица Александра, каждая интонация, каждый взгляд — всё казалось странно реальным, но теперь Михаил задавался вопросом: может ли прошлое возвращаться в таком виде? Или он действительно сошёл с ума, позволив памяти и тоске над собой взять верх? Он сел в автобус, опустил голову на стекло. На мгновение город, шум, движение — всё исчезло. Осталась лишь пустота и одно желание: увидеть Александра. И узнать правду, какой бы она ни была. Михаил шагал по тихой улице к квартире Святослава. Каждый шаг давался непросто — он потратил много дней на поиски Александра, и усталость от постоянного ожидания тяготила его. Благодаря связям на работе Мише удалось узнать даже адрес экскурсовода, но в квартире ему никто так и не открыл. Святослав был праправнуком его старого товарища Ивана Пожарского и последней ниточкой к прошлому. Семья Пожарских знала о Михаиле больше, чем кто-либо другой, они хранили тайну его бессмертия долгие годы, передавая её от отца к сыну как семейную реликвию. — Свят? — позвал Михаил, когда вошёл в квартиру. — Миша! — Святослав улыбнулся, отставляя в сторону ноутбук. — Как дела? Я такой блеск в твоих глазах впервые вижу. — Я… я встретил его, — начал Михаил, стараясь сдерживать голос. — Парень в Зимнем дворце, экскурсовод. Его… его зовут Александр Романов. И он… невероятно похож на Сашу. Как будто… реинкарнация. Святослав явно не ожидал этого, но быстро взял себя в руки. К редким Мишиным странностям он был привычен с детства. — Не думаю, что ты сошёл с ума. Но это интересно. Если реинкарнация существует, то… почему бы ему не быть ею? Даже имя совпадает. Что ещё ты о нём знаешь? Михаил сжал пальцами брюки на коленях. — Адрес и ничего больше. Но я хочу убедиться. Нужно найти его. Я хочу увидеть, поговорить… Я искал его в университете, искал по адресу регистрации… Святослав включил ноутбук и открыл поисковую страницу. — Зря потратил время. Интернет — лучший способ. Сейчас всё там. Имя, фотографии, места — всё легко найти. Через несколько минут они действительно нашли профиль Александра. Миша наблюдал за действиям Святослава, расширив глаза — по его мнению, Пожарский творил какую-то необъяснимую магию. — Вот он, — сказал Святослав, показывая экран. — Чтобы ты мог написать ему, нужно зарегистрироваться и создать тебе профиль. Михаил с опаской сел за клавиатуру. Он не особо жаловал современные технологии и был консерватором: газеты, бумажные письма, привычные ритуалы прошлого века. Но Святослав терпеливо всё объяснял, и через десять минут профиль был готов. — Вот сюда загрузишь своё фото, — продолжал наставлять Свят. Миша скривился. — А это обязательно? У меня только в паспорте есть фото. Святослав вздохнул с улыбкой и достал свой мобильный. — Расслабься, улыбнись. Повернись боком, да, вот так. Сделай более непринуждённую позу, ты же не на доску почёта фотографируешься… Дома Михаил снова открыл страницу Александра. Каждое фото, каждая подпись, каждая мелочь были словно мост между прошлым и настоящим. Стиль Александра поразительно походил на Сашенькины письма: лёгкий, ироничный, внимательный к деталям. Миша сохранил себе некоторые его фото, изучил подписи, вглядывался в выражения лица. Пальцы дрожали, и посреди экрана появлялись яркие «сердечки», Миша даже не понял, что это означало. Прошло десять минут. Телефон завибрировал. «Добрый вечер, Михаил. Рад снова видеть Вас. Все-таки моя экскурсия не оставила Вас равнодушным, раз Вы нашли мой профиль и оценили мои публикации», — прочёл Михаил и почувствовал, как сердце бьётся чаще. Он набрал ответ: «Добрый вечер, Александр. Экскурсия была очень интересная, мне действительно понравилась. Я хотел извиниться за своё хамское поведение, но мне сказали, что Вы на больничном. Желаю Вам скорейшего выздоровления». Через мгновение пришёл ответ: «Да, Вы правы. Я немного простудился. Рад, что экскурсия вам понравилась. Спасибо за Ваше пожелание, я постараюсь выздороветь как можно скорее, чтобы у Вас появилась возможность посетить мою новую экскурсию. Она будет посвящена парадной жизни Зимнего дворца». Михаил сидел с телефоном в руках, чувствуя странное сочетание тревоги и радости. Он тут же набрал номер Пожарского: — Свят… — пробормотал он почти шепотом, — спасибо. Он реальный, он существует. Мы начали переписку. И он действительно… словно Саша. Святослав на другом конце провода явно улыбался: — Я очень рад, Миш. Теперь всё зависит от тебя.