Сашенька: История возвращения

Эрмитаж был сегодня особенно шумен: осенние экскурсии, студенческие группы, иностранцы с аудиогидами. В этом многоголосом хоре Миша чувствовал себя странно спокойно. Он пришёл не ради экспонатов, а ради Саши. У кассы его встретила знакомая улыбка. — А, Михаил! — радостно воскликнула женщина. — Наш Александр сегодня снова с экскурсией. У него теперь постоянные слушатели, люди приходят специально к нему! Каждый раз что-то новое придумывает. Миша кивнул, сдержанно улыбнувшись. — Уверен, он сможет меня удивить, — сказал он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала горечь. — Но придётся постараться, в этих залах я провёл полжизни. Экскурсия началась. Голос Саши звучал уверенно, мягко, он будто вплетал слова в музыку шагов и дыханий. Толпа двигалась за ним, а Миша держался чуть в стороне, следя не столько за экспозицией, сколько за каждым движением юноши: за тем, как он поворачивал голову, делал паузу, глядя на слушателей, как загорались его глаза, когда он говорил о любимых эпохах. Но вдруг посреди маршрута Саша остановился. Перед ними был очередной зал портретов. Со стены, в позолоченной раме, смотрела та, чьё лицо Миша мог бы нарисовать по памяти, не открывая глаз. Александра. Его Сашенька. Миша будто окаменел. Воздух в лёгких стал тяжёлым, как вода. — Перед нами, — тихо произнёс Саша, делая шаг ближе к портрету, — портрет княжны Александры Петровны Романовой… Судьба её долгое время оставалась тайной. По последним данным, после революции 1917 года она была заключена в Петропавловскую крепость как политическая преступница, выступающая против нового режима. Как вы можете догадаться, судьба её оказалась печальной. Он чуть повернул голову, и взгляд их встретился. Миша чувствовал — это не просто слова экскурсовода. Он говорил это ему. — Почему же она не бежала из России, когда была возможность? — спросила женщина из группы. Саша улыбнулся — печально, почти с нежностью. — Наверное, у неё были причины остаться. Если не политика, то… любовь. В груди Миши что-то дрогнуло, словно кто-то ударил невидимым кулаком. Сердце, казалось, забыло, как биться. В висках гулко отозвалось слово: любовь. После экскурсии Миша догнал Сашу уже в пустом коридоре между залами. — Откуда ты это взял? — голос его дрожал не от злости, а от страха. — Про княжну. Про… её заключение. Саша повернулся, в его взгляде мелькнула странная смесь уверенности и растерянности. — Привиделось, — ответил он с вызовом. Миша застыл. — Что? — Мне виделось место… стены крепости и то, что в них произошло. Я думал, просто воображение, но когда увидел, что ты тоже слушаешь, решил рассказать. Сам не знаю, почему. Миша не смог найти слов. Он лишь смотрел на юношу и снова видел лицо из прошлого, ту же мягкость черт, ту же теплоту взгляда. Ему хотелось отвернуться, сбежать, но он не мог. Саша шагнул ближе. — Миша… может, нам наконец пора поговорить откровенно? Миша опустил глаза. Тень от колонны пересекла их лица, как черта между двумя эпохами. Он понимал: прошлое не собирается отпускать его. Оно теперь говорило голосом Саши, смотрело его глазами, дышало тем же воздухом. И всё же где-то глубоко внутри шевельнулась новая мысль, пугающая и сладкая: а что если именно ради этого — ради этой встречи — он и был жив до сих пор? Они вышли из Эрмитажа под хмурое питерское небо. Воздух был влажный, солоноватый, с запахом Невы и мокрого гранита. Волны тихо шлёпались о набережную, а ветер раздувал подолы прохожих плащей. Миша шёл чуть позади, будто не решаясь догнать Александра. Его мысли метались, сбивались в клубок. Наконец он заговорил, быстро, почти отчаянно: — Что тебе ещё привиделось? Скажи. Это был сон, да? Или что-то ещё? Ты видел её лицо? Ты знаешь, что с ней случилось? Почему ты сказал про крепость?.. Саша остановился и медленно повернулся к нему. На лице разом читались усталость, раздражение и тревога. — Миша, ну хватит, — сказал он спокойно, но голос его дрогнул. — Какое «ещё привиделось»? Ты сам-то слышишь, что говоришь? — Я просто хочу понять, — Миша сделал шаг ближе. — Это не может быть совпадением! Слишком много деталей! Ты ведь говорил про день рождения, про скамейку… — Да какое совпадение?! — взорвался Саша, отступая на шаг. Его голос эхом ударился о гранит. — Ты что, всерьёз веришь в вещие сны? В реинкарнации? В магию? Миша застыл ошеломлённый. — Почему ты так зациклился на этой княжне? — продолжал Саша, не в силах остановиться. — Что она для тебя? Образ, идея, бред? Она похожа на твою любимую? Или… — он запнулся, — или никакой любимой не было вообще, и ты просто… нуждаешься в помощи? Эти слова обрушились на Мишу, как ледяная вода. Он смотрел на Сашу, не мигая. Всё, что удерживало его последний месяц на грани между безумием и покоем, начало рушиться. В глазах Саши были жалость и страх, а ведь именно этого он боялся больше всего. Он отступил к парапету, вцепился в холодный камень. Ветер бил в лицо, небо над Невой чернело. Нет, он не безумец. Он может доказать. Прямо сейчас. Миша почувствовал, как внутри что-то переклинило. В памяти вспыхнули картины — кровь на мундире, Сашенькин платочек, пуля, остановившая на мгновение сердце, но не жизнь. Он знал, как показать Саше, что он говорил правду. Стоит лишь… Рука медленно скользнула к груди, туда, где под тканью джемпера был след от старой раны. — Миша… — Саша произнёс это тихо, неуверенно, словно только сейчас понял, как опасно близко подошёл к чьей-то бездне. — Эй, я не хотел тебя обидеть. Просто… ты говоришь такие странные вещи, я не понимаю, что происходит… Но Михаил уже не слышал. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за туман над Невой, в тот самый день, когда умерла Сашенька. Он прошептал почти беззвучно: — Я покажу тебе… ты сам увидишь… Миша стоял у парапета, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Ветер со стороны Невы хлестал по лицу, шумел в ушах, но в груди было тише, чем в морге. — Я покажу тебе, — сказал он глухо. — Тогда ты поверишь. Он поднял левую руку, медленно, почти бережно взял правый указательный палец — и резким движением хотел согнуть его в сторону, против сустава. — Миша, нет! Что ты делаешь? — крикнул Саша и бросился вперёд. Он схватил его за руки, попытался удержать, и их пальцы сцепились будто в борьбе. — Отпусти, — Миша выдохнул, глаза были полны безумной решимости. — Иначе ты никогда не поймёшь. Я не человек. Я не могу уме… — Замолчи! — Саша резко дёрнул его к себе, не давая закончить. Их лбы почти соприкоснулись, дыхание Миши было горячим, неровным. — Ты человек, слышишь? — Саша говорил тихо, но жёстко, словно спасал кого-то, кто готов был броситься в пропасть. — Я не знаю, что с тобой случилось, но ты жив. Ты чувствуешь, ты страдаешь, ты вспоминаешь. Так не может мёртвый или бездушный. Миша хотел что-то возразить, но голос предательски дрогнул. Внутри будто что-то треснуло — не кость, а хрупкий ледок, на котором он стоял сто лет. Саша всё ещё держал его руки, чувствуя, как под кожей бьётся пульс. Настоящий, живой. — Ты ведь не хочешь причинять себе боль, правда? — прошептал он почти по-детски. — Зачем ты так? Миша смотрел на него в упор. Эти серые глаза, влажные от ветра и страха за него, вдруг стали не зеркалом прошлого, а чем-то настоящим. Он впервые за многие десятилетия ощутил — не вину, не долг, не вечную обречённость — а человеческое тепло. Он опустил голову. — Я… хотел, чтобы ты поверил, — выдавил он тихо. — Я устал, Саша. От всего. От себя. Саша отпустил его руки и осторожно положил ладонь на плечо. — Я верю, — сказал он после короткой паузы. — Но не потому, что ты можешь что-то себе сломать, чтобы доказать мне что-то. Он чуть улыбнулся, грустно, но искренне: — А потому, что ты впервые за всё время нашего знакомства выглядишь… живым. Они стояли молча. Вдалеке загудел трамвай, в небе кружила чайка. Мир продолжал жить. И, кажется, теперь вместе с ним. Сумерки уже затягивали город, когда они подошли к старому дому на Васильевском. Парадная пахла выцветшей краской, газетами и чем-то вечным. Миша открыл дверь старинным, потемневшим от времени ключом. Квартира встретила их тишиной — густой, плотной, как тёплое одеяло. Три комнаты: всё в порядке, всё по-старому. Высокие потолки, массивная мебель, книги в потёртых кожаных переплётах. На подоконнике сухая герань, на стенах несколько старинных карт Петербурга. Саша невольно замедлил шаг, оглядываясь. Казалось, он попал в прошлое. — Уютно у тебя, — осторожно сказал он. Миша усмехнулся, снимая пальто. — Старьё, как и я, — ответил он, и в голосе прозвучала горькая самоирония. Он поставил чайник, достал две кружки — простые, фарфоровые, с едва заметной трещинкой на одной. Саша наблюдал, как Миша тщательно отмерял заварку, будто этот ритуал был способом удержать равновесие. Когда чай был готов, они устроились в гостиной. Свет настольной лампы был мягким, чуть желтоватым; за окном лениво шелестел ветер. Миша подвинул к себе чашку, но пить не стал, только смотрел на пар, поднимающийся над ней. — Саша, — тихо начал он. — Сейчас я расскажу тебе то, что никому больше не говорил. Он помолчал, прежде чем добавить: — И после этого ты, скорее всего, больше не захочешь меня видеть. Саша молчал, сидел неподвижно, только пальцы гладили край кружки. В его взгляде не было страха — только настороженность, как перед чем-то непонятным и важным. — Тогда зачем говорить? — наконец спросил он. — Если боишься, что потеряешь меня. Миша поднял глаза. — Потому что хуже — продолжать лгать тебе, — ответил он. — Я уже слишком долго живу, не понимая, зачем всё это продолжается. Он отвёл взгляд в сторону. — Я устал притворяться человеком, которым давно уже не являюсь. Миша сделал глоток чая, как будто в нём могло быть облегчение. Пальцы его дрожали. — Я хочу, чтобы ты знал. Не поверишь — и не надо. Просто… послушай. Он глубоко вдохнул. — Всё началось больше века назад. Тогда Петербург был совсем другим… Саша чуть придвинулся ближе. В комнате пахло чаем, бумагой и чем-то неуловимо старинным — как в музейной витрине, в которой время не смело дышать. Михаил начал свой рассказ — тихо, ровно, без надрыва, но с той особой тоской, от которой у слушающего по спине бежали мурашки. Снаружи, за окном, моросил мелкий петербургский дождь. И казалось, что вместе с каждой каплей в этот вечер уходило сто лет тишины. — Её звали Александра, — начал Миша, глядя не на Сашу, а куда-то мимо, в глубину тени на стене. — Сашенька. Княжна. Родственница государя Николая Александровича, фрейлина императрицы. Ей было шестнадцать, когда мы познакомились. Мне — двадцать один. Эту часть ты уже знаешь. Он помолчал, будто снова видел перед собой то далёкое лето. — Это был тысяча девятьсот пятнадцатый год. Она… была не как остальные девушки своего круга. Любила читать, спорить, смеялась громко, даже когда это считалось неприличным. Мы познакомились на благотворительном вечере, я тогда сопровождал отца, офицера инженерных войск. Она подошла сама, чтобы узнать, как устроены мосты через Неву. Я сказал ей, что всё держится на расчётах. А она ответила: «Ошибаетесь. Всё держится на людях». И, наверное, с тех пор я уже не мог её забыть. Он опустил взгляд в чашку, пар над которой уже давно рассеялся. — Мы виделись тайком. Петербург был полон света, бальных залов, звона колёс по мостовой. Я думал, что весь мир принадлежит нам. Дело шло к свадьбе. — Горькая улыбка мелькнула в уголках губ. — Но мир начал трескаться. Люди шептались, в воздухе стоял запах беды. Я верил, что перемены нужны. Что нельзя вечно жить под старым порядком. Она — нет. Он перевёл дыхание. — Наши первые разногласия начались из-за газет. Тогда уже арестовывали студентов, офицеров, говорили о восстаниях. Она просила меня не связываться, а я отвечал, что молчать — значит быть молчаливым соучастником режима. И вот однажды она спросила: «А что будет со мной, если эти твои перемены придут?» Миша закрыл глаза, как будто снова слышал её голос. — Я не ответил. Потому что не знал. Он потер лоб, словно стирая старые шрамы. — После этого разговора я уехал в Москву. Она писала мне, много. Письма приходили, я… не читал. Всё казалось важнее: собрания, речи, люди. Параллельно я искал способ незаметно увезти её из страны, хоть и не верил, что она согласится на это. Он усмехнулся, но в улыбке была боль. — Летом Романовых расстреляли в Екатеринбурге. Через пару дней пришло известие, что и её арестовали. Обвинили в пособничестве заговору. Бред, конечно, но кому тогда было до правды? Был приказ избавиться от всех, и его исполняли. Саша слушал, не перебивая. Только чай в его кружке остыл до прозрачной тишины. — Я сразу сорвался в Петроград, но приехал слишком поздно, — продолжал Миша. — Она уже была в Петропавловской крепости. Я успел… — он запнулся, сглотнул воздух. — Увидеть её. В последний раз. Он долго молчал. Ветер за окном качнул занавеску. — Я понял, что караульные… — выдохнул он, — собирались над ней надругаться. А я… я не дал. Он резко поднял взгляд, будто оправдывался перед кем-то, кого нет. — И я убил её, Саша. Сам. Своими руками. Потому что не было другого способа защитить. Думал, что таким образом хотя бы избавлю её от мучений и унижений перед неминуемым. Тишина в комнате стала невыносимой. — После этого я пытался умереть. Много раз. Но смерть не пришла. Ни тогда, ни потом. Он провёл рукой по лицу. — Точнее, пытался умертвить своё тело, потому что душа моя умерла тогда вместе с ней. И с ребёнком, которого она носила, и о котором я по собственной глупости и упрямству не знал. С тех пор я просто существую. И не понимаю, зачем. Саша долго молчал. Казалось, воздух между ними стал плотным, как вода. Наконец он тихо сказал: — Может, чтобы всё-таки понять. Или простить. Миша посмотрел на него устало, почти безнадежно, но в глубине взгляда мелькнуло что-то живое, как отблеск свечи в старом зеркале. — Простить? — горько повторил он. — Себя? Или Бога? — Себя, — ответил Саша. — Потому что, может, Бог уже давно простил. Миша молчал долго. Тишина растянулась между ними, как тонкая нить — стоит дернуть, и она оборвётся. За окном лениво капал дождь, отражаясь в стекле янтарными отблесками уличных фонарей. — Знаешь, — тихо сказал он наконец, не глядя на Сашу, — когда я впервые увидел тебя, я… перестал дышать. Он провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть с него признание, но оно уже сорвалось. — Ты был первым, кто до боли, до безумия напомнил мне её. Ту, которую я… потерял. Каждый жест, интонация, даже то, как ты смотришь на город — всё кричало о ней. Саша опустил взгляд. Его пальцы дрожали, чашка с остывшим чаем чуть звякнула о блюдце. — Миша, — сказал он хрипло. — Мне жаль, но… я не она. В этих словах звучала усталость и, странно, что-то вроде сожаления. — Я не могу быть ей заменой. Мы разные. Я не княжна из твоего прошлого. И даже если бы и хотел, — он покачал головой, — я не смог бы стать ею. Мы живём в разном времени. Мы… даже не одного пола. Михаил кивнул — коротко, как будто знал этот ответ заранее, но всё равно не хотел его слышать. — Я знаю, — выдохнул он. — Сначала я пытался не думать об этом. Не замечать. Считал, что это просто боль, что это память играет со мной. Что я ищу утешение, — он криво усмехнулся, — хотя утешения для таких, как я, не бывает. Он поднял глаза, и Саша увидел, как в них отражался слабый свет лампы — в них была вечная усталость и что-то ещё, почти юное. — Но теперь всё иначе. Саша медленно поднял взгляд, не дыша. — Сейчас я вижу тебя, — сказал Миша. — Тебя, а не её. Он говорил спокойно, но в голосе была какая-то отчаянная честность. — Вижу твой характер, твоё упрямство, твои слова, твой смех. Я не хочу больше искать в тебе чужую тень. Он вздохнул, словно этот признание стоило ему сил. — Ты — это ты. И, может быть, впервые за сто лет я чувствую… не боль, а что-то живое. Саша не знал, что сказать. Грудь сжало. Его ладони лежали на коленях, но одна — сама собой — потянулась к Мише. Он коснулся его руки — осторожно, почти невесомо. Миша не отстранился. Только закрыл глаза и едва заметно кивнул, будто этот жест сказал за них обоих всё, что словами уже не выразить. В комнате стоял запах чая, дождя и чего-то нового, непривычного. Тишина была больше не неловкой — она была тёплой. Миша сидел неподвижно, будто раздумывал, стоит ли идти до конца. Саша уже собирался что-то сказать, когда тот вдруг произнёс тихо, почти обречённо: — Ты должен понять, Саш. Понять, что я — не человек. Не совсем. И что я не лгун и не сумасшедший. Ты сам всё увидишь. На кухне было полутемно — лишь свет от окна ложился на стол. Миша потянулся к ножу, который лежал рядом, и Саша, не успев опомниться, вскрикнул: — Миша, не надо! Но тот уже провёл лезвием по ладони — быстро, решительно, без колебаний. Саша замер, глядя, как на коже появляется тонкая линия… и исчезает. Буквально через секунду. Без крови, без следа. Миша положил нож обратно, будто ничего не произошло, и спокойно посмотрел на него. — Вот видишь. — Голос звучал глухо, почти равнодушно. — Не болею. Не пьянею. Не старею и всё никак не могу умереть. Он заговорил чуть быстрее, как будто выговаривал то, что слишком долго держал внутри. — Меня не взяли ртуть, серная кислота, цианистый калий. Было плохо, даже очень, но я остался жив. Во время войны, когда взорвался склад, я был там. Моё тело тогда… буквально разлетелось на куски, — он на секунду прикрыл глаза. — Но на глазах у медсестёр и врача всё восстановилось. До последнего волоска. Саша бледнел с каждым словом. Миша не смотрел на него — говорил, как в пустоту, как будто сам себе: — Я стреляю в себя, но пули не причиняют мне вреда. Меня нельзя утопить — лёгкие не тонут, просто перестают дышать. С высоты я падал. Поджигал себя. Больно, но просыпаешься утром — и живой. Он провёл ладонью по лицу. — Даже если тело полностью разрушается, оно собирается обратно. — Господи, — прошептал Саша, отступая на шаг. — Миша… ты хочешь сказать, что ты всё это пробовал? Михаил наконец поднял взгляд. В глазах плескалась усталость, такая глубокая, что в ней можно было утонуть. — В попытке уйти из жизни, — тихо сказал он, — люди бывают крайне изобретательны. Он усмехнулся коротко, без радости. — Особенно те, кто живут слишком долго. Тишина после этих слов была вязкой, будто воздух стал гуще. Саша не мог вымолвить ни слова. В нём боролись ужас, жалость и… странное, болезненное сочувствие. Миша отвернулся, словно стыдясь собственной правды. — Вот поэтому я и говорил, — глухо произнёс он, — после этой истории ты не захочешь меня больше видеть. Саша всё ещё стоял, не решаясь ни сесть, ни уйти. Его взгляд метался между ножом, рукой Миши и собственными мыслями, которые, кажется, отказывались складываться в нечто разумное. Он глубоко вдохнул, словно готовился задать самый глупый вопрос в своей жизни — и всё же спросил: — А… ты… кровь пьёшь? Миша моргнул. Секунду просто смотрел на него, не веря, что расслышал правильно. А потом — впервые за, наверное, десятилетия — громко рассмеялся. Смех вырвался внезапно, чисто, без тени горечи, даже с какой-то искрой живости. — Кровь? — переспросил он, всё ещё смеясь. — Господи, нет, Саша! Он покачал головой, прикрывая лицо ладонью. — Это, наверное, самый безумный вопрос, который мне задавали за все сто с лишним лет. Саша вспыхнул, как школьник, застуканный за чем-то нелепым. — Прости, — пробормотал он, теребя рукав свитера. — Просто… ну, а вдруг? Раз ты не умираешь… Миша улыбнулся мягче, уже без насмешки. — Нет. Никаких клыков, гробов и ночных охот. Он чуть прищурился. — Впрочем, я не сказал бы, что мне вообще что-то нужно. Он поднял чашку с остывшим чаем, посмотрел на неё как на предмет из чужой жизни. — Я ем, потому что привык. Потому что это ритуал, часть… человечности, наверное, — пауза. — Но если не есть, ничего не происходит. Ни слабости, ни боли. Я однажды проверял. Саша вскинул на него глаза. — Проверял? — тихо повторил он. Миша кивнул, отводя взгляд. — Я ведь долго пытался понять, как… закончить, прежде чем сдаться и пустить всё на самотёк, — он чуть усмехнулся, но смеха в этом не было. — Неделями ничего не ел, не пил. А потом просто понял, что тело не реагирует. Ему всё равно, что я с ним делаю. Он посмотрел прямо на Сашу, и в этом взгляде не было безумия, только усталость. — Поэтому нет. Я не питаюсь кровью. Но и обычная еда мне не в радость. Саша всё ещё стоял ошеломлённый, но теперь его смущение сменилось чем-то другим — тихим, едва уловимым состраданием. Миша заметил это, но не стал комментировать. Он только тихо добавил: — Видишь? Даже твоё нелепое предположение про вампиров не так далеко от истины. Я ведь и правда живу… после смерти. Только без всякого смысла. Саша всё ещё не мог оторвать взгляда от руки Михаила — гладкой, без пореза, будто ножа и не было вовсе. Он всё пытался уложить в голове услышанное, но чем больше думал, тем сильнее терялся. — Но… если не кровь и не магия… тогда что это вообще такое? — Саша говорил осторожно, почти шёпотом, будто боялся разрушить хрупкий покой, в котором Миша сейчас пребывал. — Откуда это взялось? Ведь ты сам сказал, до… до всего этого ты был обычным человеком. Михаил не сразу ответил. Он сел у окна, за которым осенний ветер трепал мокрые ветки деревьев, и в их шелесте было что-то мучительно знакомое. Он посмотрел на свои ладони, будто надеялся, что на них отпечатается ответ. — Я действительно был обычным, — наконец сказал он тихо. — Болел, мерз, боялся смерти. Когда шёл на войну, думал, что умру, как и все. А потом… потом всё оборвалось. Он замолчал, сжал кулаки, словно пытаясь удержать в себе слова, но они вырвались сами: — Наверное, я сам себя проклял. Саша нахмурился. — Проклял? Миша медленно кивнул. — В ту ночь, когда Сашенька умерла, я… — он осёкся, горло сжалось, — я сказал, что если Бог есть, то пусть лучше оставит меня на земле. Пусть я не знаю покоя, пока не искуплю свою вину. Он горько усмехнулся. — Кажется, Он услышал. — Но ты не виноват… — попытался возразить Саша, но Михаил поднял руку, заставляя его замолчать. — Виноват, — глухо произнёс он. — Я бы спас её, если бы прислушался к её словам. Если бы вовремя убедил её, что нужно исчезнуть. Он закрыл глаза, и голос его стал почти безжизненным: — Не будет мне покоя, покуда не прощу себя. А я никогда не прощу. В комнате повисла тишина — вязкая, густая, будто сам воздух не решался пошевелиться. Саша нахмурился, опустив взгляд в чашку с остывшим чаем. — Может, в этом и есть ключ, — сказал он после долгой паузы. — Может, всё это держится только на тебе самом. Он поднял глаза. — Если ты простишь себя, всё закончится. Миша усмехнулся — беззлобно, но с таким отчаянием, что у Саши защемило сердце. — Если бы всё было так просто… Прости себя и живи дальше? — он покачал головой. — Нет, Саша. Я не сумею. И не хочу. Он отвернулся к окну, где отражение Саши дрожало в стекле, будто призрак прошлого. — Пусть лучше это будет моим наказанием, — тихо добавил он. — Мне хотя бы известно, за что.