Последняя Ночь

Три дня. Целых три проклятых дня звенящей, неестественной тишины. Не бой, не тревога, не сводки о новых жертвах. Затишье. Волан-де-Морт раскинул сети вседозволенности, дав своим жертвам время на то, чтобы сойти с ума от ожидания. Это была не милость. Это была изощренная пытка. И все на нее купились. Хогвартс больше не был школой. Он был крепостью на осадном положении. Воздух в замке был спертым, пропитанным запахом страха, пота и дыма от постоянно коптящих факелов. За каждым окном, затянутым защитными чарами до состояния матового стекла, таилась непроглядная, враждебная тьма. Каменные стены, помнившие тысячу лет мира, теперь содрогались. В Большом зале пахло не едой, а зельями и кровью. Рон, с темными кругами до скул, механически перебирал шахматные фигуры, строя и ломая одни и те же безнадежные комбинации. Гарри, бледный и молчаливый, часами вглядывался в мерцающие стены, как будто мог силой воли разглядеть в них замыслы Волан-де-Морта. Профессор МакГонагалл, всегда такая собранная, теперь двигалась с какой-то хрупкой, надломленной резкостью, а взгляд был обращен внутрь себя, в бездну ответственности, которая, казалось, вот-вот раздавит ее. Запах пота, пыли, крови и безысходности, висел в воздухе. Орден Феникса не спал сутками. Лица Молли Уизли, Кингсли Бруствера и даже обычно невозмутимого Римуса Люпина были серыми от усталости. Они снова и снова перебирали карты, отчеты разведчиков, строили и тут же отвергали планы. Каждый понимал: завтра может не наступить. Следующая атака может быть последней. Эта мысль — «последняя ночь» — витала в воздухе, отменяя все условности, все правила. Когда смерть дышит в затылок, приличия кажутся смешными. Комендантский час в замке соблюдался с железной строгостью. Филч, с горящими лихорадочным блеском глазами, патрулировал коридоры с миссис Норрис, и его скрипучий голос доносился из-за каждого угла, обещая ужасные кары нарушителям. Но теперь за ним следили и преподаватели. Северус Снейп, чья двойная игра, как всем казалось, оказалась тройной, скользил по коридорам беззвучно, как призрак. Даже Гораций Слизнорт, обычно прятавшийся в своем кабинете с коллекцией сливочного пива, теперь дежурил в главном зале, его пухлые пальцы нервно теребили цепочку от часов. Все они, бывшие Пожиратели, скрытые союзники и просто выжившие, были натянутыми струнами, готовыми лопнуть. И на фоне этого всеобщего срыва, в голове у Гермионы Грейнджер, роились обрывки мыслей, карты, формулы, планы. Она лежала на жесткой койке в спальне Гриффиндора, слушая прерывистое дыхание спящей однокурсницы. Он дает нам время. Зачем? Чтобы мы сошли с ума? Чтобы мы… перегрызли друг другу глотки? Чтобы Гарри сделал что-то отчаянное? Девушка перевернулась на другой бок, снова и снова прокручивая мозаику последних событий, которые давили больше. Мышцы ныли и горели от ежедневных изнурительных тренировок — не школьной магии, а настоящих боевых заклинаний, отработки уворотов и щитов до тех пор, пока пальцы не деревенели, а в висках не стучало. Девушке не спалось. Мозг, проклятый и ненасытный, отказывался погрузиться в забвение. Он метался, выбиваясь из сил. Крестражи… Снейп… Филч… Слизнорт… Все против одного зла… Но где слабость? Не в силе, нет. Он слишком силен. В его плане? Слишком продуман. В нем самом? Мысль о крестражах, этих оскверненных клочьях души, снова пронеслась в голове. Что может их уничтожить? И вдруг, как удар молнии, перед ее внутренним взором всплыл образ: Гарри, бледный, окровавленный, вонзает клык в дневник Тома Реддла. Дневник, который был… Клык, который он добыл из пасти мертвого василиска в Тайной комнате. Пронзительный, шипящий звук, крик нечеловеческой агонии, черные чернила, хлещущие, как кровь… Точно! Клык василиска! Яд самого магического существа, чья отрава не поддается исцелению. Он может уничтожить крестраж. Девушка тут же подскочила с кровати, движения резкие, под огромной дозой адреналина. Стараясь не издать ни звука, чтобы не разбудить спящих, начала одеваться. Темные джинсы, свитер. Лунный свет, пробивавшийся сквозь стрельчатые окна, выхватывал из тьмы знакомые очертания спальни Гриффиндора. Пальцы нащупали в сумочке сложенный пергамент. «Торжественно клянусь, что замышляю шалость «. Карта мародеров ожила, чернильные точки задвигались. Дамблдор… Он в своем кабинете. Не спит. Рядом с ним — МакГонагалл. Они ходят. Не спят. Обсуждают, как нам победить. Обсуждают войну, пока школа спит. Она должна добраться до них. Сейчас. Тут же Гермиона рванула вперед. Дверь спальни открылась практически беззвучно. Коридоры Хогвартса тонули в неестественной, сгущенной тишине военного времени. Воздух был пропитан статикой невысказанных слов и несовершенных поступков, каждый шелест ее шагов отдавался в ушах оглушительным громом. Портреты на стенах спали беспокойным сном, некоторые ворочались и бормотали, а пара глаз проводила ее настороженным, бодрствующим взглядом. Она скользила, как тень, прижимаясь к холодным каменным стенам. Сердце замирало в груди при малейшем шорохе — лишь бы не встретить Филча. С его вечной масляной лампой или блестящие глаза миссис Норрис, способной почуять нарушителя за милю. Цель была одна — кабинет директора. Сейчас. Немедленно. Комендантский час нарушить было страшно, но бездействовать было хуже. Каменный грифон, охранявший вход, в полумраке казался лишь скульптурой. Но когда она приблизилась, его каменные веки приоткрылись на щелочку, и в глубине мрамора блеснул живой, оценивающий взгляд, следящий за ней. Горло пересохло. Она прошептала пароль — не «Каминный огонь» и не «Лимонная карамель», а что-то новое, военное, колючее, что Дамблдор дал им на прошлой неделе: «Гром победы». И винтовая лестница, плавно и бесшумно, понесла ее вверх. Тишина в кабинете директора была иной. Воздух здесь не трещал, а пел низким, вибрирующим гулом, исходящим от двух фигур у камина. На столе, заваленном свитками с планами обороны и донесениями, стояли два недопитых бокала. В них не было ни эля, ни вина — лишь темная, горькая настойка, которую Снейп варил для бодрости, от которой в горле першило, а мысли становились острыми, как лезвие. Рядом валялась смятая пачка писем — отчеты о бессонных дежурствах, о сломанных разумах. В комнате горел камин. И в этом алом, пляшущем свете, отбрасывающем тени на стены, уставленные маховиками и футлярами с забытыми артефактами, стоял он. Альбус Дамблдор, этот великий старец, чья мантия обычно ниспадала с него, подобно скрижалям мудрости, сейчас стоял, откинув голову. Его длинные серебряные волосы были небрежно растрепаны. Дыхание сбито. Он прижимал Макгонагалл, держа ее за затылок, и его рука — та самая, что знала секрет Бузинной палочки, — была теперь просто рукой мужчины, впившейся в голову женщины. Это была не та МакГонагалл, что строгим взглядом усмиряла учеников. Это была женщина, с глазами дикой кошки, с губами, распухшими от поцелуев. Минерва, всегда застегнутая на все пуговицы, теперь была распахнута. Ее обычно собранные волосы выбивались из строгого пучка, а длинные пальцы впились в его багровые мантии, сминая парчу с неприличной, жаждущей силой. Не с нежностью философа, а с грубой прямотой воина. Его рука, та самая, что направляла судьбы магического мира, с силой вцепилась в ее плечо. Резко подняв женщину с колен, всем телом прижал ее к краю тяжелого дубового стола, заваленного пергаментами и астролябиями. Свитки с легким шелестом упали на пол. Он вошел в нее одним движением, от которого Минерва вскрикнула — не от боли, а от удовольствия. Движения были быстрые, грубые, властные, ритм которого отстукивали древние часы в углу. Она ожидала увидеть их за стратегическими картами, сгорбленными от тяжести решений. Но то, что увидела… Это был акт отчаяния. Яростный, грубый, отчаянный выкрик жизни в лицо надвигающейся тьме. Это была не просто страсть. Вспышка жизни на краю пропасти, молчаливое признание в том, что все — все планы, все принципы — могут рухнуть с рассветом, и останется только это: тепло другого тела, жаркое дыхание и пьянящий воздух вседозволенности. — Еще, Альбус, — ее голос, обычно острый как сталь, теперь был низким. — Не смей останавливаться. Руки скользнула по ее телу, срывая с плеча мантию и обнажая грудь. Гермиона, прижавшаяся к холодной двери, затаила дыхание. Она видела все. Видела, как могучее тело Дамблдора вздрагивало в такт каждому толчку, как его рука вцепилась в профессора, держа за бедро, прижимая к себе с такой откровенностью, от которой у Гермионы вспыхнули щеки и закипела кровь. Внутри у все перевернулось. Казалось, рухнули все правила, авторитеты, которые она чтила. Но этот порок был пьянящим. Ее тело онемело от нарастающего, запретного напряжения. Внизу живота закипала странная, дикая жажда, пульсирующая в такт их яростному ритму. Она чувствовала тепло, растекающееся по всему телу, влажность между собственных ног, заставляющую ее невольно сжать бедра. Ей было стыдно. Но она не могла оторваться. Взгляд, будто пригвожденный, скользил по мощной спине, напряженным ягодицам, по изогнувшейся в арке удовольствия спине, по ногам, сведенным судорогой наслаждения. И посреди этого хаоса чувств, острая, как лезвие, мысль пронзила ее: Я хочу так же. Хочу, чтобы на меня смотрели с таким же голодным, всепоглощающим желанием. Хочу чувствовать грубую, всесокрушающую силу, эту власть, что заставляет забыть о гордости и молить о пощаде. — Нравится зрелище, мисс Грейнджер? — прошептала Беллатриса Блэк. Ее губы почти касались мочки уха Гермионы. Горячее дыхание обожгло ухо. Тяжелая рука с запахом кожи, дорогого табака и опасности тут же легла на плечо, заставив вздрогнуть. — Профессор… — выдавила она нервно, тихо и неуверенно. Голос дрожал, предательски выдавая ее состояние. Беллатриса не ответила. Она лишь издала низкий смешок и резко дернула Гермиону за запястье, потащив по коридорам. Пальцы длинные, холодные, с идеально острыми ногтями — впились с такой силой, что у Гермионы потемнело в глазах. Девушка не сопротивлялась, ноги автоматически переставлялись, пока вихрь из черных шелков и запаха пачули увлекал ее вперед. Огни в факелах мигали, выхватывая из тьмы искаженное лицо Гермионы, ее широко раскрытые глаза. Они влетели в комнату. Не учебный класс, а личные апартаменты Беллатрисы. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим абсентом, старыми книгами и чем-то диким, животным — ее духами, терпкими и пьянящими. Дверь с грохотом захлопнулась, заставив содрогнуться раму портрета какого-то оскалившегося чернокнижника, и щелчок замка прозвучал громче любого заклинания. У Гермионы окончательно перехватило дыхание. Комната была точным отражением своей хозяйки — хаотичная, почти варварская роскошь. Книги в потертых кожаных переплетах с мрачными иллюстрациями были разбросаны повсюду, соседствуя с изящными безделушками сомнительного происхождения. Темное дерево панелей поглощало свет, а алая бархатная портьера, отброшенная в сторону. И тут взгляд Гермионы упал на огромное зеркало в позолоченной раме. В нем она увидела не комнату, а свое собственное лицо — бледное, как полотно, с перекошенными чертами, где ледяной ужас в глазах сплетался с чем-то постыдным. Она застыла, не в силах отвести взгляд от этого двойника, выдавшего все ее потаенные мысли. Беллатриса медленно, оценивающе обвела девушку взглядом, черные глаза, горящие лихорадочным блеском, скользили по Гермионе, считывая каждый мускул, каждую дрожь. Ее губы, тронула едва заметная улыбка — улыбка кошки, которая не просто поймала мышь, но и знает, что та от нее не убежит. Власть исходила от нее волнами, почти осязаемыми, как жар от раскаленного металла. — Ну что, Грязнокровка, — голос был хриплым, обволакивающим. — Так и будешь стоять, с разинутым ртом и глазами, полными… чего это у тебя там? Ужаса? Зависти? Блэк не стала ждать ответа, прекрасно зная, что Гермиона не в силах его вымолвить. Женщина плавно отошла, ее черная мантия шелестела по каменному полу, как змеиная кожа. Подойдя к резному бюро, с небрежной грацией достала тонкую сигарету в черном мундштуке и щелчком пальцев, без единого слова, чиркнула о ее кончик маленькое пламя. Воздух с шипением наполнился едким ароматом дыма — не того, дешевого, от папирос Малфоя-младшего, а дорогого, удушающего, с примесью какого-то зелья. Запах ударил Гермионе в ноздри, закружил голову. — Или, может, ты наконец-то соберешь свои жалкие мысли в кучу и расскажешь, — она медленно выдохнула струйку дыма и подошла ближе, наклонившись так, что Гермиона увидела каждую прожилку безумия в ее темных глазах, каждый след былой красоты, искаженной жестокостью. Девушка тут же почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. — Что ты там делала? Подслушивала? Подглядывала? — Беллатриса бросила многозначительный взгляд, и ее губы растянулись в вульгарной усмешке. — Надеялась подсмотреть пару уроков по… практической магии? Или, может быть, ты надеялась застать там кого-то помоложе? Прости господи, самого Поттера? Мечтала подглядеть за ними? Гермиона попыталась сглотнуть. Ее губы дрогнули, разомкнулись, но вместо слов получился лишь беззвучный, сиплый выдох. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себе контроль над телом. Раздражение мелькнуло в глазах Беллатрисы, сменившись холодной, расчетливой злостью. Ее терпение, всегда тонкое, как паутина, лопнуло. — Говори, грязнокровка, — ее голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Мне скучно. И я очень не люблю, когда мне скучно. — Женщина сделала еще шаг, и теперь едкий дым от ее сигареты плыл прямо в лицо Гермионе, заставляя ту морщиться и пытаться отвернуться. — Рука так и тянется к палочке, — продолжила она задумчиво, — Я дам тебе отсчет до трех. «Раз»… Этот тон, эта снисходительная, ядовитая угроза, вдруг сломала что-то внутри Гермионы. Это был не рациональный порыв, не расчетливый ход, к которому она привыкла, а чистая, неконтролируемая истерика, вырвавшаяся наружу после долгих дней боли и унижений. Ком в горле, сдавивший ее с самого плена, наконец сорвался. — Вы не имеете права меня так называть! — голос прозвучал резко, почти как визг, сорвавшись с губ не своим, надтреснутым тембром. В ушах зазвенело от собственной громкости. Эффект был поразительным. Беллатриса не рассердилась, не стала кричать, не ударила ее. Она замерла, ее брови поползли вверх с преувеличенным, театральным удивлением. Затем в глазах, таких же черных и бездонных, как у сестры Нарциссы, вспыхнул неподдельный, жадный интерес. Ей понравилось. Понравилась эта напускная дерзость, этот крошечный, жалкий огонек сопротивления, разгоревшийся в глазах загнанной мыши. Это была игра. А она обожала игры. Белатрис притворно-заинтересованно наклонила голову набок. — Как именно, милая? — прошептала она сладким, ядовитым тоном, делая еще один шаг вперед. Сердце Гермионы колотилось где-то в горле, бешено и беспомощно. Воздуха не хватало, его вытеснял всепроникающий запах Беллатрисы — дорогие духи, табак и холодная сталь. Она инстинктивно отступала, пока ее спина не уперлась в шершавую стену. Бежать было некуда. — Как я не имею права? Назови. Скажи это. Я хочу услышать из твоих, уст. Блэк протянула руку — изящную, с длинными пальцами и темным лаком на ногтях — и медленно, почти ласково, провела тыльной стороной пальцев по щеке Гермионы. Прикосновение было ледяным, от него по пробежали мурашки. — Я… — голос сорвался, стал хриплым и тихим. Она попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. — Я волшебница. — О, я не сомневаюсь, — Беллатриса фыркнула, ее горячее, пропитанное алкоголем дыхание опалило кожу Гермионы. — Но это мы обсудим позже. Гораздо позже. А сейчас… — она наклонилась так близко, что ее губы почти коснулись уха Гермионы и прошипела: — …что ты делала у двери Дамблдора, грязнокровка? Говори. Или тебе нужны… дополнительные стимулы? Взгляд, черный и блестящий, как обсидиан, скользнул в сторону, бумага на столе вдруг почернела, свернулась и обратилась в пепел без единого звука, без вспышки пламени. Лишь тонкая струйка дыма поднялась в воздух, неся запах тления. У Гермионы перехватило дыхание. Леденящий ужас был острым и живым. Но под ним, позорно и неприлично, булькала странная, лихорадочная волна возбуждения. Возбуждения от абсолютной опасности, от того, что она стоит на самом краю, от этого пронизывающего, интимного взгляда, который, казалось, видел насквозь все ее тайные, самые темные мысли. Беллатриса чувствовала — этот едкий, знакомый запах страха и сладковатый, предательский дух адреналинового восторга. Это было восхитительно. — Или, может быть, ты хочешь, чтобы я прямо сейчас схватила тебя за шкирку, приволокла обратно в кабинет? — она прошептала низким, хриплым голосом, который вибрировал где-то глубоко в костях. — Попутно рассказав всем встречным, что же ты там успела увидеть… — губы слегка коснулись мочки уха, девушка вздрогнула всем телом, чувствуя, как низ живота сжимается от дикого спазма. Возбуждение лишь усиливалось, смешиваясь с ужасом. — Будет интересно понаблюдать за твоим личиком в этот момент. — Нет! — вырвалось слишком громко и резко, отчаянно и неубедительно. Она покачала головой, и каштановые пряди хлестнули по щеке женщины. — Я… я не… Я пришла… к Дамблдору, — выдохнула она, заставляя себя не отводить глаз от темных, бездонных омутов, в которые превратились глаза Беллатрисы. Голос дрожал, срывался на фальцет, она ненавидела себя за эту слабость. — У меня… идея, профессор. Как победить его. Важно… это очень важно. Я должна расказать директору сейчас же. Грейнджер пыталась вложить в свои слова убежденность, железную волю, которую так ценил в ней Дамблдор, но получалось лишь жалкое, испуганное бормотание ребенка, попавшегося на краже сладостей. Ее оправдания висели в воздухе, хрупкие и прозрачные, как стекло, и она видела, как в глазах Беллатрисы танцуют насмешливые чертенята, готовые это стекло разбить. Наступила тишина, звенящая и тяжелая. А затем Беллатриса рассмеялась. Это был не просто смех. Это был горловой, истеричный, почти безумный хохот, который эхом разнесся по комнате, заставляя мурашки бежать по коже Гермионы. Она смеялась так, будто услышала самую смешную шутку в своей жизни, слегка откинув голову назад. — Потрясающе, — выдохнула она наконец, вытирая несуществующую слезу с уголка глаза. — Просто восхитительно. В то время как лучшие умы столетия бьются над этой проблемой, золотая девочка Гриффиндора, наша ходячая энциклопедия, явилась поразить нас своим сиянием. И не на заседании Ордена, о нет. А посреди ночи. В ночном одеянии, с взъерошенными волосами. Веселье тут же испарилось с ее лица, как будто его и не было. Теперь черты стали острыми и голодными. Женщина приблизилась вплотную, нарушив любое личное пространство, вжала Гермиону в холодную, каменную стену всем телом — гибким, мускулистым, невероятно сильным и сексуальным. От неожиданного контакта, от резкого тепла другого тела девушка ахнула. Это было невероятно, шокирующе. Девушку пугала близость, эта грубая сила, но что-то глубоко внутри, нечто темное и доселе незнакомое, с трепетом тянулось к этому. Это противоречие сводило с ума. — Я служила Темному Лорду много лет, девочка, — голос стал тихим и смертельно опасным, он вибрировал от скрытой мощи. — Я наблюдала, как ломались маги куда сильнее тебя. Я сама ломала таких слабых, трепетных девочек, как ты. Вдыхала запах их горящей плоти и видела, как гас свет в глазах. Его не победит одна маленькая, испуганная всезнайка. Она провела пальцем по горлу Гермионы, оставляя ледяной след, а затем медленно повела вниз, к хрупкой ключице. — Его сила… она не из тех, что поддаются зубрежке. Она живая. Плотская. Она требует жертв. И для него нет «волшебников». Есть инструменты. Или мусор. Он не прощает ошибок. Одна оплошность — и ты будешь отброшена. Выброшена на свалку истории, как выбросили когда-то меня. Ее глаза сузились, в них плескалась не просто злоба, а нечто более глубокое и пугающее. Желанное. Дикое. Сексуальное. Женщина тут же заметила, как бьется жилка на шее Гермионы, чувствовала ее учащенное, прерывистое дыхание. И ей это нравилось. Для Блэк это была лишь игра, как для кошка с мышью, перед тем как разорвать. — Так что оставь свои детские фантазии для одержимых тобой мальчишек, — губы, полные и темные, изогнулись в сладострастной, хищной улыбке. — Или… — Блэк наклонилась так близко, что их губы почти соприкоснулись, а горячее дыхание Беллатрисы перемешалось с дыханьем Гермионы, — …поделись ими со мной. Может, мы вместе… их обсудим? Мне очень интересно, на что способен этот язычок, когда он не занят заучиванием заклинаний. Взгляд тут же метнулся на полуоткрытые губы Грейнджер. Девушка стояла, вжатая в стену. Она хотела бы закричать, убежать, вырвать себе глаза. Но ноги приросли к полу. Это был ужас, чистый, животный ужас, от которого стынет кровь. Но тогда почему же… почему жар поднимался к щекам? Почему дыхание сбивалось? «Нет, — закричал внутри нее голос разума. — Это просто шок, адреналин. Тело предает тебя, как оно предает на поле боя». Но другой, тихий и ужасный голос шептал: «А если нет?.. Мысль ударила внезапно, как запретное заклинание, — обжигающая и отвратительная в своей ясности. Гермиона представила, каковы на ощупь губы Беллатрисы Блэк. Не просто холодные и безжизненные, а живые, влажные. Каков ее вкус — не просто прах и пепел, а смесь меди на языке, железа крови, дыма темной магии и чего-то неуловимого, чисто женственного, пряного. Этот образ, грязный и пошлый, впился в сознание, заставив ее сглотнуть. Взгляд, против воли, прилип к полуоткрытым губам волшебницы. Бледные, с тонкой паутинкой трещинок, они сейчас казались ей до неприличия соблазнительными. Она, с отвращением и пожирающим любопытством, ловила каждое их движение, представляя, как они прижимаются к ее коже. Какие они? Жесткие? Мягкие? А ее язык? Сердце не просто колотилось — оно разрывало ее изнутри, барабанный бой, вышибающий из головы все мысли, кроме одной — пожирающей, грязной и пошлой. Животное желания прикоснуться к ним, к самому воплощению Тьмы, поглотило Гермиону. Беллатриса почувствовала это. Миг слабости, трепета, всплеск не только ужаса, но и того самого темного желания, что она так обожала пробуждать. Темные глаза блеснули торжествующе, с тем самым знакомым безумием на дне, которое так пугало и завораживало одновременно. Уголки губ дрогнули в едва заметной усмешке. — Ага… — прошептала Блэк.— Вот оно что. Девочка хочет поиграть со злой волшебницей? Женщина прижалась к Гермионе всем телом — бедро к бедру, грудь к груди. Девушка ощутила каждую линию ее тела сквозь ткань: упругость бедер, тонкость талии, округлость груди. Возбуждение накатило, оно было похоже на электрический разряд, заставляющий затаить дыхание. — Боишься, что тебе понравится? — продолжила Беллатриса, губы почти коснулись уха Гермионы, — Что твое правильное тело забудет всех этих неопытных мальчишек, когда познает настоящую силу? Рука уверенно скользнула вниз, на талию, а затем легла на изгиб бедра, с силой притягивая к себе… Девушка вздрогнула, издав тихий, беспомощный звук. Разум метался в панике, бился о стены, как пойманная птица. Она ненавидела Беллатрису. Вся ее сущность восставала против этой близости. Не могла поверить. «Она наш агент, Гермиона, так же, как Северус», — говорил Дамблдор, а его слова всегда были законом. Как могла эта женщина, чье имя было синонимом жестокости, чья преданность Темному Лорду была фанатичной и безоговорочной, все это время притворяться? Да, Снейп играл свою роль, но в ео глазах всегда читалась старая, глубокая боль. В глазах же Беллатрисы она видела лишь голод. Но тело… ее тело было предателем, говорящим на языке, древнем и диком. Внутри бушевал пожар, раздуваемый каждым прикосновением. Жар внизу превратился в настойчивую, влажную пульсацию, требовавшую внимания. Соски затвердели и болезненно терлись о грубую ткань. Это было предательством. Немой, но оглушительный протест плоти, против воли разума. Плоти, которая, вопреки всем законам морали, жаждала, чтобы эти руки продолжили свое исследование, чтобы эта сила нашла в ней свой отклик. — Ты дрожишь, грязнокровка, — Беллатриса прошептала прямо в ее губы, делая слово не оскорблением, а порочной, интимной лаской. — Я чувствую. Здесь… — ладонь скользнула еще ниже, с силой надавив на напряженную внутреннюю мышцу бедра, Гермиона невольно выгнулась, впиваясь затылком в камень, подавая таз вперед в немом призыве. — Признавайся, — ее шепот стал еще тише, еще опаснее, губы скользнули по щеке. — Я вижу это по твоим глазам. Ты жаждешь, чтобы кто-то сильный показал тебе твое настоящее место. Вторая рука поднялась, и длинны пальцы вцепились в каштановые волосы Гермионы, оттягивая голову назад, обнажая горло в уязвимом, покорном жесте. Боль от захвата была сладкой. — Хочешь, научу тебя? Забудь о своих книжках, девочка. И прежде, чем Гермиона успела что-то понять, холодные губы прижались к ее шее. Это не был нежный поцелуй. Это были укусы, страстные, влажные, заявляющие право. Острая боль от сжатия зубов смешалась с неприличным, пронзительным удовольствием, и по ногам Гермионы разлилась горячая, стыдная слабость. Она вскрикнула, ее пальцы впились в дорогой тканый плащ Беллатрисы, не отталкивая, а притягивая, пытаясь вобрать в себя еще больше этого огня. Мир сузился до запаха кожи и опасности, до властных рук, разжигавших в ней адское, незнакомое пламя. Она ненавидела это. И жаждала. Больше всего на свете. Беллатрис притянула ее к своим губам. Это был не поцелуй, а захват. Жадный, требовательный, не оставляющий права на отказ или даже на глоток воздуха. Ее язык, с тем самым металлическим привкусом, вторгся в рот, заявляя права, пожирая стоны. Они становились громче, превратившись в непрерывный стон, в мольбу. Гермиона извивалась — бедра сами искали твердости ноги Беллатрисы, терлись о нее, искали облегчения. Жар внизу стал невыносимым, пульсирующим, требовательным. Женщина усмехнулась прямо в ее губы, чувствуя эту полную, позорную сдачу. Ее рука скользнула под одежду. Длинные пальцы с холодными, как лед, ногтями провели по обнаженной коже живота, а затем обхватили грудь. Кожа вспыхнула, каждый нерв закричал от этого ледяного прикосновения, контрастирующего с пожаром внутри. Она выгнулась. — Вот видишь, — выдохнула женщина, разрывая поцелуй и глядя на нее с немыслимым превосходством. В них горело безумие и триумф. — В каждом из вас, в этих чистеньких, правильных героях, дремлет маленькое, грязное животное. И ему так скучно в твоих светлых фантазиях. — Пожалуйста… — хрипло вырвалось у Гермионы, и она сама не знала, о чем просит — остановиться или продолжить. Беллатриса рассмеялась — низко, победно. Ее рука скользнула ниже, ладонь обжигающе легла на талию, девушка вздрогнула, издав тихий, беспомощный звук. — Пожалуйста? — она повторила, и ее пальцы снова впились в кожу Гермионы на бедре, оставляя на ней следы, метки, доказательства своего владения. Боль была яркой, чистой, сливающейся с наслаждением — Мы только начали, девочка. Я научу тебя просить по-настоящему. Она резко развернула Гермиону, прижав ее лицом к холодной, шершавой стене. Камень впился в нежную кожу щеки. Мир сузился до этой стены, до тела, прижатого к ее спине. Беллатриса наклонилась, губы снова нашли шею Гермионы. Но теперь ее движения были не яростными, а медленными, исследующими. Она выдыхала горячий воздух на ее кожу, заставляя ту покрываться мурашками, а затем кончиком языка провела по пульсирующей вене. Гермиона застонала. Рука легла на ее затылок, прижимая лицо к камню, не оставляя шансов для сопротивления. Другая, тем временем, продолжила свое методичное, неумолимое вторжение. Пальцы скользнули по животу, к пряжке ремня. Металл звякнул, молния расстегнулась с резким звуком. Джинсы ослабили хватку. Холодный воздух обжег кожу, но тут же ее сменило тепло ладони Беллатрисы. Она скользнула под ткань простых хлопковых трусов, и ее пальцы встретили не сопротивление, а горячую, трепетную, откровенную влажность. Гермиона резко вскрикнула. Ее бедра сами потянулись навстречу этому прикосновению, немые, отчаянные в своей просьбе. — Вот оно, — прошипела Беллатриса у нее в ухе, ее голос был хриплым от удовлетворения. — Твое истинное лицо. Просто плоть. Дрожащая, мокрая, жаждущая, чтобы ее взяли. Пальцы нашли ту самую чувствительную точку, заставив все тело Гермионы напрячься в одной долгой, немой судороге. Она не могла дышать, не могла мыслить. Бедра двигались в такт пальцам. Мир казался немыслимым, нереальным, до этих прикосновений, до горячего дыхания на своей шее, до всепоглощающего стыда и наслаждения, которые перестали быть противоположностями, слившись в одно целое. И вдруг Блэк остановилась. Пальцы замерли, отступив на сантиметр, оставив девушку на самой грани, в агонии ожидания. Эта пауза была хуже любой боли. — Проси, — приказал низкий, влажный шепот у самого уха. Воздух застрял в горле Гермионы. Все ее тело, каждый нерв, кричали о необходимости вернуть это прикосновение. — Прошу… — вырвался у нее сдавленный шепот. — Громче, — губы Беллатрисы опалили ее висок, а затем скользнули к самому уху, заставляя кожу покрыться мурашками. Ее голос был низким и густым. — Скажи. Скажи, чего ты хочешь. Рука снова впилась в каштановые волосы, с силой откидывая ее голову назад, заставляя встретиться с этим безумным, торжествующим взглядом. — Хочу… чтобы ты не останавливалась, — выдохнула она, и голос сорвался, стал низким, хриплым, чужим. — Пожалуйста. Уголки губ Беллатрисы пополз вверх, сладострастно и победоносно. Ее пальцы, все это время занесенные над кожей, наконец обрушились вниз — не лаской, а требовательным, властным прикосновением, заявляющим о праве собственности. Но теперь их движение изменилось. Оно стало целеустремленным, неумолимым. Два пальца вошли в нее резко и глубоко, без предупреждения. Беллатриса держала, не давая упасть, пальцы двигались внутри с жестоким, выверенным ритмом, находили самые чувствительные точки, заставляя тело выгибаться. Для Гермионы мир взорвался. Яркая, ослепительная молния ударила в самое нутро, разрывая ее на части. Крик, сорвавшийся с ее губ, был лишен слов — это был чистый, первобытный звук полного саморазрушения. Ее тело выгнулось, мышцы напряглись до спазма, а изнутри вырвалась волна, сметающая все на своем пути. Судорожные спазмы оргазма били по ней снова и снова. Когда конвульсии наконец отступили, оставив после себя лишь мелкую, изнуренную дрожь, Беллатриса медленно, с презрительной небрежностью, высвободила свои пальцы. Влажный звук прозвучал неприлично громко в гробовой тишине комнаты. Гермиона, лишенная точки опоры, медленно сползла по стене на холодный каменный пол. Грудь тяжело вздымалась, выхватывая из воздуха крохи кислорода. Беллатриса отступила на шаг. Ее собственное дыхание было лишь слегка учащенным, будто она поднялась по лестнице, а не выжимала душу из другого человека. Она провела пальцем по влажным губам, отточенным движением смахнула невидимую пыль с черного бархата своего платья. Достала сигарету. Металлический щелчок зажигалки разрезал воздух, и едкий аромат табака смешался с запахом пота. — Свободна, — бросила она через плечо. Она даже не посмотрела на девушку. — Можешь идти. Но случилось неожиданное. Гермиона не попыталась подняться. Она осталась сидеть на полу, но ее спина, прижатая к стене, выпрямилась. Голос, сорванный и хриплый, прозвучал с ледяной четкостью, не оставляя места для сомнений. — Нет. Дым застыл в воздухе неподвижной спиралью. — Я хочу ещё. Беллатриса замерла на месте, затем медленно обернулась. Сигарета застыла в ее изящных пальцах. Сначала брови лишь удивленно поползли вверх, но затем ее губы, сами по себе, изогнулись в совершенно новой улыбке — не жестокой и не насмешливой, а заинтригованной, полной внезапного и жгучего любопытства. — Ты… что? — голос был тихим шепотом, полным неподдельного изумления. — Я хочу ещё, — Гермиона подняла подбородок, взгляд был твердым и прямым, — но на моих условиях. Из груди Беллатрисы вырвался короткий, хриплый смех — звук, рожденный где-то между шоком и животным восторгом. Она присела на корточки в стремительном, грациозном движении, чтобы быть на одном уровне с Гермионой. Бархат платья скользнул по полу. Длинные пальцы — не сжимая, но и не позволяя отвернуться — обхватили подбородок Гермионы. В этом прикосновении не было грубой силы. В нем была абсолютная, не терпящая возражений власть. Фиксация хищника, дающего жертве последнее слово. — Смело, — прошептала Беллатриса, и ее голос стал низким, обволакивающим. — Очень смело. Ты решила поиграть с огнем, девочка. Говори. Какие там… условия могут быть у грязнокровки? И прежде, чем ее разум, взбешенный этой неслыханной дерзостью, успел просигналить, прежде чем мускулы, заточенные под убийство, среагировали, — Гермиона совершила немыслимое. Она ринулась навстречу. Ее тело, пылкое и живое, стерло последние сантиметры между ними в одно мгновение. И ее губы — горячие, влажные, полные жизни и вызова — обрушились на губы Беллатрисы. И в этот миг что-то в Блэк не просто сломалось — оно воспламенилось. Никто. Никто не смел. Ее инстинкт вопил, требовал отшвырнуть, сломать, заставить выть от боли за эту оскверняющую дерзость. Гнев, первозданный и яростный, взревел в ней, требуя сломать ей шею, разорвать в клочья за это осквернение. Но ее тело, скованное стальными тисками шока, не повиновалось. И тогда — она ответила на поцелуй. Резкий рывок. Глубокий, хриплый вдох, вырвавшийся из самой глотки, будто ее держали под водой. Словно удар током, отбросил в реальность. Сознание Гермионы отчаянно цеплялось за остатки сна: за жгучую власть того поцелуя, за вкус ярости, страсти, за пальцы, впившиеся в волосы. В ушах звенело, и сквозь этот звон пробивался встревоженный голос. — Мисс Блэк! Пожалуйста, успокойтесь, вы кричали… Вам приснился кошмар? — голос раздался эхом в голове. Гермиона заморгала, отчаянно пытаясь сфокусировать зрение. Белые стены. Белый потолок. Белый халат. Эта ослепительная, выбеленная чистота резала глаза. Она сжала пальцами грубую ткань одеяла, пытаясь ухватиться за что-то реальное. Дыхание срывалось, каждое вдыхание было коротким, обжигающим спазмом. И тогда она увидела их. На прикроватном столике. Цветы. Изящный букет. Ее любимые. Белые орхидеи. Они стояли в простой стеклянной вазе, их лепестки нежные, беззащитные, совершенные в своей хрупкой геометрии. Идеальные. Безупречные.