Сильвестр

Вечер у Давида Ночь опустилась на город мягко, как дыхание на кожу. В окне Давида горел одинокий свет — тусклая лампа, под которой лежала раскрытая книга. Страницы дрожали от лёгкого ветра, проникавшего сквозь приоткрытую створку. Когда Сильвестр постучал, звук прозвучал глухо, почти робко. Давид открыл дверь в простом махровом халате, без пояса. Волосы, чуть влажные после купания, торчали ёжиком. На его лице — усталость, но не от телесной тяжести, а от долгого удержания чувств, которые он не осмеливался выпустить наружу. Сильвестр снял свой длинный черный плащ, остался в простой шелковой майке. Его движения были по-прежнему плавными, но в них появилась новая, кошачья уверенность. — Ты не спишь? — спросил Сильвестр. — После тренировок я редко сплю сразу. Всё тело ещё помнит дыхание, движения... — Давид улыбнулся едва заметно. — Проходи. В комнате пахло чаем и ладаном. Статуэтка Будды стояла на полке с технической литературой у стены, рядом — засушенный лотос, положенный в медную чашу. Всё было просто и чисто, как дыхание перед медитацией. — У тебя… уютно, — тихо сказал юноша, и его голос прозвучал неестественно громко в тишине. Давид лишь улыбнулся в ответ. Они сели на беспорядочно расстеленную кровать, поскольку стол был занят компьютером: вертиальный системный блок, огромный монитор и клавиатура с мышкой. Давид налил чай, и на мгновение его рука дрогнула — фарфор чашки звякнул о блюдце. Сильвестр поднял глаза на Давида и тот спросил: — Ты тоже не спишь в такое время? Почему? — Нет. Когда я закрываю глаза, вижу твоё лицо, чувствую твои прикосновения и движения. Эти слова прозвучали так просто, что между ними наступила пауза, полная тепла. Сильвестр улыбнулся уголками губ, но в глазах блеснул страх — не перед Давидом, а перед самим собой. — Мне всегда казалось, что я слишком другой, — сказал он тихо. — Что внутри меня что-то не от мира. — В этом и есть сила, — ответил Давид. — То, что не от мира, делает нас живыми. От Давида исходило тепло, как от печки, и Сильвестру захотелось прижаться к нему всем телом, сжечь это леденящее ощущение собственной грязи. Но он не решался сделать первый шаг. — А кто ты… вне школы? — спросил Сильвестр, глядя на свои тонкие пальцы, вцепившиеся в чашку с чаем. — Чем занимаешься? — Учусь на программиста, — просто ответил Давид. — Компьютеры, код… Это моя вторая страсть. Он повернулся к Сильвестру, его серые глаза смягчились. Сильная рука легла на затылок сидевшего рядом юноши, притягивая его. — После тебя, естественно, — тихо прошептал Давид, прежде чем их губы встретились. Этот поцелуй был иным, не таким, как в зале. Здесь не было ярости и борьбы. Была медленная, сладкая мука. Давид вкушал его, как редкое вино, исследуя губами каждую черточку его рта, каждый изгиб. Сильвестр отдавался, чувствуя, как внутри него тает ледяная скорлупа, за которой пряталось что-то горячее и беззащитное. — Школа… — продолжил Давид, отрываясь и касаясь лбом его лба, — это моя жизнь. Он не стал уточнять, что вкладывает в эти слова. Не сказал, что «Белый Лотос» — это его храм, его кодекс, его единственная истина. Просто добавил, и голос его дрогнул: — Хорошо, что ты стал частью этой жизни. Эти слова обожгли Сильвестра больнее, чем любое прикосновение. Он закрыл глаза, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Давид поймал ее губами, соленую на вкус. — А ты? — мягко спросил Давид, его пальцы медленно скользили под черной футболкой юноши. — Чем дышишь, мой прекрасный демон, когда выходишь за ворота школы? Вопрос повис в воздухе, острый и холодный, как лезвие. Сильвестр замер. Он не мог сказать Давиду правду: что он - проститут по вызову, шлюха мужского пола, проще говоря. В голове пронеслись обрывки образов: грязные подъезды, похабный смех, приторный запах дешевого парфюма и дорогого коньяка, тяжелые руки, впивающиеся в его бедра, и слащавое, ухмыляющееся лицо Вагифа Гусейнова — сутенера, который четыре года назад отмазал его от тюрмы. «Ты мне должен, пацан, как земля — колхозу. И будешь отрабатывать, пока я не скажу». Брат Вагифа Гусейнова, Гарик Ленинаканский, местный криминальный авторитет, лидер одной из этнических преступных группировок, занимающихся рекетом, торговлей наркотиками и живым товаром. Это имя стало синонимом страха для многих жителей города, кто пытался вести хоть какой-нибудь бизнес в условиях рыночного беспредела. И его братки, которых Сильвестр «обслуживал» за полцены, а то и вовсе задаром — «по договоренности» с Вагифом. Унижение, липкое и противное, как старая жевачка на подошве. Юноша не мог. Не мог осквернить эту комнату, этого человека, эту… жизнь, которую ему подарил Давид. — Я… — голос Сильвестра сорвался, стал хриплым. — Работаю. В сфере обслуживания. И все. Коротко, убого, как отрубленное. Он чувствовал, как по его спине пробежал холодок стыда. — Не важно, кем ты работаешь, — прошептал Давид, пристально глядя на юношу. — Сейчас это не имеет значения. Он сказал это и вдруг заметил, что в свете лампы кожа Сильвестра кажется почти прозрачной. Белизна его лица, лёгкий румянец на щеках, плавная линия ключиц — всё это напоминало нечто хрупкое и совершенное, что не смеешь тронуть, чтобы не разрушить. Но Давид всё-таки протянул руку. Пальцы коснулись его щеки — осторожно, как если бы проверяли, реальный ли он. Сильвестр не отстранился. Только выдохнул — коротко, как перед ударом. — Почему ты это делаешь? — спросил он. — Потому что не могу иначе, – улыбнулся Давид. Тишина накрыла их, как тёплая волна. Где-то капала вода, в окне шевелился свет фонаря. Сильвестр поднял взгляд. В его глазах не было ни страха, ни растерянности — только покой, будто он наконец позволил себе быть тем, кто он есть. Их дыхания слились. Не было страстного поцелуя — только робкие прикосновения губ, мгновение, когда расстояние между двумя душами исчезло, и оба поняли, что теперь они дышат одним воздухом. Так родилось то, что нельзя назвать словами. Начало пути, который не выбирают, а принимают. На этот раз в движениях Давида не было прежней стремительности. Была нежность, почти священная, от которой у Сильвестра перехватывало дыхание. Давид снимал с него одежду, как снимают копоть с древней иконы, обнажая скрытое под ней сияние. Его губы, шершавые и горячие, выжигали следы на фарфоровой коже Сильвестра, смывая невидимую грязь его прошлого. Давид сбросил свой махровый халат прямо на пол. Когда они оба оказались полностью обнаженными, Сильвестр, дрожа, позволил себе быть ведомым. Он чувствовал мощь Давида, его силу, которая не ломала, а обволакивала, защищала. Когда их тела соединились, это не было насилием. Это было причастием. Каждое движение Давида было клятвой, каждое касание — обетом. Сильвестр плакал, беззвучно, слезы текли по его щекам и впитывались в подушку. Он лежал на спине и обнимал Давида, впиваясь пальцами в его мощные плечи, пытаясь вцепиться в этот якорь, в этот единственный шанс на спасение. Его ноги сплелись на пояснице любовника. — Я не сломлюсь, — снова прошептал Сильвестр, но на этот раз это была не дерзкая уверенность, а молитва. Мольба к тому, кто держал его в своих руках. Давид, тяжело дыша, прижал его к себе, их сердца бились в унисон — трепетное и громкое, хрупкое и несокрушимое. — Я знаю, — хрипло ответил он. — Потому что я буду рядом. И в эти мгновения, в этой простой комнате с маленьким Буддой на книжной полке, Сильвестр почти поверил, что грязь его жизни можно смыть. Что он имеет право на свет, который так яростно предлагал ему этот человек. Почти. Ибо в глубине души, в самом потаенном уголке, жил страх, что однажды правда вырвется наружу и навсегда поглотит этот хрупкий, прекрасный свет.