Сильвестр

Идея Гришки Яковлева, однокурсника по институту, устроить холостяцкую вечеринку в «Самоцветах» изначально казалась Давиду идиотской. Этот клуб, помпезный и уродливый, как золотая корона на голове у вора-карманника, имел стойкую репутацию места, где за деньги можно купить всё, что угодно. И он принадлежал Гарику Ленинаканскому. Это имя Давид слышал в криминальных сводках, оно было синонимом грубой, беспринципной силы. Воздух внутри элитного борделя был густым, сладковато-приторным от смеси дорогого парфюма, дешевого алкоголя и какой-то наркотической дури, которую курили здесь совершенно безбоязненно, не опасаясь ментовских облав. У Гарика всё было схвачено. Бар сиял синевой неоновых огней. Давид чувствовал себя здесь чужим, его мускулистое тело, привыкшее к стойкам и броскам, напряглось в этой атмосфере развязной праздности. — Смотри, сейчас настоящее шоу будет! — Гришка, уже изрядно набравшийся, тыкал пальцем в сцену. — «Королева страсти», называется. Говорят, у Вагифа, брата хозяина, тут своя «фишка». Огни погасли. На сцену вышел толстый конферансье в блестящем пиджаке. —Дамы и господа! - визгливо выкрикивал толстяк: — Дорогие друзья! Для вас — несравненный Вагиф и его девочки! Под оглушительный грохот поп-музыки на сцену вывалилась процессия. Вагиф Гусейнов, мужчина с лицом боксера-неудачника и цепкими, холодными глазами, размахивал руками, словно дирижёр. Одет он был в нелепый фиолетовый пиджак, красную рубашку с расстегнутым воротом, зелёные штаны. За ним, на высоченных каблуках, выскакивали, одна за другой, девушки в кричащих латексных нарядах, похожие на героинь порно-фильмов с элементами БДСМ. И среди них… Среди них был он. Давид замер. Словно ледяной глыбой ему в грудь ударило. В черном, обтягивающем, как вторая кожа, латексном костюме женщины-кошки, с высокой горловиной, обнаженными ногами в высоких ботфортах, изящная фигура с гитарой в руках казалась инопланетным существом. Макияж — подведенные краской глаза в вырезах маски с накладными ушками, алые, хищные губы — не скрывал, а гиперболизировал его черты. Это был гротеск, пародия на ту самую эфемерную красоту, которую Давид боготворил. Заиграла электрогитара в руках «Сильвы», как представил юношу Вагиф. И он пел. Голос, знакомый до боли, теперь был надтреснутым, хриплым от фальшивой страсти. — Ты подойдёшь большой и тёплый, Обнимешь ласково меня, Ты поцелуешь так, что стёкла В соседнем доме зазвенят. А я в руках твоих размякну, И разомлею, как в парной, И будешь ты в постели мягкой Принадлежать лишь мне одной... Это была «Песенка проститутки» Юрия Лозы, вспомнил Давид название композиции. Слово «проститутка» резало слух, но юноша с лицом неземного существа пел её не просто со страстью и вожделением, но и с каким-то вызовом. Его движения у микрофона были теми самыми, плавными, кошачьими, что сводили Давида с ума в тренировочном зале. Но здесь они были частью шоу, посвященного продажной любви. А потом музыка сменилась. Мрачные, давящие аккорды заполнили зал. «Извращение» – песня группы «Агата Кристи» из альбома «Ураган». — Мы слишком люди, мы слишком любим, Не видя света других планет. А где-то космос считает звезды, А звездам счета навеки нет! Не люби меня, нет, не люби меня. Будь со мною грубее, активнее. Не проси у меня ты прощения, Соверши надо мной извращение... Юноша кричал эти слова, с надрывом, выкладываясь по полной, его карие глаза, обычно скрывавшие загадку, теперь горели адским огнём. Давид не дышал. Он видел, как тонкие, сильные пальцы, которые он целовал, бегали по грифу гитары, отдавая ее звукам свою боль. Шоу закончилось. Девушки и он, «Сильва», сошли в зал. Искать клиентов на час или на ночь. А кому-то достаточно было и полчаса в туалете. За всё свой тариф. —Вот она! Та, что с гитарой! — Гришка, хорошо подвыпивший и возбужденный, потянул Давида за рукав. — Пойдем, закажем ее! Я хочу эту кошечку в черном! Давид схватил его за локоть. —Это парень, — сказал он тихо, но так, что Гришка сразу осоловело уставился на него. —Чё?.. Ну и что?.. Да похуй. Выебу его в жопу, а он мне потом ещё и отсосет! – Яковлев заржал пьяным, гадливым смехом. —Иди найди себе нормальную девушку, — отрезал Давид, оставляя недоуменного Гришку с его шумной компанией. — Привыкнешь к пацанам, потом на женщину не встанет. А у тебя ещё первая брачная ночь впереди. Взгляд молодого человека уже метался по залу, выискивая ту самую черную фигуру. Он нашел его у бара. Сильвестр стоял, прижимаясь к стене, его латексный костюм блестел под мигающим светом. Их взгляды встретились. В глазах Сильвестра вспыхнул животный, немой ужас. Он замер, словно мышь перед удавом. Давид не сказал ни слова. Он подошел, взял его за локоть — не грубо, но так, что сопротивление было невозможно, — и повел через толпу к тому самому столику, где сидел Вагиф. — Он. На ночь, — Давид указал на парня. Сутенёр оскалился: - Три тыщы, — с характерным акцентом произнёс он. — И делай с этой блядью что хочешь. Давид положил на стол три тысячи рублей. — Мы уходим. Вагиф, медленно потягивая коньяк, скользнул взглядом по деньгам, по Давиду, по бледному, как полотно, лицу Сильвестра. Усмехнулся. —Бери, богатырь. Сильва, до утра свободен. Давид развернулся и, не глядя на Сильвестра, повел его к выходу. Тот шел покорно, безвольно, как на убой, его ноги в латексе едва переставлялись. Машина Давида, старенькая, но чистая, пахла кожей и кофе. Они молча уселись. Давид завел мотор, выехал на ночную улицу. Тишину в салоне резал только шум мотора. — Это и есть твоя «сфера обслуживания»? — тихо спросил Давид, не глядя на пассажира. Сильвестр не ответил. Он сидел, прижавшись всем телом к мягкому пассажирскому сиденью, и смотрел на Давида. Молча. Всю дорогу. Его взгляд был полным признания, стыда и мольбы. В квартире Давида дверь закрылась с тихим щелчком. И тут Сильвестр сломался. Словно струна, что была натянута все это время. Он не просто заплакал, его тело сотрясали беззвучные, тяжелые рыдания. Он уткнулся лицом в плечо Давида, в его теплую, простую футболку, и его тонкие пальцы впились в ткань. — Прости, — вырывалось у него шепотом, снова и снова. — Прости... прости... Давид не оттолкнул его. Он обнял его за плечи, прижал к себе. И улыбнулся. Горькой, но бесконечно нежной улыбкой. — Глупенький мой мальчик, — прошептал он, губы его коснулись влажных от слез волос Сильвестра. — Мой Пастушонок. Надо было сразу мне всё рассказать. Я бы понял. Ласкательное прозвище возникло само собой — от фамилии Сильвестра: Пастухов. Давид повел юного любовника в ванную. Там, при мягком свете, он медленно, с нежностью расстегнул застежки на латексном костюме. Тянущийся, липкий материал сходил с его тела, обнажая фарфоровую кожу, покрытую легкой испариной. Давид помог ему ступить в душ. Включил теплую воду. Он мыл его своими руками. Большими, сильными ладонями, покрытыми мозолями от посоха, он втирал гель в его кожу, смывая запах клуба, тальк и грим. Смывал память о прикосновениях чужих рук. Он тер его мочалкой, как будто стирая саму грязь этого мира, его унизительной профессии. Сильвестр стоял покорно, закрыв глаза, отдаваясь его заботе, и слезы смешивались со струями воды. Потом он вытер его насухо большим грубым полотенцем, и его кожа задышала, чистая и розовая. Они легли на кровать, и Давид покрывал его тело поцелуями, лаская каждый сантиметр, как драгоценность. Его пальцы, смазанные скользким гелем, находили узкое, нетронутое в этот вечер отверстие между его ягодиц. Он ласкал его, растягивал, готовил с бесконечным терпением, глядя в затуманенные наслаждением и доверием карие глаза. — Расслабься, Пастушонок, — шептал Давид, и его собственное дыхание сбивалось. Вхождение было медленным и глубоким. Сильвестр вскрикнул, но не от боли, а от переполнявшего его чувства — безопасности, близости, прощения. Давид двигался внутри него, и каждое движение было клятвой, обетом. Его рука обхватила его тонкий, возбужденный член, двигаясь в такт толчкам. Когда Сильвестр застонал, запрокинув голову, и его тело затряслось в оргазме, Давид почувствовал, как горячее семя брызнуло ему на руку, которой он ласкал юношу, но на этом он не остановился. Давид медленно вышел из него, перевернул юношу на спину и, глядя прямо ему в глаза, склонился к еще пульсирующему члену. Он сделал ему минет. Медленно, почти благоговейно, слизывая каждую каплю его семени, смешавшуюся с водой и гелем. Вкус был горьковатым и соленым, вкусом прощения и нового начала. Давид медленно поднялся, глядя прямо в глаза Сильвестру, и поцеловал его в губы, делясь с ним его же вкусом. —Теперь ты чистый, — хрипло прошептал он. — Мой чистый Пастушонок. Он лег рядом, тяжело дыша, и притянул изможденное тело Сильвестра к себе, чувствуя, как тот все еще мелко дрожит. Губы Сильвестра тронули шрам на его плече. —Почему ты называешь меня так ласково: «Пастушонок»? — тихо спросил юноша, и в его голосе снова появились нотки того самого, настоящего себя. — Я ведь шлюха. Блядь. Грязь. Не заслуживаю к себе никакого другого отношения, кроме презрения... — Твоя фамилия Пастухов, не так ли? — Давид усмехнулся, проводя ладонью по его мокрым от пота волосам. — Ну, логично же. Ты мой пастушок. Хрупкий, нежный. Я буду тебя беречь. Он помолчал, глядя в потолок, и его лицо стало серьезным. —Меня вот в честь статуи назвали. Отец мой — Сергей Михайличенко. Он скульптор. Или был им. Сильвестр притих, прислушиваясь. В его глазах плескалось удивление — после такой близкости вдруг столь откровенные слова. — Он помешан на творчестве Микеланджело, — продолжил Давид. — С детства твердил мне, что «Давид» — идеал мужской красоты, сила духа в мраморе. Вот и сына, то есть меня, назвал в честь этого идеала. — Он фыркнул. — Железно, да? Дали имя в честь великого творения, а его сын, вместо резца и глины, взял в руки компьютерную мышь и клавиатуру. Сильвестр мягко коснулся его щеки, давая понять, что слушает, что это важно. — После Союза всё рухнуло. Его искусство, эти самые «идеалы», никому стали не нужны. Чтобы не сгинуть, как многие другие, мой папа сколотил артель со своими бывшими коллегами. Теперь они делают надгробные памятники. — Давид покачал головой. — Вот такой поворот. Вместо Венер и Аполлонов — ангелочки на могилах. — А мама? — тихо спросил Сильвестр. — Мама… учительница биологии. Тоже поначалу в пролете была. Школы закрывались, учителей увольняли. А потом её пригласили за границу, в какой-то исследовательский институт. Уехала. — Он замолчал, и в паузе повисла целая история невысказанного. — Так что у меня тут отец, который вырубает из камня память об ушедших, и… школа. «Белый Лотос» — это и есть моя настоящая жизнь. Он перевернулся на бок, чтобы видеть лицо Сильвестра, и его взгляд стал твердым и бесконечно мягким одновременно. —И ты стал частью этой жизни, Пастушонок. Самой важной частью. И никакой Вагиф Гусейнов не отнимет тебя. Я не позволю. Сильвестр ничего не ответил. Он просто прижался к его груди, уткнувшись лицом в теплую кожу, и его дыхание наконец выровнялось, став глубоким и спокойным. Впервые за долгие годы он чувствовал себя не просто куском мяса, не вещью, не «Сильвой». Он чувствовал себя Пастушонком. И это значило куда больше, чем просто ласковое прозвище. Это значило — свой. Защищенный. Любимый. Сильвестр Он не хотел, чтобы его Давид узнал, кем работает Сильва. Сильва – имя хастлера, а не его, Пастухова. Сколько унижений он выдержал? От клиентов, от Гусейнова. Рано или поздно Сильвестр бы убил его. А тот несчастный случай.. Нет, он не страдал из-за чувства вины, что мерзкий гад сдох! Сколько бы ещё пострадало от рук таких, как этот ублюдок? Все произошедшее с Сильвестром на концерте пронеслось как дурной сон. Он так хотел выглядеть чистым перед своим Давидом.. А теперь и счастью не было предела: Давид не выгнал его после того, как узнал, кем был Сильва. "Мой пастушонок"! Вроде и странно, и ласково. И та нежность, с которой его брал Давид.. Сильвестр прижимался к груди мужчины, и исповедался, исповедался перед ним, что он такой неправильный, такой.. И про то, что ему некуда было деваться в 17 лет, и про неосторожное убийство, и про Гусейнова. — Я люблю тебя. Ты – мой скульптор. Ты лепишь меня нового, святого. Я преобретаю другие, невинные черты, которых у меня и не было. — Дурачок мой! Пастушонок. Ты и есть невинный. Я не леплю тебя заново, я восстанавливаю тебя самого! Ты – мой ангел, красивый невинный мальчик. Может, я несколько слащав? Может, ты не таким видишь своего человека? — Ну что ты! – Сильвестр сильнее прижался к Давиду. – Я не хочу грубости, повидал уже! Мне не нужен грубый мачо! Я забыл, как это, когда любят, а ты мне показал, что так можно любить! И ещё.. Я кое-что придумал на вечер.. Попробуем? — Всё что угодно, мой хороший! Давид улыбнулся, и у глаз мужчины образовались мелкие морщинки-лучики. Вечер. Квартира Давида. Давид зашёл в спальню уже полностью раздетым, заранее надев на член эрекционное кольцо, чтобы не кончить раньше времени от вида своего мальчика. Темноволосый ангел уже лежал на чистой простыне голым задом кверху. На ногах Сильвестра были белые чулки, а щиколотки закованы в кожаные браслеты. Сильвестру приходилось бриться, когда он выезжал к клиентам, но он знал, что Давид больше предпочитает волосатость партнёра. Волосатость, но вместе с тем, чтобы парень выглядел женственно. Поэтому Силь не стал сбривать отросшие тёмные волоски, побрив только подмышки. Давид подошёл к кровати, легко проведя кончиками пальцев по спине вздрогнувшего от прикосновения юноши. Дальше ладонь погладила аппетитную попку пассива. Пальцы мужчины добрались до паха Сильвестра. Юноша простонал, потираясь возбуждённым членом о руку Давида. Было не совсем удобно, он ведь лежал на животе. Пальцы любовника ласково прошлись по волоскам в паху. Член Давида давно стоял, образуя на голове каплю предэякулята. — Ты совершенство, мой пастушок! Боже, какое же ты совершенство! — Потрогай меня! Поласкай! – потребовал Сильвестр, пошире раздвигая ноги. – Я так люблю твои пальцы в себе! — Всё, что захочешь, Силь.. Палец мужчины проник в смазанную дырочку юноши, и Давид начал трахать его, попутно нащупывая бугорок простаты. Вот она.. Надо просто немного простимулировать.. – Аа.. Да..вид .. Ещё!.. Не убирай только!.. М.. Сильвестр интенсивнее задвигал попкой навстречу пальцу. — Только бы раньше времени не кончить! – умоляюще прошептал Давид. – Соблазн ты мой!. Прости, ты обязательно кончишь, но не так скоро! Он убрал палец из ануса под неодобрительный стон юноши. Давид прикоснулся к яйцам, а затем, наклонившись, провел языком по ягодицам Сильвестра приласкав раскрытый анус. Извращенец! Какой нормальный будет упиваться запахом пусть и чистой задницы? Он будет. Потому что это зад его мальчика, потому что хочется втягивать весь запах мальчишеского тела ноздрями, потому что... Если он сейчас попросит пососать свой член, то сразу же кончит. Потом! Хочется кончить в Сильвестра, а ещё потом понаблюдать, как сперма вытекает из сжимающего ануса. — Выеби меня! Чуть-чуть грубо, но потом нежно! Давид.. Ну как тут устоять?? Повернув Сильвестра на бок, он, пристроившись сзади, очень осторожно вставил член в стонущего пацана. — Тебе нравится так? – Давид резко толкнулся в зад юноши. Возбуждающая, легкая боль прошила тело Сильвестра. — Да!! Да! Трахай! Посильнее!! И Давид трахал сильнее, прижимая к себе кайфующего от траха пацана. — Достаточно сильно я ебу тебя, красивый мой? — Давид.. Давид.. – захлёбывался в стонах юноша. Мужчина приходил то на быстрый, то на медленный темп, целуя сзади шею парня. Солоноватая кожа была охуенна на вкус. — Я сейчас кончу в тебя..как хорошо!.. – со стоном выдохнул мужчина. – Хорошо.. Яйца Давида поджались, и член дернулся в тесной дырке, выплёскивая сперму внутрь. Сильвестр постанывал, но был явно неудовлетворён. — Сейчас, малыш.. Я доведу тебя до кайфа! Давид начал ласкать сосок парня, которому явно нравилась такая ласка. Потом рука впуталась в паховые волоски, массируя тяжелые яйца и сразу же по-мужски, без особой ласки дроча член. У Сильвестра он был не из маленьких, большой, поэтому Давид любил ласкать его, шутя, что Силь "отрастил монстра". — Ещё, ещё, ещё! – умоляюще выкрикивал юноша. – Да! Дрочи меня! Дрочи.. Потрогай!.. Мужчина почувствовал, как напряглось тело Сильвестра, и тут же содрогнувшись, он начал кончать в ладонь своего нежного любовника. — Кончай, кончай, хороший мой..– шептал на покрасневшее ушко Сильвестру Давид. – Я так люблю слушать твои стоны, смотреть на то, как ты кончаешь! — Не бросай меня, только не бросай! – заплакал Сильвестр. Оргазм был ошеломляющим, и он заметил, что иногда после секса с Давидом ему хочется плакать. Но это были слёзы удовольствия. — Не брошу.. Я тебя не брошу! Ну что ты выдумываешь? Давид погладил по животу Сильвестра, лаская его кожу в остатках спермы, прижимаясь к влажной спине. — Ты же видишь, чувствуешь, никого мне не надо больше. Спи, мой пастушонок, спи, Силь.