пёсик

Его пёсик жалобно скулит. Неспокойно вертится, пытаясь ровно усидеть на месте, но коленочки уже покрасневшие, ноют от застоявшейся боли, жалобно так смотрит, закусывает нижнюю губу, что кожица трескается и выступают мелкие капельки крови. Ждёт так нетерпеливо, немногим покачивается из стороны в сторону, дышит шумно и глубоко. Он правда старается, очень-очень старается. — Ожидание и послушание, Бинхэ, — выдержанно произносит Шэнь Цинцю. И даже не смотрит на него. Перелистывает страницу книги с шелестом — звук слишком громко режет пространство. Когда перед тобой так жалобно стоит на коленях щенок, ожидая крупицы внимания, стоит проявлять определённую выдержку и не давать слабину, поддавшись жалости. Жалеть нужно только хороших мальчиков, жалость нужно заслужить. Внимание обходится слишком дорого. Шэнь Цинцю перелистывает новую страницу. Читать “Искусство войны”, конечно же, важнее, перечитывать одну и ту же строчку несколько раз, конечно же, первичнее, чем удовлетворить каплей ласки скулящего щенка. Его пёсик уже изводится. Бинхэ сам по себе похож на псину — такая же скалозубая и верная тварь, готов падать в ноги своему учителю, вылизывать его следы на земле, преданно следовать под боком и перекусывать глотки каждой суке, неровно дышащей в сторону его шицзуня. Клыкастая псина верно ждёт, когда же на неё посмотрят, ласково потреплют за ушком, может быть, немногим схватят за волосы на затылке, показывая нужное место, потянут за тугой ошейник. Сегодня он был очень хорошим пёсиком. Очень хороший пёсик учился послушно выполнять команды, очень хорошему пёсику пришлось сегодня очень сильно постараться, чтобы иметь возможность получить похвалу. Бинхэ ласково трётся о руки учителя ранним утром, тыкается лбом в мягкие ладони, желая получить немного ласки, вьющиеся волосы спутаны после беспокойной ночи, в которой Шэнь Цинцю наматывал длинные пряди на кулак и толкался в горячий рот своего ученика, просто потому что ему можно, потому что ночью с Бинхэ он не только учитель и лорд пика Цинцзин, но и муж. А теперь и хозяин. Надевать ошейник на шею Бинхэ — одно удовольствие. Плотный, кожаный, немного грубый на краях, оставляющий покраснения на гладкой коже. Утянуть ремешок, продеть скобу ремня в отверстие, на котором Ло Бинхэ жалобно вдохнет воздух с присвистом, потому что дышать теперь немного неудобно, но он же потерпит ради учителя, он хороший мальчик, поэтому покорно позволяет затянуть себя крепко-крепко, стоя на коленях перед учителем утром, позволяет клацнуть карабину поводка, несколько чи звенящей цепи есть мерило его связи с учителем. Холодные звенья, крепко сжатые ладонью Шэнь Цинцю, поджатые губы, и краткий приказ: — Будь хорошим мальчиком, приступай к своим обязанностям. Шэнь Цинцю прикрывает лицо веером, оценивающе смотрит, заправляет выбившиеся пряди за ушко Бинхэ, позволяя получить краткую ласку. И дополняет: — Знаешь, собакам не нужна одежда. Как и обладают они л а п а м и, — где-то внутри головы Юаня визжит система, накидывая слащавые любовные баллы за взаимодействия с главным героем. Главным героем, который должен вроде как трахать бесчинство наложниц, вырывать хребты врагам и подчинять себе все миры, только этот главный герой стоит перед ним сейчас на коленях и очень хочет быть хорошим мальчиком. Святая святость. Из всякой дурной псины можно выдрессировать послушную собачку, главное, вовремя поощрять и не забывать закреплять полезное поведение. У Шэнь Цинцю это первая собачка, сразу немного сложная, грёбаная помесь бесноватой овчарки и ротвейлера. Стоило начинать с кого-нибудь полегче, обучаемее и послушнее, только Бинхэ уже стоит перед ним на коленочках и ласково-трепетно произносит: — Гав. приказывайте, хозяин. Послушный пёсик скидывает с себя исподнее, одежды падают на пол, сминаясь под ногами Ло Бинхэ, измятые и испачканные в присохшей сперме после ночных игрищ. Шэнь Цинцю правда старается не реагировать, не показывать, что обнажённый супруг, буквально стелющийся к его ногам, уже жаждущий и возбуждённый, это слишком. Слишком хорошо, чтобы долго смотреть и не почувствовать ответной реакции тела. Собакам не нужна одежда, а Цинцю нужно уже успокоить своё бушующее сердце, потому что у него, кажется, встаёт. Ло Бинхэ перед ним опускается на четвереньки, опирается широкими ладонями о пол, его чёртов огромный член покачивается. Зубами он поднимает одежды с пола и медленно несёт к шкафу. И покачивает бёдрами. Из Бинхэ выходит неплохая персональная шлюшка, вечно жаждущая близости, внимания, готовая трахаться часами, превращать стоны в скрипучие хрипы — горло учителя легко разодрать, если засунуть член в глотку поглубже и брать-брать-брать, заливать все внутренности семенем и не давать толком вдохнуть, что перед глазами расходятся тёмные пятна, а реальность дробится на пиксели. Бинхэ умеет вытрахивать из него душу, умеет доводить до состояния, когда механический голос системы дребезжит и раскладывается на простейшие сигналы, умеет занять собой всё пространство, даже если не рядом — всего несколько чи цепи. Покорный пёсик уносит свою одежду, так же ровно следует на кухню, хозяин должен позавтракать. Ло Бинхэ двигается по комнате на четвереньках, поводок цокает по полу, звенья холодно лязгают, перекатываются. Он сжимает зубами край ткани, поднимает её, встряхивает и аккуратно складывает в шкаф. Тянется высоко — но только так, чтобы грудь и живот ещё сильнее напряглись, изгибаясь дугой, а тяжесть между бёдрами качнулась и ударилась о бедро. Делает вид, что не замечает, хотя всякий его жест выглядит, как нарочно разыгранная сцена. Бездуховное безбожное порно с главной страницы порнхаба. Миллион просмотров, тысячи лайков, сотни донатов. Шэнь Цинцю прячет улыбку за веером. И всё вроде как пристойно: супруг занимается хозяйством. Но взгляд предательски скользит за тем, как натягиваются мышцы на спине, как собачка двигает бёдрами, будто выпрашивает похвалу. Бинхэ слишком любит похвалу, слишком любит быть хорошим мальчиком, которым удовлетворён учитель. На кухне Ло Бинхэ подаёт миску в зубах, ставит перед учителем, вытирает столешницу, наклоняясь слишком низко, так, что кончик ошейника царапает дерево. Все ошибки ему придётся усердно исправлять. Движется молча, преданно, с подчёркнутым усердием, только дыхание вырывается шумнее, чем нужно. Шэнь Цинцю морщится, будто недоволен: — Слишком медленно. Щенки должны быть проворными. Бинхэ замирает, взгляд опускается, а потом он спешит исправиться: наливает чай, ловко подсовывает чашку, опускается рядом на колени. Голова склонена, дыхание горячее у бедра. Не хватает высунутого язычка — капли слюны будут пачкать пол и стопы шицзуня. Система подозрительно молчит. — Неплохо, — произносит Шэнь Цинцю почти шёпотом, и только короткое касание кончиками пальцев по волосам становится наградой. Только его щеночек классно слышит каждое слово, поглощает все звуки и довольно скулит, да, он хороший мальчик, да, он послушная сука, потому что учитель его похвалил. Да-да-да. Главное не переусердствовать. Только Бинхэ покорно продолжает выполнять каждое действие. Вылизывает свою тарелку на полу, — собачки ведь не едят за столом, — убирает кухню, всё ещё ползая на коленочках, поскуливает, ожидая, что каждый акт его слепого раболепия перед Шэнь Цинцю получит своё воздаяние. Только Шэнь Цинцю не реагирует. Перелистывает страницу книги, вальяжно рассевшись на подушках: никакой скромности, никакого внимания своему ученику, что так старается, ползает перед шицзунем. Монстр, что пугает тысячи людей и демонов, жалко скулит в ногах Шэнь Цинцю, жаждет новых сладких слов, что утешат его зверское эго, желает трепетных касаний, способных присмирить демоническое нутро, просто требует внимания. Игнорирование щенков плохо сказывается на их воспитании. Игнорирование Ло Бинхэ, покорно позволившего нацепить на себя ошейник с поводком, приводит к определённым последствиям. Игнорирование щеночка Ло Бинхэ становится причиной определённых проблем. — Учитель, ну посмотрите же на меня, — нежно утыкается в бедро учителя Бинхэ, пытаясь отвлечь от книги. “Искусство войны” ни к черту с искусством соблазнения его ученика, способного заставить хотеть его каждого. Но этот учитель игнорирует его. Просто перелистывает страницу. И даже не смотрит. — Х о з я и н, — чётко произносит его ученик. Он старался быть послушным, коленочки ноют, бёдра подрагивают, член возбуждённо прижимается к животу, сочась предэякулятом. Дурную псину можно сделать послушной собачкой, если ответственно и должно подойти к её воспитанию и контролировать каждый шаг — чтение “Искусства войны”, представляющее собой перечитывание одной и той же строчки десятый раз, не прибавляет эффективности. Дурная псина очень хочет, чтобы учитель здесь и сейчас обратил на неё внимание, потрепал за ушком, ласково перебрал непослушные вьющиеся прядки. Дурная псина добьётся своего. дурной псине достанется в с ё. Бинхэ приподнимается, неровно мотает головой, чтобы выбить книжку из рук учителя, смахивает грубую бумагу щекой, царапая свою идеальную классную кожу, заставляет задохнуться от возмущения. Но этот пёсик слишком долго ждал внимания. — Я соскучился, ну же, разве я не заслуживаю хотя бы взгляда шицзуня? — елейно-сладко произносит Ло Бинхэ, опирается подбородком о бедро Шэнь Цинцю чуть выше колена, взгляд его направлен исподлобья. Он очень-очень ждёт, только любому ожиданию есть предел. И сейчас он на исходе. И сейчас этот предел стремится к нулю. Шэнь Цинцю немного просчитался, книга с громким хлопком падает на пол, странички на развороте некрасиво сминаются, а Ло Бинхэ дуреет. Опирается на колени, что мышцы бёдер упруго напрягаются, подрагивая на линиях рельефа. Взгляд дикий и хищный, алая метка полыхает на лбу. Предел достигнут. Шэнь Цинцю, может, и хочет вскрикнуть, возмутиться, но только его дражайший ученик резво зубками стаскивает обувь и носочки, тут же кусает за выпирающие костяшки ступней, широко лижет языком и совершенно не слушается. За дурными псинами нужно следить. Учитель немного не справился с этой задачей, взвизгивает, ощущая горячий язык на своде стопы, проходящийся вдоль медиальной косточки. Ло Бинхэ себе слишком много позволяет, дуреет, напирает, сходит с ума, не слыша, как возмущенный голос напирает кратким “На место, стоп, хватит”. Понимание мнимых команд стирается. Шэнь Цинцю дёргается, хочет сбежать. Шершавый горячий язык мажет по нежной кожице, с хлопком Ло Бинхэ опускает ладони на икры Шэнь Цинцю — фиксирует, ловит, сжимает, что остаются белые следы-разводы вокруг подушечек его пальцев. Оковы капкана-ловушки сжимают зубья, сминая учителя в себе. Он возьмёт своё от и до. оголодавшая псина до любви и ласки выгрызет желанное с костьми. — Бинхэ! — пытается окликнуть его Шэнь Цинцю, только немного не выходит, только Ло Бинхэ сильнее давит руками на ножки своего учителя — ни дёрнуться, ни вырваться. Обречённость. Зверь берёт верх. — Бинхэ! — голос Шэнь Цинцю сорвался на фальцет, когда влажный жар пополз выше по икре, к подколенной впадине — месту уязвимому, запретному. — Я накажу тебя! — Наказывайте, — шепчет Ло Бинхэ, его губы уже были у внутренней поверхности бедра, а дыхание обжигало тонкую кожу. — Сможете ли Вы приказать своему псу остановиться? И посмотрим, послушается ли он. Цепь поводка звякнула, когда Ло Бинхэ рванул головой, заставляя звенья с силой натянуться на шее. Шэнь Цинцю неровно хватается за поводок, пытается намотать металл на кулак, кожа ладоней неровно защемляется звеньями, доставляя дискомфорт. Боль перестаёт отрезвлять, сердце разгоняет кровь до сумасшедшей скорости. Система отдаёт писком в голове, убогий гугловский голос не разобрать, в ушах давящий шум. Учитель пытается контролировать ситуацию, только создаёт вместо этого утешающую иллюзию контроля. Бинхэ чувствует, как ошейник пережимает шею, лёгкие начинает покалывать, только он не отрывается от своего шицзуня, который наивно сдаётся, видя, как кожа губ его ученика синеет от нехватки кислорода. Только эта собачка переживёт и не такое. Учитель ошибается, давая слабину. Жалеть Ло Бинхэ сейчас всё равно, что тушить костёр бензином. Зубы Ло Бинхэ раздирают прочный шёлк нежного ханьфу Шэнь Цинцю. Грубый, сухой звук рвущейся ткани режет слух. Голодная оскалившаяся псина пытается дорваться до нежного мяса и вкусить горячей плоти. Горячий шершавый язык проходится по обнажившейся коже — проба добычи. А потом зубы сомкнулись на том же месте. Больно. Унизительно. С расчётом оставить синяк, который будет напоминать о себе днями. Шэнь Цинцю взвыл, пытаясь оттолкнуть его, но Ло Бинхэ был непоколебим. Он прижал учителя к полу всем весом своего тела, разметав подушки, его бёдра грубо раздвинули колени Шэнь Цинцю. Звенья поводка с грохотом бьются о пол. — Я… я твой хозяин! — выдохнул Шэнь Цинцю, отчаянно цепляясь за последний символ власти. Над ним возникло раскрасневшееся лицо с безумными глазами, в которых плясали отражения адского пламени. Алая метка пылала, как раскалённое клеймо. Дурную псину не исправит ни одна бездна. И даже ни один учитель. — Хозяин? — Ло Бинхэ издал хриплый звук: нечто среднее между смехом и кашлем. Его пальцы, обжигающе горячие, хватают Шэнь Цинцю за нежный изгиб талии, оставляя на бледной коже багровые следы-отпечатки. Издевается. — Ты… — начал Шэнь Цинцю, но грубый захват за бёдра перевернул его с неумолимой силой. Его лицо вжалось в шёлк подушек, а в уши ударил собственный прерывистый стон. Холодный пол под коленями, тяжёлое дыхание за спиной, и влажный обжигающий рот на его затылке, стирающий последние мысли. Он попытался сглотнуть, чтобы досказать, найти то самое слово, что вернёт ему власть, но смог лишь беззвучно шевелить губами — выброшенная на берег рыба, брюхо уже заветрилось, двинуться и сбежать обратно в воду нет сил. — Ну же, назовите меня хорошим мальчиком, учитель. Я ждал этого целый день. Неужели вновь не заслужил? — Голос Ло Бинхэ прозвучал притворно-жалобно, но его бёдра грубо вдавили Шэнь Цинцю в пол, а зубы впились в его обнажённое плечо — метит, совершает слепые садки-фрикции. Шэнь Цинцю молчал, правильного выхода не было, система в голове молчала, не реагируя на мысленные крики-вопли о спасении и помощи с разрешением безвыходного сюжета. Тогда Ло Бинхэ рассмеялся — коротко и цинично. — Правильный ответ. Хорошие мальчики терпят. А я... — его движение было резким и безжалостным, входящим в самую глубь насухую, с разрывающей болью, от которой у Шэнь Цинцю перехватило дыхание, — я, как вы сами сказали, дурная псина. А с псинами не церемонятся. — Но даже у суки есть инстинкты. И сейчас моё нутро требует сделать Вас своей территорией. Чтобы от Вас пахло мной. Чтобы завтра, когда Вы будете миловаться с остальными адептами, Вы чувствовали, как ноют следы моих зубов и как я вошёл в Вас так глубоко, что Вы больше никогда не сможете притворяться, что не помните этого. Он двинулся резче, глубже. — Скулите. Я хочу услышать, как Вы взвываете от того, как Вас трахает ваша же собственная собака. Нить из металлических звеньев поводка судорожно гремит о пол при каждом резком толчке. Бинхэ только сильнее дуреет, продолжает ломать своего учителя, упиваться его беспомощностью, алая метка ослепляет. И даже цербер был куда милостивее, и даже в адской гончей было больше благосклонности. Шэнь Цинцю глухо сглатывает накопившуюся слюну, пытается сморгнуть выступившие слёзы. Где-то здесь нужно нажать на паузу, потерять тысячу баллов, проснуться от раздирающего кошмара. Только холодная цепь накидывается на его шею руками Бинхэ. И мнимый ошейник Шэнь Цинцю становится обжигающе реальным.