деструкция

рик ходит из стороны в сторону, словно умалишенный, рассматривая краем глаза пришедшего парнишу, который сидит ни жив ни мертв, запинается в каждом слове, но при этом слов у него — поток, с интересом смакуя каждое его содрогание. слушает его исповеди также краем уха, обращая внимание совершенно на другое и думая о чем-то своем, что, как по правилам, не понравилось бы морти, но того это и не заботило. в какой-то момент, улыбнувшись себе и слегка кивнув, он поднимает взгляд, собираясь что-то сказать, но, поймав на себе ответный взгляд, дает морти договорить до точки, пронизывая его своими глазами с головы до пят. — и когда ты стал таким смелым, морти? засомневался в боге... я от тебя не ожидал. думал, ты всегда будешь верен своим принципам, станешь патриархом и будешь себе тихонько проповедовать, как и все. — рик усмехнулся, раздумывая, но потом четко уставился в одну точку. его улыбка росла донельзя, а бровь будто жила своей жизнью, говоря о том, что его задумка — адская вещь. — да, морти... со мной ты определенно станешь великомучеником. — он все ближе подходит к кровати, где сидит морти, присаживается рядом на корточки и начинает гладить того по коленке, уловив в воздухе чужой громкий вздох. — ч-то ты имеешь в виду, рик? я думал, что исповеди проходят немного не так, точнее, я знаю, что они проходят не так, но сегодняшняя какая-то особенная... — юноша нервно смеется, ерзает, пытаясь избавиться от руки, но все тщетно. поэтому он просто выжидает объяснений. — морти, не противься. в глубине души ты никогда не хотел прощения божьего, так ведь? ты хочешь быть порочным. и я сделаю тебя таким. — в этот момент у морти внутри что-то умерло, пока рик медленно поднимал свои длинные ладони к его ремню, оголив часть живота и пройдясь там холодными пальцами вверх-вниз. парниша замер. даже спрашивать об этом становилось страшно и бессмысленно. он уже не маленький и должен понимать, чего от него хотят такими действиями. противоречить и стараться избежать — тоже так себе идея. это рик; он всегда добивается своего. если попробует — станет хуже. — морти, ты слышишь меня? с каких пор тебе стало стыдно смотреть мне в глаза? — рику все еще смешно. его глаза бегают, изучают новые эмоции на лице напротив, считывают каждую новую мысль и фразу, только что пришедшие в голову морти. — с тех пор как тебя перестало стыдить вместо мантры произносить прелюдии. — тихо, словно затаившись. хотя хотел бы сказать больше, он не знает, какого следующего шага ожидать. чувствует, как с него потихоньку стягивают одежду. машинально приподнимается, помогая этому; добровольно дает зеленый сигнал и ловит еще одну улыбку в ответ. — мне и никогда не было стыдно. ты дрожишь, морти. это от страха или предвкушения? давай же, признайся мне в своем желании — и возможно я смилуюсь над тобой. — ты был со мной нечестен. я же открыт, даже сейчас ты не снимаешь своей рясы, пока я обнажен перед богом. я не могу принять свое желание перед тобой так же, как и ты не можешь принять то, что молитва с твоих уст больше никогда не будет правдивой — настолько какими бы правдивыми ни были мои звуки под тобой. — он уже смирился, но будет ли так дальше? говорить, морти — это одно, а быть разложенным на кровати своего священника — совершенно другое дело. — молитвы кому, малец? да и не тебе говорить о честности. ты рос и жил в этой нечестности. разве правильно говорить об открытости богу, хотя минуты назад ты подвергал его существование сомнению? ты хочешь верить в него? в того, кто по твоему мнению создал этот мир таким? ты окунулся в неприятную правду; разве не хочешь снова оказаться в приятной иллюзии? но не созданной богом, а созданной мной. тобой. нами. — он берет руку морти в свою, чуть сжимая ее. рику разговор не нравится, но он его не смущает. когда-то это должно было случиться, и это когда-то сейчас. — ты упал в моих глазах так же быстро, как я падаю к твоим ногам, когда ты бормочешь о правосудии и рассуждаешь о религии, в которой мы оба разочаровались. в иллюзии пребывает только один из нас, и это тот, кто ставит на колени, манит словом, подкупает и не видит грани. ты думаешь невесть о чем, пока моя голова все это время была занята богом. только вот с чего ты решил, что «наш» бог один и тот же? — ситуация разгоняется быстрее любого внедорожника: признание или очередной лживый позыв вызвать интригу? морти не знает, говорит то, что говорится, с придыханием, смотрит изредка и даже так исподлобья, но пути назад не воротит, храбрится. — «наш»... какой же ты занятный, однако. позволь тогда спросить, каким таким богом занята твоя милая головушка? — рик хмурится, язвит; ему ужасно интересно, от чего тыкает указательным пальцем в лоб морти, с трепетом в сердце ожидая следующих слов. морти дрожит ни от страха, ни от холода, и даже ни от предвкушения. слова вбиваются ржавым гвоздем в голову, пока размеренно тикают часы, чей стук отдается где-то в глубине желудка. за окном моросит дождь, лицо напротив заглядывает под кожу, потроша внутренности, и он уверен: было бы это не жалкой метафорой, ни один мускул не дрогнул бы на чужом лике. пот выступает на его лице, руки хотят то ли отпустить, то ли схватить сильнее. он поднимает взгляд, не сразу открыв глаза из-под тяжелых век. льющиеся речи застряли в горле тяжелым комом, конечности затряслись, а он сам будто помер — ему кажется, что поседел не хуже последнего. уверен, это не страх, ведь в нем много мужества, но крестик на груди так и манит взять себя в горячие мокрые ладони. — тем, чьи глаза я вижу напротив. — и он не видит перед собой никого, только мрак. занавес опустился, прямо как сердце, ушедшее в пятки. смотрит сквозь, читает между строк, понимает сразу все и ничего. голова тяжелеет, во рту сушит ужасно, дерет небо, зубы рвутся наружу клыками. «предсмертный бред» обретает для него значение. в воздухе витает тяжесть секунд, которые он отсчитывает про себя, страшась смотреть прямо. палец, до этого приставленный ко лбу, словно ствол, становится губами, и в этот момент все растворяется, млеет перед ним, пока он читает молитву про себя, зная, что «правда» никогда не была ею, а все, что он делает сейчас, еще более грешно, чем его голые ноги в руках того, чье слово станет сейчас страшным судом. рик усмехнулся, наблюдая за этой картиной. он держал лицо, чтобы не вскинуть брови от удивления; вместо этого только прищурил взгляд, который мог означать что угодно. он провел ладонью по волосам морти, скользнув по прядям, отодвигая их с лица. держа руку чуть выше лба, он с ощутимым, но не сильным давлением поднимает голову юноши, чтобы заставить его смотреть на себя. — вот как? — произнес рик, расплывшись в сдержанной улыбке, взгляд все еще прищурен. непонятно, какие эмоции у него вызывало «признание» морти. – почему тогда у тебя такое лицо, как будто пришел на казнь? тебе боязно, морти? от осознания, что ты всецело полагаешься на кого-то вроде меня? — опять усмешка, никакой серьезности в этом рик не видит, лишь распоясавшегося парня, который противостоит собственному я и сам не знает что ему надо. но в этом ничего страшного не было, рик решит за него. каждое прикосновение обжигало, доходило до внутренностей, оставляло невидимые пятна по всему лицу. морти знал, что его «пометили», от чего он громко взглотнул, а потом сгоряча подумал, что как только это кончится, он немедленно сострижет свои волосы, будто это смоет его позор, словно это может хоть как-то оправдать его перед богом, в коего сейчас захотелось поверить больше всего. стоя со слезами на коленях, он отмаливал все совершенные посмертные грехи. и теперь он не знает, перед каким именно хочет так низко опуститься. испуганное, резко повзрослевшее лет на пять лицо почернело и омрачилось; ведь озарение пришло так же неосознанно и нежданно, как и рик, снизошедший к нему. все это время он обожествлял человека; правда, он не уверен, точно ли это существо человек. перед ним лежит сейчас в чем мать родила по его же прихоти, а тот голодным взглядом пронизывает бедного морти. с каждой произнесенной фразой, с каждым «случайным» касанием рик отправляет его на один круг ада дальше. ведь ему всегда было все равно на бога; всегда было плевать на церковь, на служение и на честные исповеди морти. он — циник, самый грешный и самый святой на свете, кого только мог видеть морти. именно поэтому он так хочет сейчас быть выше него; скрывает горячие слезы, скопившиеся в уголках глаз, взгляд держит прямо, хоть так хочется дать слабину и наконец отвернуться. он не терпит его твердых напоров, от которых стены по его расплывшемуся мнению сужаются и вот-вот расплющат бедного маленького морти, а рик так и останется риком. — а разве это не казнь? все, что ты сейчас со мной делаешь? мне не страшно, я давно признал это и могу стоять на своем долго. — ложь, вовсе не сладкая, но все его сомнения сейчас можно увидеть в расширенном зрачке, в твердо вцепившихся руках, не дающих прикоснуться куда-то еще, кроме бедер; в злом прищуре и сильно нагнувшихся бровях. — я вижу, — произнес рик, продолжая рассматривать морти. его лицо пытается держать грозный, уверенный вид, но он знал, что за фасадом скрывается мешанина смятения и стыда. его руки в напряженной хватке, которые пробивает еле заметная дрожь. он заметил, как морти глубоко втягивает воздух, слишком стараясь контролировать свое дыхание. он спустился к морти, обхватив его лицо двумя руками, левой ладонью скользнул к его шее. обманчиво ласковые прикосновения как будто пытались убедить морти: ты можешь положиться на меня, я отпущу все твои грехи, очищу голову от порочных мыслей, дам свободу, и ты пойдешь с гордо поднятой головой, не ощущая стыда, начнешь все сначала. пальцы скользнули к затылку, рик наклонился чуть ближе. — ты называешь это казнью, потому что не знаешь, что такое истинная милость, — большой палец поглаживал скулу морти, он не отрывал взгляда с чужого лица. — я могу показать тебе эту разницу, морти. только скажи мне, что хочешь ощутить ее. морти стало плохо. нет, не так, когда хворь или хочется отлежаться, а так, когда все внутри бурлит, глаза вырываются из орбит, кровь стынет в жилах, а ноги каменеют под властью чужих «ласковых» рук, ощущая их последнее мгновение перед тем, как быть задушенным чужими холодными ладонями на своей шее, нежно проводящими вниз-вверх. от этого становится щекотно не только коже, но и нервам. — я называю это казнью, потому что я уже знаю, что такое быть казненным, а помилованным... быть страшно и довольно нечестно. разницы между милостью никакой: одно — горькая боль, другое — вечно болящая, кровоточащая горечь, после которой сам не знаешь, хочешь жить или умереть. я согласен на казнь, если моим последним приторно-слащавым словом будет «боже». — голова тут же опрокидывается на подушку, глаза бесстыдно закатываются. он берет в свои руки чужие костлявые запястья, так желая, чтобы они тотчас совершили с ним еще один грех. но он знает, они оба знают, что рик хочет вынудить его самому совершить последнее преступление, которое не сможет стать последним и понесет за собой цикличную череду таких же злодеяний. рик самодовольно усмехнулся, упиваясь податливостью морти. как же его будоражило то, с каким рвением он тянулся под хватку. рика даже не раздражали словесные попытки сопротивляться, как морти пытался остаться великомучеником, а его самого сделать бессовестным карателем. он надавил большими пальцами на гортань морти, слабо сжимая, одновременно наклонившись ближе к его лицу. — боюсь, не грешнику решать, какие действия и решения «честные» по отношению к нему, — шептал почти у самого уха, — ты и сам нечестен ведь, морти. кого ты представляешь от слова «боже»? или мне самому дать тебе понятие честности? — все вокруг накалялось, «страсти» бушевали в воздухе, будто одно слово — и каждый из них умрет. ухо жгло, морти даже вздрогнул, ведь шепот доносился со всех сторон и отзывался во всем нутре. его речь была ужасной, ужасно горячей и порочной, от чего морти говорить хотелось столько, сколько бы выдержало его сорванное от криков горло, но он лишь томно вздыхал: стоило только рику надавить на горло, хороня себя и все же осмеляясь трясущейся рукой теребить крестик. рик скользнул рукой вниз по ключицам и ребрам морти. — хотя... думаю, ты уже сказал достаточно. после этих слов он прильнул к губам морти, не давая тому времени на лишние размышления. морти знал, насколько он грешен. грехи буквально начали валиться валом и напрягать плечи, когда рик появился в его жизни. он, блять, был уверен, что когда-нибудь случится что-то необратимое, после чего любому священнику будет стыдно смотреть в глаза, а от бога придется с тяжестью на сердце отречься, навсегда и бесповоротно, не сумев справиться со своим посмертным стыдом. и вот, его с дрожью и болью на душе неожиданный момент происходит так: скромная комнатушка, в которую морти иногда приходилось заглядывать после отпеваний; одинокая икона божьей матери в углу кажется сверлящей взглядом не своего сына, а морти, лежащего на кровати рика с полураздвинутыми ногами, опрокинутой головой и уставившимся взглядом в стену, принимающим поцелуи сначала в ключицы, щеки, шею, а потом... а потом мир его пошатнулся: его губы были накрыты тем, кого он любил и ненавидел больше всего на свете. поцелуй, который вообще никогда не должен был свершиться из-за невозможности этого факта, но небо развернулось, а «бог» миловал. отвечать на что-то столь запретное он трясся, боялся до горячки, но чужие нежные губы не давали ему заговорить или отстраниться. поэтому он поддался своему греху и дал всему пойти на самотек. заметив движение дрожащей руки, рик обхватил ладонь морти, которая сжимала крестик. прервав поцелуй, он посмотрел ему прямо в глаза. — что, мешается? – спросил рик, улыбаясь. фраза ощущалась как издевка, звучала насмешливо; вопрос был не заботой, а очередной порцией яда. — просто отпусти себя, морти, я все контролирую. — не срывай его с меня, прошу, пожалуйста. я знаю, что он сейчас мало имеет значения, да и я не достоин его носить, но просто позволь мне... — морти, всхлипывая, отпускает крестик, заключая пальцы рика в свои и содрогаясь при взгляде ему в глаза. он верит его словам. сейчас да, беспрекословно верит, потому что верить больше не во что. ловит его поцелуй, чувствует легкие покусывания в верхнюю губу и все еще обладает способностью как-то воспринимать движения языка по своему рту, неосознанно чуть приоткрывая его и давая ключ к движению дальше. рик продолжал целовать его, проводя языком по чужим губам и настойчиво углубляя поцелуй. руки опустились ниже, по талии; пальцами надавив на поясницу, он заставил морти выгнуться. другой рукой рик скользнул к бедру и обхватил его, большим пальцем проводя по внутренней части. рик снова отстранился, выпрямившись, он перевел дыхание прежде чем произнести «приготовься». морти видел его ядовитую улыбку, лицезрел обнаженные все тридцать два зуба, ощущал твердую хватку чужой крепкой руки, перехватывающей пульс на своем запястье. он прекрасно подмечал, как два ярких зорких глаза прожигают ему дыру в ладони, в которой все еще был зажат крестик. а еще он прекрасно ощущал возбуждение и похоть, не просто присутствующие в комнате, а хозяйничающие во всех квадратах этого помещения. он задыхался, вздохи становились все тяжелее от каждого легкого шума над ним, от каждого соприкосновения чужих ледяных пальцев к любой частичке его тела. но он принял свою горькую судьбу и просто пытался надеяться, что сердце не выскочит из груди, а его сумасшедшая тахикардия наконец покинет его бренное существо до того, как они перейдут к следующему этапу. рик с холодной улыбкой смотрел, как морти замер в ожидании. одной рукой успокаивающе гладил низ живота, пока другой входил в него пальцами, предварительно смазанными лубрикантом. сначала движения были медленными, переходящими в более резкий темп. проведя второй рукой чуть выше, он ощутил, как мышцы морти непроизвольно напрягаются от его действий; рик не сдержался и самодовольно хмыкнул. у морти сперло дыхание, как только все те же обданные холодом пальцы входили в него по одному. контраст с его разгоряченной кожей был невозможным, он затрясся, когда почувствовал внутри себя что-то инородное. морти никогда не был испорчен пороком выше этого, нетронутый даже чужим вздохом, парень лежал, как на смертном одре, прокручивая в голове все самые счастливые моменты, которые только могли случиться с ним, будто бы это могло убить его быстрее. ну что ты, морти, наивный маленький взрослый. — расслабься, морти — насмешливо заметил он, замедлив движение. — сопротивляться слишком поздно. дав юноше время на передышку, рик продолжил растягивать морти, но уже сильнее, с болезненными паузами. величественные сильные мужские руки исследовали каждую клеточку его обнаженного тела: ползали, лапали, хватали, поглощали, захватывали и присваивали себе все сантиметры до последнего. морти больше не дрожал, не умирал, не трясся и не чувствовал себя больным. в этот миг он подобно маленькой песчинке от печенья рухнул в огромную чашку, в омут, где он обязательно, обязательно, морти, утонет, а вся жижа вокруг поглотит его как атом поглощает крошечные фотоны. «расслабься» звучало как самая жуткая издевка, ведь морти не мог расслабиться; нет, только не рядом с риком. теперь все их встречи либо сузятся до нуля, либо он никогда не поднимет глаза в его сторону. пальцы входили глубоко, и рик наслаждался подавленными, скулящими вздохами морти. он намеренно задевает чувствительные места, наблюдая, как тот дергается и кусает собственные губы. рик теряет хватку, скорее всего специально; парень в этом уверен. он замедляет свои движения, давая передышку — на самом деле испытательный срок, который тотчас он провалит, и чужие пальцы внутри будут издеваться над ним, доводя до исступления. пальцы действительно входят глубоко; морти мычит себе в руку, выгибается, яростно сжимает простыни, кусает свои губы с каждым таранящим его толчком, обхватывает рика ногами за талию. а в голове прорывается запретная мысль: а много ли таких прилежных парней из церкви он водил к себе и трахал на своей старой скрипучей кровати? от этого агрессия взлетает до максимума, а оргазм может настигнуть его в любую секунду. от чего тот уже подставляет ладонь, чтобы не закричать. рик, ощутив, что морти на грани — по дрожащим ногам, обхватывающим его за талию, по тому, как пальцы сжимали ткань простыни и по закатанным глазам, которые стыдливо жмурились — вытащил из него пальцы так и не доведя до кульминации. затем следует поглощающая пустота; от чего морти плюхается вновь на постель, громко и несдержанно дыша, сжимая ладони в кулаки. он мычит от злости, не смотря, но чувствуя этот самодовольный блядский взгляд, от которого хочет набить морду — но в данном случае себе. услышав разочарованный вздох, рик мягко посмеялся и провел рукой по бедру морти, параллельно спуская с себя штаны. — тише, малец, мы только начали, тебе еще рано. — от этих слов морти вздрогнул, все это в нем вызывало пожар, который он боялся показать на людях. но ведь рик не человек. ему ведь можно? — п-почему, бл.., почему ты решаешь всегда за меня? — он приподнимается на локтях, будто готовый сейчас к бою, смотря чистыми, как родник глазами, в которых ясно и точно прослеживается обида. внутри стало холодно; оно и понятно — ведь чужих жарких фаланг морти больше не чувствует. зато видит, как рик стягивает с себя штаны вместе с бельем; от чего что-то в глубине него перевернулось. он сглотнул, боясь посмотреть: интерес превышал все радары. он все еще был приподнят; локти ужасно начинали затекать. но юноша ждал ответа — любого. заглядывал в глаза, как побитая голодная собака; громко дышал, пытаясь привлечь внимание к своей жалкой персоне. но рика будто вообще ничего не волновало: он безучастно делал те вещи, которые заботили в первую очередь его. а морти был всего лишь забавой — игрушкой на один раз, которую по всей видимости так хотел, что при приобретении она стала из мечты обратно простой, как и все другие, игрушкой. рик выдавил еще лубриканта себе в ладони, как будто его не заботило то, что с ним разговаривают о чем-то. — потому что ты просил бога вести тебя; вот он и ведет. — параллельно смазывая своим вставшим членом, он посмотрел морти в лицо. — и не надо мне тут корчить рожи: если бы ты мог решать за себя, не лежал бы сейчас с раздвинутыми ногами. — бог ведет, пока я сам принимаю решения, он помогает, а не делает тряпичной куклой, в руках которой я просто дергаюсь, даже не имея возможности притронуться ни к одной из своих ниточек. — морти, все же дождавшись ответа и поймавшись взглядами, говорит прерывисто, ошибается; ему грозит потеря дара речи с такими успехами. ему больно смотреть рику в глаза, на эту ехидную улыбку, на эти пропитанные токсинами глаза, слушать эти обидные, лживые речи, поэтому он моргает, локти больше не выдерживают напора, содрогаются под ним — морти валится обратно, громко охнув. свободной рукой рик обхватил морти за ягодицу, заставив того приподнять нижнюю часть туловища. подперев его в таком положении своими бедрами, он дразняще провел головкой по входу. — хочешь, соизволю тебе принять собственное решение и признаться в своей похоти? а, морти? — снова самодовольная улыбка; он надавил, но не вошел. — или продолжишь быть в моей милости даже в таких вопросах? а вдруг это правда? вдруг так будет всегда? каждый божий день он не сумеет совладать с собой, не сможет взять себя в руки, как сегодня, и рик снова и снова сможет воспользоваться им? эти мысли не отступали, моргание мало помогало; он закатил глаза к потолку, пытаясь унять эмоции, но предательские слезы начали выступать на его итак замученном лице. он молча принимал свою судьбу, ощущая на ягодице чужую мускулистую руку, но даже не вздрогнул, лежал бревном, отвернувшись к стене. его дразнят, как собаку, тело охватывает вибрация после того, как он чувствует приставленный член ко входу. — не хочу, делай, что знаешь, я тебе доверяю. — морти чуть не рыдает, но уверенно держит голос и лицо; что по нему и не скажешь, будто мальчишка при первом сексе разревелся, как последняя сука. рик фыркнул, наблюдая за лицом морти, которое смотрело куда угодно, лишь бы не пересечься с его взглядом. чтобы тот ни говорил, тело явно говорило обратное. он наклонился к лицу юноши, утерев пальцем слезу с уголка глаза, мягко пригладив его по щеке. — черт возьми, ты совсем не умеешь врать, морти, — он поправил прядь волос у лба, продолжая заботливо проводить рукой по щеке, — ты мне не доверяешь. ты боишься, трясешься, злишься, но точно не доверяешь. он убрал со лба волосы морти, открыв его взгляд, нежно пригладил. — морти... — его голос стал тише, мягче, — я видел твою душу на других исповедях и не отвергал. — рик поцеловал лоб морти, – разве я давал тебе хоть один повод сомневаться? давай, морти, будь умницей, раскройся мне снова. он заправил его волосы за ухо, продолжая гладить скулы, состроив сочувственный взгляд. морти не знает, что его «друг» имеет в виду под «раскройся», но уверен, что словами решить непробойную ситуацию легче, чем... сквозь блядские слезы и ком в горле размером с эйфелеву башню он стремится выразить свои мысли, все еще цепляясь, как уличный кот за морщинистые ладони. получается все еще жалко, но хуже за сегодня не будет, да ведь? из-за едкой пелены перед глазами он не видел, как чужие руки хозяйничают возле его лица. морти мотал головой, не давая прикоснуться к себе, но видя нежную улыбку напротив, ясный взгляд и сладкие речи, он естественно продавался, останавливаясь в едином положении, все же позволяя пальцам, которые терзали его каких-то жалких десять минут назад, дотронуться до своих скул, вытирать свежие слезы, шептать ему вновь на ухо успокоения и просто быть рядом. он шмыгал носом, пытаясь остановить потоп рыданий, но получалось очень плохо. разнеженный рик, даже если это очередная фальшивка или просто продажный монстр, который хорошо знает, как уколоть и как налепить пластырь — это в любом случае невозможная редкость. бедный морти плачет как в последний раз, хватает того за руки, что-то неразборчиво шепчет, как в бреду, бормочет про себя то, что никому неизвестно; даже рик не пытается узнать, чего этот открытый, словно книга парниша старается добиться. — рик, скажи, много ли ты таких парней, как я трахал? — он не боится сквернословить, хотя до этого держался молодцом, пока другие сверстники кидались нецензурщиной, словно баскетбольным мячом. — скажи мне, скажи мне, р-рик, ты каждый светлый день будешь меня раскладывать на своей кровати, как только мой взгляд зацепится за твой в костеле или же у тебя дома при очередной исповеди? — он считывает каждый риков поцелуй в шею, теребит его волосы в попытке успокоиться, принимает реальность как данность. знает, что дальнейшее неизбежно, ему нужно лишь время. погоди, рик. рик на миг отвел взгляд и стиснул зубы, чтобы не разразиться смехом. ох, морти, милый морти... он обязательно вспомнит эту фразу будучи наедине с собой и вдоволь расхохочется. сдержанно усмехнувшись, рик выдохнул и провел указательным пальцем по подбородку морти. — за кого ты меня принимаешь? — сказал он без толики злобы и вопросительно выгнул бровь. — большинство из них я никогда за пределами церкви даже вне литургии не вижу и не особо горю желанием видеть. «чертовых фанатиков» хотелось ему добавить, но он решил сдержаться. какой смысл испытывать к ним интерес, если все они одинаковые? разговаривают заученными фразами, делают одно и то же; нашел бы себе место получше и удобнее — не возвращался бы туда никогда. что уж говорить о новоприбывшем морти... рик не возлагал на него никаких надежд, но на удивление парниша оказался занятным. для него он ощущался как глоток свежего воздуха; наверное от того он стал «особенным». но конечно сейчас рик ему в этом не признается — слишком сентиментально и слезливо для кого-то вроде него. а осознание своей привязанности к кому-либо ощущалось как самый гадкий порок в его и так не идеально чистой личности. морти видит его веселую мину, но не понимает, в чем шутка, широко открывает глаза, ждет объяснений, но когда их не поступает, бросает идею разобраться, ведь это рик, он всегда такой загадочный и непонятный, ни для кого, и вряд ли откроется морти, наверное, даже особенно ему. — мне кажется, я принимаю тебя за рика, и это вполне логично, не вижу в этом ничего смешного. – парень сжимает сильнее чужую руку, глядит во все оба, так предельно ярко, зорко, пытается прочитать, увидеть что-то, чего сам не знает, но лицезрит лишь хитрую улыбку, сейчас уже лишенную таинственной подоплеки или разъедающего намека, ну же, посмотри, он просто улыбается, что в этом такого? а ничего, морти быстро сдается, смиренно отворачивается, от чего пальцы рика съезжают и остаются в воздухе еще на несколько секунд, пока он не убирает полностью руку, сам стремясь постичь собственные чертоги, боясь показать, что кольнуло, но не до такой обиды, как раньше. вероятно, следует покинуть детские замашки и стать впрямь взрослее. эта идея и последующие фразы рика что-то зажигают в нем, и он тут же страшится своей мысли, но с волками жить – по-волчьи выть. может и хорошо, что морти не понимал причину его смеха, в любом случае «рик есть рик» всегда является объяснением. — насчет второго, — рик хмыкнул и слегка прищурился, — уже думаешь о следующем разе, когда первый еще не закончился?.. хахах, я недооценил твою похоть, мелкий развратник. — нет, не думаю, рик, то, что происходит сейчас, заботит меня больше всего. – стремительный взгляд пленил бы сейчас любого, кто увидел бы эту картину, поэтому второй не остается равнодушным к этому, абсолютно невинно наблюдая за морти, когда тот чуть потряхивающейся рукой хватает чужое запястье и кладет себе на бедро, а вторую направляет чуть ниже живота, желая не тронуться умом, пока рик не начал этой рукой что-то делать. его лоб загорается жаром, ему хочется в этот момент большего, поэтому все еще, несмотря ни на что вокруг, он берет в свою ладонь горячий полувставший член рика, приставляя к себе. не помнит, да и помнить не хочет, ему нужно вернуть прежний настрой, чтобы все быстрее кончилось, и тогда он.. что он сделает? помолится? сядет дома на пол, разглядывая стены и потолок, вспоминая, как его трахали теми пальцами, которые впоследствии гладили его по скулам и вытирали слезы? поплачет в подушку? он не знает, но явно хочет сузить время, возвращая былое возбуждение, дышит с перерывами, иногда подолгу задерживая дыхание, боясь, что случайно проронит что-то кроме пустых тяжелых вздохов. рик взял морти за запястье и прижал его к матрасу, он понял его явный намек и что парень готов продолжить. как он все упростил, просто замечательно. — раз так просишь. он слегка приподнял морти за бедра, чтобы найти подходящий угол, затем наконец вошел. «не прошу, а требую» — хотелось сказать морти, но он воздержался, внутри снова ощущая дрожь, в то время, как он почувствовал, что головка степенно коснулась его ягодиц, и поэтапно протолкнулась внутрь, от чего рик громко выдохнул, заметив дрожь, пронизывающую все тело морти, и ему даже показалось, что рик волновался, ждал этого момента весь вечер, а когда все же случилось неизбежное, то с легкостью выпустил воздух, видя, что юноша не умер на месте, так страшась всего происходящего. ему хотелось так думать, ведь он никогда и не спросит об этом, не желая разочароваться в ответе, зная наперед, что ничего удовлетворительного он не услышит. темп был медленным, проверяющим. он придерживал юношу за бедро, мягко поглаживал большим пальцем, ощущая, как мышцы непроизвольно дергаются. рик наклонился к лицу морти и поцеловал его скулы, двигаясь к мочке уха и виску. постепенно ускоряясь, он входил глубже, задевая чувствительную точку, после которой следовали сдержанные вздохи. рик прижал к простыням руку морти, второй не сильно сжал хватку на бедре. даже не для удобства, сколько как напоминание для морти, что все здесь контролирует рик. и если тот хочет получить желаемое, то обязан быть покладистым и делать так, как нужно. даже если морти не знал, что и как именно он должен сделать. рик медленно покрывал шею морти поцелуями, контрастировавшими с грубыми толчками. — морти, ты ощущаешь это? ты ощущаешь себя особенным? — он мягко прошептал у уха, его рука медленно скользила от бедра к пояснице, затем и к талии юноши, — надеюсь что да, черт возьми, — рик, не замечая того сам, прерывисто дышал, ощущал какой-то особый трепет где-то глубоко внутри себя, — давай, морти, я хочу услышать тебя, сломается ли от такого твой голос? хаах... — д-да, рик.. я чувствую себя особенным, я чувствую себя.. — он очень сильно зажмурился, чуть не порвав простынь, не оглохнув и не ослепнув, и наконец выдал: — твоим. — член в этот момент прошелся по самому чувствительному месту, и морти разомлел, застонал, не прикрываясь ладонями, застонал в голос, схватывая чужие вздохи и поцелуи, даже пытаясь подмахнуть бедрами в такт. — я надеюсь, что да. — горячо прошептал морти, укладывая голову на подушку, ерзая в ней. такие успевшие за несколько мгновений стать родными руки дают себе волю, гуляют по всему телу морти, сжимают его ладонь, желают намного большего и горячего, чего морти вряд ли может дать, ведь все, что он знает — это несколько запрещенных видео, которые он в тайне смотрел когда-то давно, в подростковом возрасте, потихоньку осваивая свое тело, да и там, естественно, не было двух мужчин, а женщины всегда врут, симулируя блаженство, поэтому приходится выкручиваться самостоятельно. он прислушивается к себе, не понимает, что чувствует, когда всю плоть прошивает странный импульс, пока член в нем двигается вперед, отдающийся во всех конечностях, от чего прогибается и роняет первый тихий стон, больше похожий на писк, тут же прикрываясь рукой, которая не занята тем, чтобы терзать уже измятую, словно бумажный лист, простыню. рик не опускает планки и входит на полную, заставляя парня под ним чуть ли не взлететь, не порвать пальцы от сильных кулаков и не заорать в голос. его рука тут же была зажата, а темп увеличился, первые медленные, сдержанные толчки и то ощущались будто пытка, а тут он вспомнил, что никто останавливаться не собирался и мучительно вздохнул, наливаясь краской и теряя пару капель слез. при самых грешных днях, когда разум заходил дальше позволенного, а сам он был не в состоянии взять над собой контроль, ему всегда было интересно, чувствует ли девушка боль, теряя девственность. так вот, ответов от них дожидаться было не нужно. больно было, и еще как, особенно когда рик переходил со скоростного до этого темпа резко на вновь медленный, тянул резину, искушая морти, трахал его сначала бездушно, животно, а потом пробивался на нежность и целовал его ключицы, скулы, шею, осыпал засосами, которые тут же воспламенялись на коже красным оттенком, игрался с мочкой уха и наконец зарывался носом в мягкие каштановые волосы. — правильно, морти... мой. — произнес рик с придыханием и хрипотцой в голосе, после поцеловал уголки губ морти. как же льстило то, как юноша извивался под ним, постанывал, краснел и прикрывался свободной ладонью, рик решил позволить ему такую небольшую наглость, тот все равно не сможет сдержать себя, когда движения станут резче, быстрее. еще больше льстило то, что это рик довел морти до такого состояния, и он единственный, кто увидит его таким. что угодно, сделанное в первый раз, ощущается ярче всего и запоминается надолго, это еще сильнее подпитывало эго рика. рик держал умеренный темп и переместил свои руки на шею, на ключицы морти, медленно спускаясь по его грудной клетке, несильно давя пальцами на мышцы торса с каждым толчком, пока наконец ладони не дошли до бедер. — твой, твой..— шепчет морти еле слышно, боясь потерять в голове этот хриплый голос, который сбито дышал, прокручивая эту интонацию, как заезженную пластинку, но уверен, что рик услышал его, ведь ничего не ускользает мимо рика. рик выпрямился и начал наращивать скорость, ощущая, как его собственное дыхание начало перехватывать. силой шлепнув морти по бедру, он прижал рукой место удара и заставил юношу приподнять ногу. — какой неженка, — рик усмехнулся, когда морти дернулся от его шлепка, он закинул его ногу себе на плечо, продолжая ускорять темп, двигаясь резче, грубее – сейчас, морти.. давай, будь мужчиной, выдержи это. рик почти вдалбливал морти в матрас, целуя его в губы, ловил прерывистые вздохи, дразня его поцелуями в шею и ключицы. средний темп давал морти привыкнуть, в то время как руки не теряли своей затеи не оставить ни одного неисследованного места на его бренном теле, они блуждали по заученным местам, ведь если появились новые, то рик стал бы первопроходцем. морти все так же барахтался, словно тонущий, не оставляя потуги посодействовать данному событию и не лежать бревном, чтобы не выглядеть тупо перед человеком, чье мнение и вправду для него не было пустым местом. морти не поспевает с новой скоростью даже думать, не то, чтоб что-то предпринимать и заниматься новаторством, слезы непроизвольно капают на подушку, а стоны вырываются из гортани. он стонет, сквозь слезы и пот, сквозь собственный стыд, преодолевая себя, не сумев сдержаться и даже не зная как. парень испытывает бурю эмоций, сжимаемая простынь больше не помогает, поэтому он впечатывается в ладонь, сдавливает пальцы, кажется, даже может ее сломать, будь на то воля божья, чей обладатель сейчас задумывает самую злую шутку. ни с того ни с сего сильная рука с замахом приземляется на мортины ягодицы, заставляя того вскрикнуть, выгнуться, начать громко вдыхать и выдыхать, сжимать и разжимать кулаки, ощущать сейчас фейерверк всего, что накидывается на него валом, когда думаешь, что хуже за сегодня быть не может. видимо, рик думает по-другому, продолжая с паузами втрахивать юношу в кровать, шлепать по бедрам и ниже прям в такт их соитию, все не останавливаясь, грубо, жестко, резко, нагло, словно они оба животные, без чувств и эмоций, имеющие лишь бесстыдные инстинкты. — рик, прошу.. мне больно.. пожалуйста.. — морти всхлипывает, мыча и скуля, кусает до крови губы, поджимает пальцы на ногах до судорог, не может даже представить, что доживет до конца. а нахальные шлепки продолжаются, темп даже не меняется, и морти хочется заорать во все горло, действительно его сорвать, отключиться, ведь все это невыносимо. рик провел дорожку поцелуев от шеи до виска морти, совсем не стараясь компенсировать свою грубость. — не сдерживайся, здесь услышу тебя только я, — сказанное звучало сбивчиво из-за того что он продолжал двигаться, сам тон голоса переходил в ласковый, даже издевательски заботливый, — мой послушный мальчик, такой стойкий и покладистый.. настолько сильно хочешь достичь своего пика, да? — произнес рик, намеренно задев чувствительную часть юноши, он улыбнулся, когда за его действием последовал скулеж, — ну же, скажи, не стыдись. пальцы вжались в место последнего шлепка, кожа там горела, от боли морти дрожал всем телом и непроизвольно дергался из-за прикосновений к ноющим участкам. — да, рик, хочу, пожалуйста, не жалей меня. — последнее вырвалось совершенно случайно, ведь морти буквально минуту назад просил его пощадить, когда вся нижняя часть тела горела от побоев, а нутро жгло, но когда толчки стали однородными, а боль потихоньку стала угасать, либо потому что он сам настолько испытал стресс, что чувство боли притупилось, либо наслаждение и впрямь начало перехватывать прошлые ощущения, морти не знает, то ему казалось совершенно логичным, если рик получит от этого больше упоения, чем он сам, скорее всего подсознательно принося себя в жертву. рик целовал щеки и скулы юноши, по которым стекали слезы, другой рукой он скользнул по животу морти, нарочно задев его стоящий член. слова рика били похуже кнута и гладили по голове лучше материнских рук, хотя откуда бедняжке морти о них знать, он может лишь сравнивать из чужих рассказов, но никогда не узнает, никогда. лишь поцелуи рика сейчас ласкали его грудь, тон голоса очаровывал, морти сейчас был готов отдать за него все, лишь бы чувствовать то, что он ему не безразличен. отвечать что-то было выше его сил, но он набрался мужества, заглушив все порочные звуки, вырывающиеся из пухлых, красных истерзанных губ. — умница, морти, усвоил, что за хорошее поведение получаешь то, что хочешь? —ладонь обхватила заднюю часть шеи морти, толчки теперь упирались в заветную точку, рик то замедлялся, дразня бедного юношу, то восстанавливал былой темп. прижав морти за затылок, рик прильнул к его губам, целуя и ловя каждый его вздох. морти и впрямь больше не мог сдерживаться, горло драло от вырывающихся стонов, от криков боли и просьб остановиться, хотя бы причинять ему дополнительную боль теми руками, что нежно поглаживали по лицу, успокаивали и всегда давали надежду на светлое будущее. рик по правде не собирался его жалеть, даже если бы морти и промолвил, потому что пальцы буквально впились в красные, почти синеющие места на ягодицах, ритм снова потерял свою постоянность, задетый нарочно член пустил импульс по коже, а оскверненные поцелуи то и дело осыпали тело парнишки. морти ловил их, стонал в чужие губы, бормотал что-то бесстыдное, отвечал на них как мог, как подсказывало замирающее сердце в те разы, когда язык проникал в его рот, нежа там, исследуя его небо, пока тот мог только дрожать, прикрывая тяжелые веки, на которых чуть потряхивало ресницы. морти снова почувствовал приближение желаемого удовольствия, это было понятно по тому как его ноги опять прижимались к торсу рика. потянув голову юноши за волосы на затылке, он принялся осыпать шею морти поцелуями. ноги юноши вновь охватила былая тряска, он прижался ими к плечам партнера, съезжая по торсу из-за сильного напряжения, теряя разум и несколько последних слез, что промочили подушку, перед тем как кончить. рик отпустил волосы юноши, уперевшись носом в его шею, он сделал пару быстрых толчков и в конечном итоге тоже сэякулировал, затем неторопливо вышел из морти. – тебе хорошо, морти? – спросил рик, прерывисто дыша. — боже. — единственное, что высказал морти, все еще безумно содрогаясь всем телом, хватаясь за руки и шею рика, будто за спасательный круг. рик натянул свои брюки и одной рукой приобнял морти за плечи, другой поглаживал его запястье. даже после всего совершенного, морти держался за него, тянулся к нему, ощущал доверие к нему. на последнее рик, по крайней мере, надеялся, но понимал, что это маловероятно. – тише, детка, расслабься, ты хорошо постарался, – его голос звучал мягко, рик слабо посмеялся и легонько похлопал морти по плечу, – все, можешь отпустить меня, я никуда от тебя не уйду. он ненадолго отошел и вернулся с вещами морти и бумажными салфетками. – как себя чувствуешь? – рик начал протирать салфетками влажные следы на животе юноши, – ты молодец, морти, просто умница, ты же знаешь об этом? — знаю, рик, знаю. — он вздохнул, удачно проигнорировав вопрос о своем состоянии, зная, что все плохо настолько, насколько могло быть. на душе скребли кошки, юноша думал о том, как по приезде в монастырь ототрет с кожи весь позор наждачкой вместо мыла, помоется серной кислотой, не использовав воды, а заменив подушку веревкой и вовсе уснет навсегда. эти мысли дали еще больший толчок в голову, от которого стало невыносимо страшно, что с ним творится, куда он катится, бог дал жизнь, а он так просто хочет с ней распрощаться, беря на сердце огромный грех. без великих жизненных мук и постоянных падений не дождаться воссоединения с христом духом и плотью. мысли гонятся за ним страшным злым волком, а морти спотыкается, падает, встает и снова бежит от них. он маленький человечек, смотря на которого хочется плакать дамам, а молодым людям желать набраться мужества. он повзрослел жалкими десятью минутами, беря на себя ответственность за произошедшее, содействуя этому и даже находя в этом отклики чего-то, что могло ему, что? понравиться? нет, не с первого раза, может, этому надо научиться, ложась под своего священника раз в неделю или сколько там надо, чтобы привыкнуть и войти в колею, преодолевая страх новизны и просто принять это как данность, как что-то, что обыденно и рутинно происходит у людей. он не знает, мотает головой, вспоминая строки про мужеложство, вновь хочется плакать, кричать и стонать, но уже от душевных терзаний. после услышанного ответа, рик принялся утирать щеки и уголки глаз морти, гладил по голове и поправлял его вьющиеся волосы. сложно было не любоваться подобным зрелищем, такой уязвимый и нежный, хотелось прижать его к себе и всегда держать близко, как самое ценное, что вообще есть на свете. рик поцеловал его лоб и потянулся за одеждой. – давай помогу, а то совсем утомился. ах, бедный мальчик.. – сказал он, посмеиваясь. затем начал неспешно одевать морти, то и дело подбадривая, утешал его словесно. рик обнимал морти, прижав его лоб к своему плечу. он гладил его по волосам, по спине, не выпускал из объятий, будто тот растворится или исчезнет, если отпустить. – отдыхай, морти, потом провожу тебя домой. он уткнулся в висок морти и безмятежно вздохнул. морти обнимают, цепляют за руки, целуют, сдувают с него пылинки, что он невольно ощущает себя маленьким ребенком, вспоминает, как воспитатель в монастыре относилась именно к нему с особым трепетом, пропуская кучу одинаковых лиц мимо себя, выделяя только его, хвалила по мелочам и кормила, когда не доставалось обеда, и сейчас ему это что-то напоминало.. не обедом и не комплиментами попусту, а тем, что он среди всей серой массы стал тем, кто выделился. это не льстило, скорее открыло глаза. и вот в этот момент он лежит голый, с придыханием принимает радушность действий рика, думает о всем сразу и ни о чем, слушает моросящий дождь за окном, душно настолько, что он рвется наружу, хотя может дело и не в этом.. кто знает. ноги стали ватными, тело расплавилось, а руки все еще тряслись, от чего он безмолвной статуэткой сидел еще пару мгновений на ногах рика, который уже начал натягивать на него одежду. морти ощущал будто не находится здесь в этот момент, что это не он и вовсе не с ним произошло сегодняшнее. не его гладили по голове, не его раздевали, не его трогали везде где только можно, не его сейчас лелеют и нежат после совершенного. мысли почти нагнали его в тяжесть и отчаяние, вовремя заходит рик, окликая его, выводя из транса, уже одетый, подает морти верхнюю одежду и, улыбаясь, предлагает яркий зонтик, как парень соизволил подняться, все еще переживая, что упадет, но твердо делая первые шаги. рик что-то бормочет всю дорогу, берет его за руку, переплетая пальцы со своими, рассказывает очередную историю, которые обычно морти никогда не пропускал мимо ушей, но сейчас не в силах слушать что угодно помимо шума дождя и собственных демонов, орущих на полную, рвущих его внутренности и в редкие моменты шепчущие самые отвратительные вещи, которые сам морти не в силах был опровергнуть. он даже не идет под зонтом, волосы из ровно прямых, приглаженных, пахнущие стойкостью и вечным блеском, теперь кудрявились у ушей и ближе к концам, отдавали запахом свежести и придавали его личному запаху более выразительности. но его детская рассеянность и невнимательность существовала до тех пор, пока рик не подтянул его обратно под укрытие, не повернул к себе лицом и не задал вопрос, от серьезности которого кровь почему-то застыла в жилах. морти всегда его слышал и слушал, с интересом наблюдая за механичностью его действий во время разговора, всегда разбавлял вопросами диалог, все время пытаясь расспросить побольше и услышать вдвое глубже. сейчас же его пустое лицо не выражало абсолютно ничего, руки болтались, как только рик отпустил их хватку, в голове все звенело и клокотало, от чего до него даже не сразу дошло, о чем конкретно его спросили. — а? я все слушал, извини, задумался. — какой ты врунишка, морти, аж на смех пробрало. задумался так, что провалился в черную дыру, потерял бдительность и забыл напрочь, кто ты и что. рику это не нравится, он хватает его за плечи, трясет и, видя непробиваемый, ничего не видящий взгляд перед собой, впивается в губы напротив, от чего морти распахивает широко глаза, ойкает, хватает того за руки, впиваясь тонкими пальцами, не думая, случайно щипая, но это не дает никакой отдачи, поэтому он просто поднимается на носочки, отстраняется и целует рика в щеку, отворачиваясь и лицезрит перед собой знакомые окна и дверь, все дальше отдаляясь от своего спутника, стоящего в растерянности.