Волшебная пилюля

Ей-богу, даже при своём статусе Наступающего на бессмертных Императора всего мира живых, пред которым склоняют головы полчища задавленных подданных, Тасянь-Цзюнь в душе не ебёт, как в этого парня столько помещается. Просто вскрыться можно. Сидящий перед ним в алом одеянии одноглазый хитрый лис лукаво щурится и вливает в себя уже двадцатый кубок рисового янтарного вина, но даже не морщится, а на его щеках не выступает ни кровинки. Кожа остаётся матово-бледной, как хрустящий февральский снег или забальзамированный обескровленный мертвец. Заносчивый самодовольный ублюдок, но — признать, скрипя зубами, — красавец, знающий себе цену. Самого Мо Вэйюя ведёт уже после пятого креплёного аперитива (до основных блюд они так и не доходят. Ловушка под названием «замкнутая петля бухла». Но разве грех выпить в канун Праздника драконьих лодок?) Поначалу у Мо Жаня наливается жаром шея и щёки, а затем пьяный румянец растушёвывает ясность разума. На двенадцатом кубке доходит до того, что фонарики ему мерещатся летающими кротами. К шестнадцатому этот достопочтенный растекается по спинке дивана, усыпанного подушками, под тихий смешок Хуа Чена, мол «пф, слабак». Охуеть, ей-богу! — Завались, чья бы корова мычала! — достаточно грозно рявкает Мо Жань, скалится, но булькающий ик в конце фразы не придаёт убедительности. Мужчина ещё раздражённее рычит и ёрзает. Хуа Чен выгибает бровь вразлет а-ля «я вообще молчу», и от его преисполненной довольством физиономии в грудине свербит мразь, не терпящая никакого превосходства над собой. Молчишь? Да ведь у тебя на лбу всё написано, сука ты такая! Должно быть так: сначала Мо Жань, а потом великие бедствия, небожители и все остальные. Ну и, может, сладкий Ваньнин вместе с Мо Вэйюем на верхушке пищевой цепи у того на коленочках со своими вкусно пахнущими яблочным цветом волосами, мягкой задницей и стоящим колом членом. Это же дело принципа. Даже если речь о Князе демонов. Даже если тот не пьянеет, потому что у него, видите ли, ци нечисти! Да даже если бы они соревновались в длине херов (они соревновались, но там ничья вышла). Вызов в состязании по крутости принят! Любой смертный уже после десяти бокалов бы отлетел, скрестив ручки, в мир к духам, где будет очищаться от пороков, перерождаться, угашиваться с мелкими божками или чем там ещё покойники развлекаются. Мо Жань тоже отлетел, но пока только мозгами. Потому что, во-первых, Мо Жань — не просто человек, а Император, достигший невъебического величия, блеска, лоска и великолепия во всём, в чём только можно: от жадного кровопролития до ублажения любовников. Во-вторых, его грехи и армия даосов не отмолит (эрогенные места учителя Чу подтверждают.) А в-третьих, да с хуя ли он будет уступать Хуа Чену?! Вот уж обосрётся. — Зато, — Мо Жань напрягает язык, чтоб тот перестал бесхребетным червём перекатываться во рту, как мешок с картошкой. Наклоняется немного, мрачно усмехается — всё, вытряхивай на стол козыри. В блеске намокших от вина глаз отражается флеш-рояль. С едким хихиканьем он смачивает губы рубиновой жидкостью и лениво слизывает россыпь капель. — Я никогда не был восьмисотлетним девственником, которому до свадьбы приходилось надрачивать на лик святого. Взрываются фейерверки, занавес закрывается, а за ним один император самодовольно напрашивается, чтоб ему втащили по челюсти. И по носу. И, возможно, по яйцам. Зато как приятно-то скотской натуре при виде потемневшего и спавшего с лица Хуа Чена. Даже уголок губ униженно (так считывает жест Мо Вэйюй) опускается. Невербальная ожесточённая война разверзается ещё пару длинных, как ивовые лозы, мгновений, пока Мо Жань нежится в лучах славы, а Хуа Чен холодно цедит: — Зато мне не нужно насиловать кого-то, чтоб добиться взаимности. — И на этом вопрос себя исчерпывает, потому что крыть уже нечем. А эта тварь ещё и добивает: — О, и свадьба у нас была пышнее, и подарки поразнообразнее. — Ты!.. В моральном экстазе Хуа Чен подпирает подбородок кулаком, любуясь вьющимся в воздухе паром. Нос покалывает пыль чёрной гари. Голова Мо Жаня дымится. В призрачном городе есть демоны, которые тушат пожары? Должны быть, потому что под руководством этого важного господина градоначальника бумажного не могут не гореть жопы! И это тот, который «пусть мой прекрасный гэгэ не переживает, мы по-дружески посидим поболтаем», «ах, гэгэ, всё пройдёт тихо и миролюбиво, не беспокойся», «мой дорогой супруг, даже пару часов без тебя как в аду, я обещаю, что всё будет в порядке». Как отреагирует его драгоценный Се Лянь, когда они с Ваньнином вернутся и обнаружат на месте Резиденции Блаженства пепелище и двух лупящих друг друга мужчин? Собиратель Цветов под Кровавым Дождём и тупая, но искусная и сексуальная псина. Ваньнин обрадуется с вероятностью минус сто процентов, а значит, можно ближайшую неделю не рассчитывать ни на призрак улыбки, ни на обыденное «сделай лицо попроще, Мо Жань, и ешь, что дают», не говоря уже о пламенном сексе. Жестоко. Без этого даже Наступающему на бессмертных Императору тяжко. И ведь никакой скулёж и щенячьи глазки не помогут, если попасть в немилость к Юйхэну ночного неба. Сколько ни ластись комочком к нежному молочному бедру, а всё равно дальше, чем полизать колени сквозь нижние одежды, зайти не дадут. — И какие же такие подарки? Просвети. — О сотне кинжалов и мечей, скованных в недрах горячих вулканических кузен, слышал? Их отлитые гравировки рыб и зверей во время боя слетают с металла и плавают в воздухе, кромсая противников заточенными гранями. Что на это скажешь, Тасянь-Цзюнь? Скажу — пошёл нахуй. Алкоголь в распалённой крови забывает о том, как должен действовать, потому что как-то Мо Жаню совсем не до смеха. Если из этого глаза не уйдёт похабное высокомерие, то Мо Вэйюй останется без подгоревших завтраков и секса на неделю. — Это Князь демонов считает диковинкой? У нас подобными игрушками балуются дети, — Мо Жань прекрасно видит, что Хуа Чен тоже колеблется при выборе колкостей. Видит и, смакуя, злоупотребляет неупомянутым в открытую шантажом. Даосы в белом — единственное, что спасает Призрачный город от сожжения дотла. А может, и весь мир. Кто знает, что удумалось бы вершить двум избалованным властью придуркам, если бы не любовные узы и подгоревшие завтраки. Немного напряжённо (дождались-таки) Хуа Чен подаётся в сторону Мо Жаня, сверкая кровавыми искрами сквозь ониксовую пучину радужки. Мо Жань готов злобно хихикать и в восторге стучать ножками да так, чтоб каблук кожаных сапог оставлял вмятины на мраморных плитах и дыры в коврах. В пух и прах эго градоначальника Хуа! Такие сцены ему по вкусу! — Не убедил! Хуа Чен начинает раздражаться от столь охуевшего гостя (вообще, завсегдатая. Почти совладельца города с учётом регулярности попоек. Они накидываются каждый раз, когда их благоухающие белые лотосы решают заняться до оскомины милыми штуками типа помощи помирающим котятам). В этот раз пошли наряды выбирать. Обнищать готовились кошелёк Мо Вэйюя и его практически отсутствующая сдержанность — новые платья действовали как афродизиаки. Мужику за тридцать, а в штанах всё за пять секунд набухает и течёт, как у пятнадцатилетнего подростка при слове «влагалище». Не его вина, что новые юбки с неожиданного ракурса обтягивают (свободные тоже) ягодицы Ваньнина! Юйхэн ночного неба всё время так возбуждающе стреляет суровым взглядом и трётся кожей о липкую ткань шёлковых одежд, что Мо Жаню сейчас, блять, придётся объяснять Хуа Чену, какого хера у него стоит! Всё Ваньнин и его зад. Пусть и в мечтах. Да ёб твою мать! Пока гость охуевает от мыслей о своей жене с сердцем будто из ледяного хрусталя, которая любит поломаться, а потом ползать по кровати с растраханным задом, текущей по бёдрам спермой и трясущимися коленями, и всё равно не признавать, что теперь его собственность, Хуа Чен слюной давится, доказывая, что их свадьба — это экстравагантное нечто. Тасянь-Цзюнь, как ребёнок малый, ржёт и всё отнекивается. То у него такого дерьма дохуялион в подвале валяется, то он это в борделе на ужин жрал, то он эту хрень для выпендрёжников чуть ли не изобрёл. И ведь Хуа Чен знает, что ему просто ебут мозг. Знает, но, пока не размозжит упрямый скелет Мо Вэйюя, не сожмёт в пружинку и не поиграется с ней за очередным кубком вина (уже двадцать вторым за вечер! Выкуси!), не угомонится. Последнее слово будет за ним! — Заткнись и слушай. В двенадцати ларцах нам преподнесли яйца, насиженные в каждый из лунных циклов високосного года птицей Шенгьюли. Сквозь их тонкую скорлупу можно разглядеть едва зародившихся птенцов, плавающих в мелких драгоценностях, как в прозрачном белке. Любой другой от низкого угрожающего голоса непревзойдённого Князя демонов упал бы тому в ноги и стал бы отбивать челом поклоны, умоляя сжалиться. «Чем бы эта жалкая грязь ни оскорбила его светлость, прошу помиловать!» — И? Хуа Чен зависает. — Что и? — И нахуя вам эта муть? Разве не ты же секунду назад, о, состоятельнейший Собиратель цветов, клялся и божился, что у тебя жемчуг сыпется из сундуков, а сусальным золотом ты столы подпираешь? Хуа Чен хмуро щурится. Склубившийся вокруг ядовитым облаком мрак развеивается и больше не разъедает лёгкие. Охренеть, это с чего вдруг?! Тасянь-Цзюнь ожидает ровно противоположного эффекта и, пытаясь не выдать смятения, всё же спрашивает (с напускной надменностью, естественно): — Что? Аргументы кончились? Хуа Чен вымораживает своим пиздец каким загадочным видом, пока линии его лица плавно перетекают друг в друга, попеременно выражая задумчивость, недоумение, проблеск догадки и, наконец, утробное злорадство. Да какого, мать твою, ты так пялишься?! Что неординарного в ебучих яйцах какой-то перепёлки?! — А что из них получают, если внутренние драгоценности стереть в порошок и немного поварить с ещё парой нюансов и трав? — Пф! Что-что?.. — Мо Жань хлопает руками по подлокотникам, откидываясь на спинку дивана. Что-что?.. Ваньнин наверняка ему рассказывал, его золотце ведь такой умный. Может, когда обучал на пике Сышен, а может, когда вылизывал его член, но точно что-то такое бормотал. Этот достопочтенный, конечно же, его слушал, но вполуха, считая либо соловьёв за окном, либо количество толчков. Хуа Чен самодовольно хмыкает и расслабленно опускает плечи, с гаденькой ухмылочкой выигрывая это сражение. Хрен напыщенный, сейчас грудь как у индюка вздуется! Подумаешь, победил десяток богов литературы за раз, но ведь Тасянь-Цзюнь похлеще противником будет! Настолько похлеще, что про этих птиц первый раз слышит. Бесит! — Так что? — В зад тебе маньтоу! Ладно, счёт семь-семь. Сравнял, радуйся. Вываливай. Мо Жань презрительно вскидывает подбородок, скрещивая руки на широкой груди. Сейчас он сам себе напоминает оскорблённую истеричную женщину с характером сквернее Ваньниновского. Остаётся только завыть в слезах и измазаться соплями, ей-богу. Хуа Чен, божья подстилка, отхлёбывает потеплевшее вино и красуется, когда лениво отвечает: — Пилюля деторождения. — ?.. Нервный смешок, который смешивается с очередным приступом икоты, встряхивает всего Мо Вэйюя. В пьяном угаре слова доносятся как из-под толщи воды, что затекает в уши и наглухо забивает их пробками. Звукоизоляция полнейшая, так что Мо Жань хихикает тому бреду, что ему послышался. — Какая-какая пилюля? — Деторождения. Хуа Чен же остаётся беспристрастным, как гладкий речной камушек, омываемый прохладным течением. Мо Жань внезапно чувствует острую потребность окунуться с головой в чан с ледяной водой, чтобы смыть пьяную пелену. — Деторождения? — Деторождения. — Охуеть. Что один, что второй — сукины дети стреляют друг в друга взглядами. Хуа Чен — явно представляя, какое произвел громогласное впечатление, а Мо Жань — выколупывая из черепа корявые догадки. Серое вещество смешалось с вином в диетический лёгкий суп, так что из миски не мешало бы немного отлить. — Так… и как она действует? — с отстраненным видом спрашивает Мо Вэйюй, но по увеличившейся втрое ухмылке Хуа Чена понятно, что одноглазый бабочкофил раскусил Императора как орешек. Этот достопочтенный закатывает глаза, но молчит. — Хм… Странно, что Наступающий на бессмертных Тасянь-Цзюнь не осведомлён… У нас в городе даже дети в курсе, — насмешливо говорит Хуа Чен. Вот как он этим своим тоном может исказить титул настолько, чтобы тот прозвучал скорее оскорблением, чем достижением? Впрочем, в их травле это взаимно. — У вас из детей только призраки со свиными рожами и бычьими копытами. — М-м. Знал, что тебя заинтересует. — Ты говоришь, или мне по слову вытягивать?! — другому Мо Вэйюй бы пригрозил выкалыванием глаз (как поступал со всеми, кто плотоядно заглядывался на ЕГО Ваньнина. Но тут уже до него кто-то постарался) или смертью (но этот гад тоже уже успел сдохнуть пару-тройку раз.) Хуа Чен подмигивает (правда, как(?) — Мо Жань не догоняет) и всё же с растяжкой рассказывает: — Эта птичка Шенгьюли примечательна тем, что иногда, когда самок недостаточно, спариваются и яйца откладывают самцы. Поэтому пилюли деторождения на основе их яиц помогают зачать ребенка в утробе даже несчастной бесплодной женщины. Или мужчины. Нет, о таком Ваньнин точно не бормотал, потому что, в каком бы состоянии Мо Жань ни находился (от дремы на уроке до предоргазменного экстаза), ради ТАКОГО он бы бросил все дела и засунул Чу Ваньнину язык поглубже в горло, чтоб не болтал о столь искушающих вещах. Пилюля деторождения, подумать только! — То есть если мужчина проглотит такую таблетку, то… — тут даже раскованный и грязный язык Мо Вэйюя не поворачивается закончить фразу. Только улёгшееся волнение от мыслей о залюбленном Ваньнине оседает на дне живота медовым жаром. Мо Жань окунал Чу Ваньнина в разврат и подминал под себя каждую ночь с неисчерпаемой страстью. Сколько бы они ни трахались, всегда находились новые способы развести скупого на эмоции мужчину, например сковав тому запястья. Мо Жань бы и с кляпом во рту попробовал, но от Ваньнина и так стонов почти не добиться. Этот педант предпочитал кусать губы до крови, но проглатывать удовольствие и не делиться. Так они выяснили, что того возбуждает хриплый влажный голос, глубокие растяжки с обилием смазки и унижения. Хотя первое время Ваньнин пинался от подобного, а однажды даже разбил Мо Жаню нос, принятие пришло, когда, не сумев сдержать стона, он кончил, насаженный на всю длину, от сравнения с течной шлюхой. А если представить, как сжимающиеся стенки всасывают сперму до последней капли, чтобы потом внутри чрева развился маленький сгусток с ручками и ножками, мягкими, как лапки котят? С острым носиком, как у Мо Жаня, и густыми волосиками, как у Ваньнина (локоны ведь у детей от матери? У их детей бы были как у мужа, но мягче и шелковистее. Их можно заплетать по утрам драгоценными заколками, купать детей перед сном, а потом чмокать в макушку). Если родится девочка, то лучше, чтобы пальчики у неё были как у учителя Чу, такие же тонкие и изящные. Мо Жань бы целовал их так же трепетно, как нежные цветочные бутоны. — О чём-то задумался? — Хуа Чен своим бестактным варварским вмешательством развеивает образ малыша, хлопающего Мо Жаня по щекам и лепечущего: «Папочка! Поиграй со мной!». Как всегда, обламывает весь кайф. — И кто вам подарил эти пилюли? — Если ты о том, где их можно достать, то только у меня на чёрном рынке. Эти птицы почти вымерли. Беда. Мо Жань уже одной ногой стоит в прекрасном будущем, где вокруг него ураганом носятся малыши с кошачьми ушками и виляют пушистыми хвостиками, и тут его мечту разбивают о скалы. Мудак вроде Хуа Чена, если захочет (а он захочет!), сделает всё, чтоб в руки к Тасянь-Цзюня это сокровище не угодило. Зыркнет на своих бешеных демонят, те и упрутся рогом: «господин хороший, нет у нас такого добра!» — и никакими пытками не разговоришь. Тьфу, подхалимы! — Семь-восемь в мою пользу, и я рассказываю. — А ты не охерел?! — Мо Жань кровью и потом выравнивал счёт. В прошлый раз, когда они мерились, кто съест больше стряпни их любимых супругов, которую те вместе приготовили к ужину, Мо Вэйюй рисковал распрощаться с жизнью, но торжественно вышел победителем с дополнительным баллом и несварением желудка. — Либо так, либо никак. — Урод. — По рукам? — Жди следующего совместного ужина, я отыграюсь, — мрачно рычит Мо Жань, исподлобья сверкая тёмными глазами, в которых отражаются фиолетовые созвездия. — В следующий раз гэгэ хочет угостить вас своими тефтелями, — Хуа Чен со знанием дела качает головой, будто обладает каким-то секретом, вот только о том, какую отраву готовит Его Высочество, все давно в курсе, но от комментариев сдерживает яростный взгляд муженька. Этот псих поглощает испорченные блюда ложками, ещё и нахваливая! Другой случай — готовка Чу Ваньнина… Хуа Чен поднимается с дивана, слегка качнувшись (Точно качнулся! Мо Жань всё видел! А потом будет наёбывать, что алкоголь на него не действует, тварь демоническая!). Ненадолго он покидает зал. О возвращении предвещают звенящие мелодичным переливом цепочки. Этот достопочтенный принимает из рук Князя демонов шкатулку, рассматривая умелую резьбу по дереву, прежде чем открыть. Внутри на алой, как кровь жертвенного петуха (кто бы сомневался, ей-богу), бархатной подушечке, как россыпь порванного жемчужного колье, лежат белые гладкие пилюли. Мо Жань перекатывает одну между пальцами, пристально рассматривая и подмечая гравировку цифры один. — Они пронумерованы? — Принимать строго по порядку каждые тридцать два дня. Первая позволяет зачать плод почти моментально, а остальные восемь поддерживают его в организме матери. Последние три восстанавливают и завершают цикл, приводя тело в порядок. Мо Жань сглатывает, сжимая подушечками пальцев жемчуг чудодейственного лекарства. — И… И сколько они стоят? — понизив голос, интересуется Мо Жань, его слюна густеет от томительного ожидание ответа. Сейчас цена — точно не проблема. Хуа Чен же выглядит слишком весёлым и беззаботным, закидывает голень на колено, по-хозяйски разваливается на диване. Не о его ведь кошачьих лапках с пушистыми волосиками речь! — Забирай, мне без надобности. И правда. Его скромный монашеский принц никогда в жизни не согласился бы на такую пошлую авантюру, а Сань Лан слишком душка, чтоб настаивать. Сколько упускают. Интересно, что скажет Ваньнин, когда ему скормят таблеточку? Непревзойдённый Князь демонов мог бы продать пилюли, но деньги ему не нужны, а поизмываться над Мо Жанем он предпочитает в более равных условиях. — Они безвредны? — А что, боишься, что у тебя что-то отсохнет? — не удерживается от смешка Хуа Чен, но Мо Жаню кристаллически похуй на его комментарии, потому что глаза и тело уже загорелись от жажды увидеть Ваньниновский округленький живот, под тонкой кожей которого пинаются малюсенькие лапки. — Абсолютно безвредны, но если прекратить употребление лекарства, беременность прервётся. На матери не скажется, однако плод развеется, и от него не останется даже духа. — Ты хорошо осведомлён, — задумчиво кивает Мо Жань, и Хуа Чен уже тщеславно хмыкает, когда слышит: — На личном опыте проверил? Пока Мо Жань прыскает и громко ржёт над исказившейся гримасой на лице Князя демонов, тот уже тянется за ятаганом на поясе, но в проходе слышится шум. Заливистый голос наследного принца Сяньлэ озаряет собой весь зал, отражаясь от фарфоровых ваз и бисерных штор. — Сань Лан! Я так рад тебя видеть! — Се Лянь влетает в объятия мужчины, и тот лупает щенячьими глазками, когда носик Его Высочества утыкается ему в грудь. — Этот недостойный верующий тоже скучал, — Хуа Чен стискивает хихикающего Се Ляня, у которого от счастья на щеках появляются ямочки, и они зажимаются под шквал сладеньких речей. Ха! Свирепый господин градоначальник превращается в покладистого питомца. На публику смелый, а на самом деле какой же идио… — Мо Жань, ты что, пьян? — Золотце! — Мо Жань захлопывает шкатулку, засовывая ту в широкий рукав, и нервно давит лыбу. — Конечно нет. С чего ты взял? Красноречивый взгляд в обрамлении густых ресниц молча косится на пустые бутылки, усыпавшие стол и пол. Мо Жань стыдливо подпихивает одну бутыль под диван. — Э… Может, немного выпили, но не сильно… У тебя новая заколка?! Наступающий на бессмертных Тасянь-Цзюнь стирает фантомную капельку пота со лба, кружась и порхая вокруг шествующего вглубь зала мужа. — Что купил? Покажешь ведь? — Мо Жань мягко выхватывает у Ваньнина из рук свёртки, забитые какими-то тканями, и доносит их до диванов. — Ничего особенного. Чу Ваньнин доходит до него с осанкой в стиле «проглоченный кол» и строго смотрит глазами феникса снизу вверх в этой своей манере «тебе не жить, Мо Жань». Мо Вэйюй оглаживает вниманием тонкую, как сахарная тростниковая лента, фигуру со стройной талией, представляет, как ханьфу с каждым месяцем всё сильнее натягивается от округлости живота, тяжело сглатывает и правда перестаёт жить. Он касается щеки Чу Ваньнина, чувствуя, как через контакт кожи в кровь проникает лава, и притягивает мужчину к себе, задавливая того объятиями. Чу Ваньнин такой нежный, хрупкий и такой несгибаемый и жёсткий, что хочется его согреть, чтоб оттаял. — Не думай, что тебе сегодня что-то светит, ты же знаешь, я не люблю запах алкоголя, — шепчет на ухо Мо Жаню Ваньнин, и его дыхание слишком горячее для такого ледяного тона. Слишком горячее для реального «тебе ничего не светит». — Да мы же не в хлам нажрались — до вечера выветрится! — мурлычет Мо Вэйюй и утыкается губами в висок мужа в мокром поцелуе. Если бы не двое голубков поблизости, вечера ждать бы не пришлось. Чу Ваньнин всё же сжаливается и легко касается груди Мо Жаня, и тот готов прыгать до Небесных чертогов. Таких нежностей от учителя Чу только на день рождения и Новый год дождаться можно, и то не всегда. Нужно исправлять — дети любят, когда с ними ласково. Ещё несколько минут Мо Вэйюй не может выпустить Ваньнина, ловя тактильное насыщение. Он очень любит трогать мужа, уже помнит все ямки и изгибы его тела, вкус родинок, обожает сплетаться с ним пальцами, топиться в море его волос и душить лёгкие запахом цветов крабовой яблони. Вот бы можно было стать ещё ближе и ощутить его под кожей! Жадный Мо Жань не желает расставаться, а потому соблюдающему грёбаные правила приличия Ваньнину приходится отцеплять от себя руки силой. У Тасянь-Цзюня будто присоски на теле вырастают, и он ими впивается в человека перед собой. Прилипает, как подтаявшее желе. — Золотце, ну ещё немножко, — бурчит этот достопочтенный, но чужое тело покидает его, заставляя тут же встретиться взглядом с хитрым прищуром Хуа Чена. «И чё уставился?!» — гневно блестит зрачками Мо Жань и тянется к свёрткам с обновками. Интересно же, что сегодня будет валяться возле кровати, пока он будет вдалбливать текущего Ваньнина в простыни. Или в пол — это как повезёт, хватит ли терпения дойти до мягкой поверхности. Мо Жань вынимает полупрозрачные ткани нижних одеяний с тонкими нашивками из цветов, а затем бирюзовое, как летний бриз, ханьфу, что струится волнами и оканчивается белоснежной морской пеной подола. — И не мечтай, — хмыкает Чу Ваньнин, а Мо Жань не нуждается в пояснениях. «И не мечтай разодрать его на мне, грязное животное». Но эти одежды покупались за деньги этого достопочтенного, и у него на них прав больше. Чу Ваньнин не может высказать всё при посторонних, а потому лишь дует щёки и колет разбалованного счастливого Мо Вэйюя взглядом, как кинжалом. — Вы проголодались? Я могу что-то приготовить, — гостеприимно интересуется Се Лянь, прислоняясь спиной к Хуа Чену, что оглаживает тому талию, заставляя слегка розоветь. Се Лянь цветёт, как персик, но ласк не избегает, а Князь демонов сквозь слои одежды касается его живота и подмигивает (подмигивает, блять!) Мо Жаню. Вот сволочь! — Гэгэ, я не голоден. — Да, мы немного перекусили, — наступает очередь Мо Вэйюя мстить. Се Лянь каждый раз так нервничает и отчитывает супруга за попойки, боясь за его здоровье, отчего этот достопочтенный готов кататься по полу со смеху. Раньше нужно было тревогу бить, пока тот ещё жив был, а сейчас ему и двадцать три бокала хоть бы хны (и лёгкое пошатывание!). Под языком Тасянь-Цзюня уже формируются нечестивые намёки, но толчок в бок предотвращает словесное исторжение — приходится захлопнуть варежку. Радуйся, Хуа Чен, что у этого достопочтенного пилюли деторождения, трудно соблазняемый муж и хорошее настроение. — Тогда поедим уже на фестивале? — предлагает Се Лянь, беря в руки пакеты со своими покупками. — Хорошая идея, Ваше Высочество, — соглашается Чу Ваньнин. — Вы можете пойти переодеться, а я после вас. — О нет, что вы! С трудом удаётся уговорить принца оставить гостей. «Как же так, мне будет неловко заставлять вас ждать!» — хнычет Се Лянь, из которого вежливость не выкорчевать ни одной кочергой. Приходится Чу Ваньнину сдаться и идти с ним, а не то сборы затянутся на все три дня праздника, и никакие драконьи лодки никто не застанет. Чу Ваньнин толком не прихорашивается, всё делая впопыхах. Оставлять тех двоих придурков наедине с нехилой порцией вина внутри травмоопасно для них же. Потому-то мужчина и предлагал переодеваться по очереди. — Ваше Высочество, вам помочь с причёской? — спрашивает Чу Ваньнин, выходя из-за ширмы и параллельно завязывая бантиками вьющиеся от пояса ленты. — Буду очень признателен. Если бы они остались на праздник в Призрачном городе, а не в мире смертных, можно было бы приложить немного сил, чтобы узоры и складки одеяний ожили и заколыхались, подобно океаническому нефриту. Волосы Его Высочества рассыпаются, потому что он ещё не приноровился пользоваться новыми шпильками: их много и ими необходимо быстро цеплять тяжёлые пряди. Ваньнин умело спутывает каштановые локоны, и макушка превращается в произведение искусства из завитков, алмазной паутинки и мерцающих драгоценных бабочек. — Спасибо, — Се Лянь расцветает в благодарной улыбке, рассматривая своё отражение. — Давайте вам тоже заколю? Его белоснежное многослойное ханьфу с накрахмаленными воротниками похоже на разглаженные перистые облака, обшитые золотыми нитями со вставками сияющих лент. В лавке принц сомневался, стоит ли то таких баснословных денег, но Чу Ваньнин сгрёб все приглянувшиеся им вещички и с важным видом потащил к продавцу — трёхглазому хрюкающему чёрту. «Запишите на господина градоначальника и Императора Тасянь-Цзюня», — сообщил Чу Ваньнин, и все обновки без лишних вопросов достались им бесплатно. Если бы это расточило даже половину Мо Жаневского бюджета (а оно бы расточило), от покупки Ваньнина всё равно бы не отказался — он же мучается, когда приходится накладывать на всё (вообще всё) тело охлаждающие компрессы и пить молоко с медом для восстановления связок, пусть Мо Вэйюй тоже помучается. Чу Ваньнину за бесценок обошёлся наряд, продав который безбедно в течение десяти лет могла бы жить маленькая крестьянская деревня. От нитей шелкопрядной гусеницы клубится чарующая блестящая дымка. Ханьфу впитывает солнечное и звёздное сияние, и во мраке комнаты складывается впечатление, будто оно соткано из лунного света. Чу Ваньнин заправляет за ухо чернильную гладкую прядь. Переливы цепочек на руках и груди и серьги в ушах звенят, как хрустальные колокольчики. Да, жаль, что они отправляются на фестиваль в мир смертных. Если добавить щепотку магии, Мо Жаню от такого великолепия голову снесёт. Чу Ваньнин знает, что если его муж распалится (а для этого достаточно криво вздохнуть или проглотить при нём комочек риса), то ночью Ваньнина насадят сверху и будут разрушать его гордость глубокими — и божественно наполняющими — толчками. — Господин Чу Ваньнин, вам плохо? — беспокойно щебечет Его Высочество, прохладными ладонями щупая горящий лоб мужчины. — У вас лоб горит. Вы не заболели? Ваньнин оборачивается к зеркалу, находя в нём себя с поалевшими, как у варёного рака, щеками. Мо Жань — мерзавец! Даже на расстоянии создает миллион проблем. — Я сейчас позову Тасянь-Цзюня, в таком состоянии нельзя на праздник. Вы же ещё больше простудитесь на ночном сквозняке. — Нет, не нужно! — Чу Ваньнин громче, чем хотелось бы, останавливает Се Ляня, суетливо спешащего на помощь. Тот удивлённо изгибает брови, и как ему объяснить, что Мо Жань считает Ваньнина как открытую книгу и сразу же подомнёт под себя? Учитель Чу не против, но нужно же держать лицо… Мо Жань и Хуа Чен тем временем перекидываются любезностями, украдкой поглядывая на проход, откуда в любой момент вернутся их дорогие супруги. Никто на всякий случай не рискует повышать голос, поэтому диалог стелется тихим трехэтажным матом. Прерывают их два вошедших в зал мужчины: один как молочный траурный цветок, второй как кристально прозрачные лазурные водоросли. Хуа Чен и Мо Жань отрываются друг от друга, в последний момент успевая спрятать за спинами оружие. Секундой ранее одного чуть не придушили, а второму чуть не устроили вскрытие брюшины. Мо Вэйюй оборачивается и замирает, пялясь на своего Ваньнина секунд десять. В его разинутый рот вместилось бы штук сто жирных мух. — Золотце, мне что-то дурно, может, не пойдём ни на какой праздник? — строит глазки Мо Жань и тянет пальцы к талии, хватая охающего мужа. — Перетерпишь, — Ваньнин хлещет того по блудливым рукам прежде, чем те опускаются ниже положенного при посторонних. Ни стыда ни совести. — Пусти, не то одежду помнёшь! — Но, золотце, если мне станет хуже, придётся дольше лечиться, — дует губы высоченный, как трёхсотлетний баобаб, детина, лукаво щурясь. — Буду долго валяться в кровати, а ты меня выхаживать. А я очень вредный и любвеобильный, когда болею… — Ты обнаглевший всегда. Выпьешь таблетку и попустит, — бессердечно отрезает Чу Ваньнин, не оставляя попыток выпутаться из плена. Кстати, о таблетках. Мо Жань упирается грудью в лопатки изящного мужчины и сжимает того в кольце овивающих змеями рук. Ладони стискивают рёбра, оглаживая их сквозь никому не нужные слои ебучих дорогущих шмоток, и сцепляются на впалом животе. Грёбаные клейкие тиски. Широкими ладонями этот достопочтенный щупает подтянутые мышцы под вопросительное мычание мужа и тает, представляя внутри него крохотных котят с острыми носиками и волосиками, пахнущими яблочком. — Мо Жань, — шипит сквозь зубы Чу Ваньнин и уже не в шутку отталкивает приставучего супруга. Все протесты, правда, оказываются бессмысленными: во власти Тасянь-Цзюня Чу Ваньнин теряет силу воли и растекается податливым кусочком мороженого. — Мо Жань! Я тебя кастрирую, — тише цедит учитель Чу. — Просто так и скажи, что пальцы тебе нравятся больше, — играет бровями Мо Жань, получая кулаком в бедро, но возбуждение всё ещё внушающе упирается учителю Чу в поясницу. — Я тебе и их отрежу. Поправь штаны, не заставляй меня избавляться от того, что не умеет покладисто ждать награды. — Ваньнин перехватывает чётко очерченный подбородок мужа, не давая тому облобызать всё лицо влажными сочными губами и языком. Как непослушный щенок, ей-богу. — С награды и нужно было начинать! Ваньнин наступает пяткой на мысок ботинок Мо Вэйюя, и тот шипит от боли. При других условиях такое бессовестное отношение к Императору повлекло бы за собой истязательное наказание. Жестокое. Беспощадное. Громкое. И до спазмов приятное. Сейчас же Ваньнин выворачивается и скрывает за веером самодовольную улыбку, оставляя слегка взъерошенного Тасянь-Цзюня гневно дуть губы. Как ребёнок, у которого забрали вкусный леденец. Подрагивает нижняя губа, и вот-вот из глаз хлынут слёзы. «Ты поплатишься, золотце, просто дождись окончания вечера!» — обещающе молчит Мо Жань. Ваньнин в предвкушении. Хуа Чен тоже не может оторваться от своего ласкового гэгэ, который немного сговорчивее Ваньнина. Князь демонов что-то шепчет тому на ухо, отчего щёки Се Ляня вспыхивают краской. Принц что-то бормочет в ответ и пьяно улыбается, будто всё сказанное уже стало явью. Мо Жань не вникает, а лишь закатывает глаза. Как сваренные вместе пельмешки, Сань Лан и Его великолепное Высочество разлепляются с огромным трудом. Будто навсегда расстаются, ей-богу! Мо Вэйюй мерными вдохами и с божьей помощью приводит в порядок орган, остро реагирующий на запах, голос и вид (а ещё вкус, румянец и упрямство) Чу Ваньнина. Сколько раз приходилось бросать все дела, потому что у того на щеках оседала пудра смущения или язык смачивал пересохшие губы? Слишком, блять, дразняще. Учитель Чу ведь сам провоцирует своими охуеть какими ногами. Зачастую хватает просто его присутствия рядом — и Тасянь-Цзюнь уже оголяет чужие плечи и стаскивает свои штаны. Ваньнином никогда не получается насытиться. А нехер быть таким красивым! Не соблазняй Мо Жаня — и не оттрахан будешь. Небольшой компанией бог, демон, собака и пушистый белый кот бредут прочь из Призрачного города, тоже украшенного красными пузатыми (о боже, снова?) фонарями и гирляндами из цветов. Чу Ваньнин отличается незаурядным умом и опытом, но от его внимания не ускользает любопытный вид прилавков. Сколько они с наследным принцем бы ни ходили по извивающимся артериям улиц, а каждый раз товар всё чуднее и неожиданней. Молочные зубки зелёных фасолин, серьёзно? А как вам волосы, замаринованные в кисло-сладком соусе? Но слишком много Чу Ваньнин по сторонам не глазеет. В прошлый раз, когда он просто спросил на рынке, с чем булочки, Мо Вэйюй распорядился слугам купить целый ящик таких. Хуа Чен с Се Лянем идут впереди, и будь такая возможность — Князь демонов наверняка понёс бы супруга на руках да сразу к алтарю. — Если ты правда болен, то можем поехать сразу домой, — будто невзначай говорит Чу Ваньнин, который всерьёз начинает беспокоиться о здоровье мужа. Они идут чуть позади, и Ваньнин привычно держит мужчину за локоть. Мо Жань и не замечает обращения к нему, витает в мечтах, но машинально помогает Ваньнину взойти по ступеням. У арки на границе Призрачного города и лесной чащи все четверо садятся в два паланкина, которые несут скелеты. Мо Жань и Сань Лан в разные — от греха подальше. Ваньнин мельком замечает, как Хуа Чен мягко цепляет острым ногтем уголок белоснежного ханьфу Се Ляня, а тот застенчиво запахивает одежды обратно. Ваньнин тут же краснеет. Его своя-то личная жизнь доводит до белого каления, не говоря уже о чужой. Мо Жань подозрительно молчалив — придурковато лыбится и загадочно щурится. И всё бы ничего, но делает он это, глядя на Ваньнина! Да сейчас лопнет от воспаления хитрости! Зная Мо Вэйюя, складывается впечатление, что этот блаженный что-то удумал. Опять. Чу Ваньнин ещё не отошёл от непонятно откуда выкопанных металлических зажимов, после которых соски ныли и оставались позорно чувствительными несколько следующих дней. Безжалостному Тасянь-Цзюню достаточно было легонько подуть на них, как по бёдрам уже текла жемчужная смазка, а Чу Ваньнин в бешенстве капитулировал, желая, чтоб его поскорее растянули. И ведь этот изверг ещё и нарочно не давал кончить, пока не заставит выстанывать его имя на каждый ритмичный толчок. Ужасно, что от воспоминаний у Ваньнина в паху всё зудит. — Мо Жань? — А? Не забивай голову, золотце, наслаждайся праздником. Я здоровее всех живых. В подтверждение своих слов Мо Жань подмигивает и свободной рукой скользит вдоль ноги Ваньнина от колена до сгиба бедра. О, нет и ещё раз нет! Они сидят напротив в плотно зашторенном паланкине, и тут подозрительно резко становится душно. Ваньнина будто головой в печь засовывают. — Прекрати паясничать! — гневно вспыхивает Чу Ваньнин, сам не успевая отследить, как быстро тревога сменяется раздражением. Ладно, дома ещё с рук спускает, но в непонятных местах ощущать пальцы между ягодицами — это уже перебор! — Мне нравится, как ты смущаешься, — коварно мурлычет Мо Жань и толкает язык за щеку. Вот! Вот то самое выражение «не кончишь, пока не постонешь для меня!» И ведь хуже всего, что Ваньнин, если довести, и не на такое унижение пойдёт. И не думая убирать настырные пальцы, Мо Жань красиво растягивает улыбку, даже когда Ваньнин возмущённо замахивается веером. Прежде, чем веер оставляет на руке красный след, Мо Жань перехватывает оба тонких запястья, закидывая их над головой под протесты Чу Ваньнина и перекладывая в одну ладонь. Ваньнин такой изящный — идеальный, что это удаётся без особых проблем. Этот достопочтенный кладёт ладонь на вздымающийся от сбившихся вздохов живот Чу Ваньнина, зачарованно зависая. — Ты что делаешь? — хмурится учитель Чу, в который раз за сегодня ловя мужа на странной тяге к его животу. Было всякое, но как понимать это? — Да так… — сглатывает Мо Жань. — Золотце, я уже совсем не пьян! Раздвинь для меня ножки, — сладко тянет он, тычась носом в шею мужчины, от которого пахнет свежими яблоками. Мо Вэйюй тащится от этого запаха. — С ума сошёл? — Ваньнин выгибается позвоночником навстречу, упираясь рёбрами в грудь нависшего над ним мужа. Мужа, готового сожрать его одним взглядом и такого всего из себя наглого, властного собственника, что… стоп! — Ты такой сексуальный, когда притворяешься, что тебе не нравится, — посмеивается Мо Жань севшим голосом, который приятно хрипит у того в глотке, отчего кадык завораживающе дёргается вперёд-назад и вызывает в Чу Ваньнине необъяснимый трепет. — Отцепись. Мы не будем этим заниматься в чужом паланкине! — грозно скалится Чу Ваньнин, но его брови криво заламываются, когда свободной жаркой ладонью Мо Жань так правильно накрывает наполовину вставший член, одновременно прикусывая мочку уха. Чу Ваньнин кусает губу, мотая головой, не собираясь поддаваться. — Ты… Ох! — Раздвигай ноги, золотце! — глухо хохочет Мо Вэйюй, начиная массировать чувствительный пах учителя, надавливая на головку сквозь ткань. Как же бесят ебучие тряпки! Мо Жань путается в обилии складок. Почему нельзя запереть Ваньнина в спальне и весь день заставлять ходить голым? Ну, вообще-то можно… — Придурок, это же нахальство! А ну слезь с меня! — Чу Ваньнин борется с желанием послушно выполнить приказ. Во-первых, гордость не позволяет так легко позволить себя поиметь, а во-вторых, это всё ещё паланкин их друзей! Но в заднице так жжётся, что придерживаться здравого смысла почти невозможно. — Как я буду смотреть им в глаза после… После!.. — Ваньнин краснеет ещё гуще, будто это не он умеет почти на полную длину вбирать член Мо Жаня, лаская того плотным кольцом губ. Нет, это слишком! До чего его довёл этот мальчишка?! — Ой, брось, — Мо Вэйюй фыркает, заползая руками под подол одежд Ваньнина, и тот ещё яростнее начинает вырываться. Там уже всё постыдно мокрое и твёрдое, о боги, помилуйте. — Думаешь, они точно так же сейчас не трахаются? — Я не думаю на этот счёт ничего! Мо Жань с ликованием наконец добирается до обнажённой, лоснящейся телесным маслом кожи и ласково пытается доставить удовольствие неблагодарному, вечно ворчащему мужу. Он оттягивает ткань штанов, и те впиваются в покрасневшее кольцо мышц Чу Ваньнина — он вздрагивает, сжимая кулаки. Мо Жань сдерживается, чтобы не войти сразу без подготовки — Ваньнин не порвётся, потому что ещё мягок и податлив после предыдущей ночи. Пальцы ощупывают испуганно сжавшийся вход и толкаются немного вглубь, раздвигая. Чу Ваньнин удерживает всхлип, но внутри скулит, трясётся и прячет взгляд под намокшими длинными ресницами. — Боишься, что они что-то заподозрят? Ты всегда такой злой и неудовлетворённый после быстрого траха. — Мо Жань! Если ты не заткнёшься… — То что, золотце? Накажешь меня? Будешь грубым или нежным? — издевательски басит Тасянь-Цзюнь. — Если останутся синяки, они точно что-то заподозрят. Ваньнин пытается сдвинуть бёдра, но лишь сжимает их вокруг талии Мо Жаня и жалеет о содеянном. В такой позе возбуждённая гладкая кожа болезненно трётся о собственное одеяние, и от бессилия учитель Чу запрокидывает голову. Из-под чернильных ресниц он предостерегающе глядит на Мо Вэйюя, мол «ещё слово — и ты евнух». Мужчина на это хмыкает и расплывается в ещё более довольной улыбке. — Потерпи немного, — глаза Чу Ваньнина неверяще распахиваются, когда из его штанов высовывают руку, отчего резко становится пусто, холодно и обидно. Неосознанно он подмахивает тазом, но собирает остатки трезвости и прижимается обратно к сиденью. Мо Жань не комментирует, но самодовольно хмыкает. Стереть бы с его лица эту напыщенную надменность. Этот достопочтенный демонстративно рассматривает пальцы, перепачканные любовной смазкой, растягивая липкие капли между подушечками. Ваньнин весь горит изнутри, но не может собрать в кучку совершенно разбитые мысли. От такого учителя мышцы прошивает жаром. Мо Жань облизывает губы и… как только наглости хватает?! И облизывает перепачканные пальцы, вызывающе смотря на стушевавшегося Чу Ваньнина. И что на это скажешь, Ваньнин? Скажет, что лучше убейте. Он ведь был таким приличным раньше. Как мог скатиться до того, чтобы мечтать почувствовать его внутри? Мо Жань втягивает щёки, пуская слюну течь по ладони, и это так грязно. Настолько развратно, что Ваньнин не выдерживает и тихо стонет сквозь зубы. У этого достопочтенного в голове полно идей, о которых лучше никому не знать, но с Ваньнином он не только поделится, но и воплотит в жизнь. Мо Жань приближается к его лицу, от чего сердце в груди Юйхэна ночного неба заходится, будто он только что сражался с армией злых духов. Мо Вэйюй вытаскивает облизанные пальцы и оглаживает ими губы Ваньнина, оставляя на тех притягательный блеск. — … — Открой рот, — не дожидаясь реакции, Наступающий на бессмертных Император проталкивает тому за щеку подушечки пальцев, оглаживая гладкую стенку, а потом врезается в красивые пухлые губы поцелуем. Рот Ваньнина столько не вмещает! Языки сплетаются, а параллельно пальцы толкаются глубже. Мо Жань не сдерживает похотливых стонов, и вместе с ними в глотку учителя Чу вливается слюна. Слишком. Это слишком! Ваньнин дёргается, как вытянутая на песок рыба, но чувствует губой острый укус, а за ним металлический привкус крови, смешивающийся со вкусом собственного возбуждения. Не прерывая поцелуя, Мо Жань просовывает влажную руку в нижние штаны полностью потерявшегося Ваньнина и толкается сразу тремя пальцами между упругими половинками ягодиц. — О боги! — Юйхэн ночного неба сотрясается от пронзивших его молний и сжимается, втягивая пальцы глубже, насаживаясь. — Блять, — шепчет Мо Жань, торжествующе пропихивая четвёртый палец. — Когда я успел так хорошо разработать твой зад? Ещё немного — и туда поместится целый кулак. — За-… зат-… — сил выговорить не хватает, Чу Ваньнин лишь захлёбывается судорожными вдохами. Стройные ноги притягивают тело Мо Жаня теснее и заставляют прижиматься стояком к бёдрам мужа. Мо Вэйюй всё активнее толкается внутрь, и Ваньнин трётся о болезненно ноющий член, прекрасно помня размеры и то, насколько он лучше даже пяти пальцев. Опытная скотина! Крохотное помещение заполняют совершенно неприличные звуки. Мо Жань издаёт утробное рычание, кусая Ваньнина за шею, но тот упорно молчит, жмурится и сжимает кулаки до белых костяшек. Упрямый осёл. В штанах всё сейчас взорвётся от одного вида почти кончившего учителя Чу, а Мо Вэйюй ещё даже не вошёл! Губы мужа что-то шёпотом мямлят и, кажется, вот-вот попросят разрядки. Мо Жань готовится к такому знаменательному событию, начинает толкаться прямо в чувствительную зону средним пальцем, как паланкин встряхивает. Тасянь-Цзюнь полностью заваливается на мужа. Они оба тяжело дышат, а по виску Чу Ваньнина течёт капелька пота. Щекотно. Он болезненно кривит губы, потому что стеночки всё ещё требовательно сжимаются вокруг пальцев, требуя продолжить. Пару раз он даже сам пытается неаккуратно насадиться. — Ваньнин, приехали, — Мо Жань успокаивающе целует того в лоб, с тихим хлюпаньем выходя из жаркого нутра. Его язык касается капельки пота на лбу, слизывая её соленый вкус. — Золотце? Ваньнин страдает от бешено колотящегося сердца, и по щекам текут слёзы, которые тоже сцеловывают мягкими губами. — Золотце, я отпускаю руки. Давай, нужно привести тебя в порядок, а не то как ты покажешься на людях? — хмыкает Мо Жань. А не то кто-то, кроме меня, увидит такого вульгарно раскрасневшегося Чу Ваньнина и придётся выколоть ему глаза. Не говоря ни слова, Ваньнин кивает и судорожно сглатывает, начиная медленно приходить в себя. Они с Мо Жанем вместе запахивают ханьфу, поправляют ему прическу и утирают щёки и подбородок. Не помогает. Ваньнин весь пропах сексом. Ой-ой! Как же скверно, Мо Жань! Учителю Чу не хватило пары минут, чтобы достичь пика блаженства, а значит, весь вечер тот будет показывать дурной характер и хуебеситься. Что с человеком творит оборванный оргазм. Сам Мо Вэйюй настолько увлёкся видом отдавшегося страсти мужа, что не заморачивался своим удовольствием совсем. Он хотел сначала затрахать Ваньнина пальцами и только потом войти в гиперчувствительные после выпивающего силы оргазма мышцы. Это всегда доставляет извращённое удовольствие им обоим, и рассыпающийся на кусочки Ваньнин иногда даже кричит в такие моменты, но, видимо, сегодня не судьба. — Миленько, — кивает Мо Жань, выходя из паланкина. Вдоль города течёт журчащая река, в водах которой отражается тёмно-синее небо и мерцающие фонарики. У берега люди по колено в воде копошатся вокруг лодок, приделывая к ним драконьи головы. Скелеты исчезают, и вместо них появляются пустышки, все как под копирку разряженные в одинаковую форму. А иначе люди из города, не спящие в столь поздний час, уже с криком разбегались бы, как муравьишки от хобота муравьеда. Ваньнин спускается следом, уже вернув себе привычный зимний холодок во взгляде. Выдают только осунувшееся ханьфу, где-то потерявшаяся серёжка и лёгкий кипиш на голове. А ещё румяные щёки, так хорошо заметные на улице, где светло почти как днём. Ваньнин изо всех сил строит из себя сурового неприкосновенного даоса, но Мо Жань ведь прекрасно видит, как трепещут его нежные ресницы. Очаровательно он пытается смыть с себя возбуждение. Не устояв на ногах, а может запнувшись о камень, Ваньнин пошатывается, но Тасянь-Цзюнь реагирует мгновенно и летит к нему хватать и гладить. — Золотце! — Мо Вэйюй придерживает того за локоть, как будто учитель Чу — котёнок, который ещё не научился приземляться на лапки. — Не подвернул лодыжку? Могу понести. — Не нужно, — притворно серьёзно бормочет Ваньнин. Знает Мо Жань эту деловитую манеру прикрывать обиду за отстраненностью. — Золотце, ну не злись, — горячо шепчет ему на ухо Мо Жань, а Ваньнин возмущённо отталкивает мужа и шагает в сторону вышедших Се Ляня и Хуа Чена. Будто уже ждёт ребёнка и в крови шалят гормоны, ей-богу. — Не трогай меня, — бубнит он через плечо. Будь у Мо Вэйюя возможность, он бы не поступил с Ваньнином так жестоко, ему самому-то сил не хватило бы оторваться. Какой дурак откажется от шанса заполучить такого очаровательного и строптивого мужчину? — Золотце, ну не злись! — Мо Жань догоняет мужа, придумывая, с какой стороны теперь подступиться, потому что тот начинает выстраивать грёбаные стены вокруг себя. — Ваше Высочество, не хотите прогуляться возле вон тех лавочек? — Ваньнин не обращает никакого внимания на Мо Жаня. Тот ростом вытянулся как гриб — красивая дылда под шесть чи, с перекатом мышц, захватывающе выпирающим даже сквозь чёрные одежды, и сильными бёдрами, способными задушить за несколько секунд. Огроменный детина, а всё неугомонно кружит вокруг Ваньнина, как шмель вокруг хризантемы, но подлететь не может. Злой цветочек сожрёт его с крылышками, мохнатым брюшком и переварит в желудочным соке. — Что там продают? — Се Лянь вглядывается, но рассмотреть мешает толпа крестьян, обступившая что-то, от чего вверх вьётся аппетитный аромат и пар. — Какие-то закуски. Гэгэ, хочешь попробовать? — Я даже не знаю, что это… Скорее всего, цзунцзы, но я не уверен. Если так, тогда странно, что настолько много народу. — Это почему же? — вопросительно вскидывает бровь Хуа Чен. — Их мало кто по-настоящему любит, — пожимает плечами Се Лянь. — Клейкий рис со свиным жиром странно сочетаются. Мне нравится, да и, как даоса, меня часто бесплатно угощали этим на фестивалях. Мо Жань морщится, представляя на языке эту желеобразную консистенцию. Для Ваньнина он поищет вкусняшки получше. Хуа Чен привык жрать помои, вот ему и нормально пихать в рот такую гадость. — Господин Чу, у вас всё ещё стоит жар? — озадаченно спрашивает принц, замечая состояние друга. — Я правда думаю, что это не самая… — Ваше Высочество, у вас пояс не той стороной повязан. Как странно он перевернулся, вы, наверное, в поездке сильно ворочались… — Господин Чу! А… Э… — Се Лянь обхватывает талию ладонями, пытаясь незаметно развернуть пояс. Безуспешно. — Пойдёмте попробуем рисовые треугольнички. Извините, Мо Жань, — Се Лянь силой утягивает Ваньнина. Чу Ваньнин не хочет при муже обсуждать свои пылающие щёки, особенно сейчас, а потому намеренно прибегает к такому грязному методу отвлечь Се Ляня. Что там происходило у них с градоначальником Хуа, его не волнует, а скорее смущает. Хуа Чен, как всегда, смотрит своим вымораживающим «ты, походу, круто проебался» взглядом. Нет, Мо Жань точно когда-нибудь выколет ему и второй глаз. — Ты, похоже, теперь в немилости, — хмыкает Князь демонов. — Заткнись. Лучше скажи, есть ли тут что-то сладкое и праздничное? — Мо Жань хмуро пялится на удаляющуюся спину в светлых сияющих одеждах. — Я тебе ходячая карта? Мо Жань закатывает глаза и прётся в гущу уличной толпы один, потому что у прихуевшего демона в красном во рту не зубы, а помойка и саркастичные язвы. Мо Жань не был внимательным учеником, но в чём в чём, а в еде он разбирается отлично. Такие банальности точно знает. Где-то тут должны быть цзунцзы со сладкими фигами, вот только с ягодной начинкой раза в три дороже, а потому найти их намного труднее. Злой дух бы побрал пристрастие Ваньнина к сладкому. Тот терпеть не может острое, горькое, а от жирного риса его уж точно вырвет, поэтому придётся заморочиться. — А где Мо Жань? — интересуется Се Лянь, когда к ним подходит Хуа Чен. Очередь сразу же волшебным образом рассасывается, и торговец радостно начинает предлагать все возможные вкусы рисовых треугольничков, не давая Сань Лану ответить. С бараниной, говядиной и свининой, и везде, конечно же, по полкило сала, а от мяса только запах. «Надеюсь, его сожрали рыбы», — думает Чу Ваньнин, но чувствует укол в сердце. Почему Мо Вэйюю вечно нужно влезть в неприятности? Сань Лан покупает для Се Ляня два треугольничка и один себе, предлагает Чу Ваньнину, но тот отказывается от угощения, и они идут дальше по улице, негромко переговариваясь. Говорит в основном Се Лянь, за обе щеки уплетая лакомства, а Ваньнин и Хуа Чен молча слушают. С супругом Его Высочество с каждым днём становится всё веселее и разговорчивее, и это очень заметно. Принц быстро расправляется со своей двойной порцией, и Князь демонов протягивает ему свою даже не надкушенную: — Но ты ведь совсем ничего не ел весь день, — Се Лянь мягко отодвигает руку Хуа Чена, возвращая тому цзунцзы. — Гэгэ, мне вовсе не обязательно есть, забыл? И ещё минут десять они препираются. Всё заканчивается тем, что Се Лянь с жалобным видом жуёт треугольничек в бамбуковом листе, но только при условии, что Хуа Чен откусит хотя бы пару раз. Даже Ваньнин умилился бы таким отношениям, но сейчас его голову забивают другие мысли. На фестивале собралось много людей, все повыходили на улицы с детьми, украсили двери и окна полынью, веселятся и распивают рисовое янтарное вино для настроения. Поток народу огромный, но Мо Жань ведь не маленький ребёнок, чтоб потеряться, верно? С ним ничего не может случиться. В провинциальной деревушке никто не узнает Императора, Наступающего на бессмертных, ибо нет его портретов, а уж тем более с ним не знакомы лично. Хотя здесь так много пьяных, у которых непонятно что на уме. Маловероятно, но всё же они могут выкинуть что-то. А если Тасянь-Цзюнь по неосторожности не вовремя среагирует? А если его пырнут исподтишка? А если он съест что-то не то и ему скрутит живот? А если он простудится? В этом году фестиваль выпал на июнь, но даже в такую тёплую ночь у чистой реки дует прохладный ветер. Течение, по которому готовятся плыть гребцы, по краям облеплено людьми, как морские камни водорослями. Самой удобной смотровой площадкой является мост, но места на нём заняли ещё с полдня, когда высоко над городом пекло солнце. — Может, пройдём посмотрим дальше? Жаль, что оттуда будет почти ничего не видно, — печально вздыхает Се Лянь. — Гэгэ, смотри, — Сань Лан указывает в сторону моста, прямо посередине которого появляется проплешина в плотном строю зевак. Ваньнин абсолютно уверен, что секунду назад там стояли трое мужчин. — О, идём скорее, пока не заняли! — Се Лянь утягивает за собой Князя демонов. Прямо возле бортиков легко разглядеть всю длину тихо бурлящего потока с блестящими на мелких порогах бликами. Рядом Хуа Чен с Се Лянем слишком увлечены друг другом и быстро забывают о Ваньнине, которого, впрочем, это не расстраивает. Он облокачивается локтями на деревянные перила, глядя в своё размытое отражение, как вдруг на глаза опускается две ладони. — Скучал, золотце? — звучит прямо в ухо обволакивающий голову дымкой шёпот. На душе сразу становится легче. Чу Ваньнин не реагирует, а только смахивает с лица руки и бесстрастно бормочет: — Прекрати ко мне жаться. В ответ Мо Жань притягивает мужчину за талию, заключая в тиски объятий, и утыкается тому в затылок носом. Ваньнин хотел бы отхлестать того розгами, но по итогу лишь тихо выдыхает и любуется пейзажем. — Возьми, — перед лицом Чу Ваньнина появляется рисовый конвертик, и мужчина скептически поднимает бровь, через плечо глядя на Мо Вэйюя. — Что? Они с фигами, сладкие. Учитель Чу хмурится и всем своим видом показывает, что согласен принять угощение. Очень снисходительный. Мо Жань довольно наблюдая за жующим мужем и не может скрыть озорной плутоватой ухмылки. Гребцы рассаживаются по суднам, а в этом году их целых семь, и с криком комментатора активно начинают вращать мощными веслами. — Знаешь, откуда пошла традиция водружать на нос лодок драконью голову? — Мо Жань лениво покачивается с Ваньнином, как стебель ириса, потирается о его висок щекой и продолжает, не дожидаясь ответа: — Очень патриотичный чиновник хотел предупредить императора о нападении врагов, но тому не поверили и изгнали. Он стал блуждающим поэтом, пел и сочинял легенды, а когда столицу захватили, от горя он бросился в реку. Люди слишком любили его и сразу кинулись искать на дне холодный труп, плавая на драконьих лодках, что должно было принести успех в этом деле. Но мертвеца не нашли. Люди были простыми крестьянами, они подоставали всё, что было у них в карманах — пригоршни риса, и стали кидать в воду, чтобы рыбы и речная живность не оскверняли тело их горячо обожаемого писателя. Поэтому теперь они каждый год готовят цзунцзы в память о его благородной натуре. — Ты думаешь, я не знаю эту легенду? — спрашивает Ваньнин, дожевывая сладость. Но приятное тепло разрастается в груди — он очень любит, когда Мо Жань такой образованный. Эго Чу Ваньнина как учителя гордо трепещет. Этот достопочтенный загадочно хмыкает, и они наблюдают за разыгравшимися внизу гонками. Народ оживлённо поддерживает и аплодирует гребцам, которые пыхтят и хватают победу за пятки. На берегу детишки с подвязанными мешочками ароматных трав на шеях плещут босыми ножками в тёплой воде, которая нагрелась за день. Слышен звонкий смех, будто в медный кувшин сыпятся монетки. Маленькими ладошками они шлёпают по волнам, образовавшимся от проплывающих мимо лодок. Такие ужасно милые. Этому достопочтенному нравится до колик в желудке. — Ваньнин, — лениво тянет его имя Мо Жань. — М? — Золотце, ты котят любишь? Разнеженный и подобревший после сладостей учитель Чу на несколько секунд зависает. Что за вопросы? К чему это вообще? Стоит сострить, упрекнуть в ребячестве или промолчать? Ваньнин пожимает плечами: — Да. — Это хорошо, — подозрительно блаженно лепечет Мо Вэйюй, будто испытывает утробное удовольствие от ответа. Но Чу Ваньнин не вникает, наслаждаясь большими ладонями, оглаживающими его живот. Ему слишком хорошо, хоть по телу и бродят неприятные мурашки после оборванной разрядки. Фестиваль оканчивается победой выкрашенной в зелёный лодки, и весь город взрывается аплодисментами. Двадцати двум победителям вручают по мешку риса и почести, а дальше народ разбредается, чтобы выпить, провести время с семьёй или полюбоваться ожившим ночью городом. — Устал? — спрашивает Тасянь-Цзюнь, когда ему на плечо опускается голова. — Можем переночевать здесь, я видел хорошую гостиницу. — Ты стал слишком привередливым, — сонно отвечает Чу Ваньнин, и его глаза действительно начинают слипаться. — Раньше ты ничего не имел против моего скромного дома. — Вы пойдёте с нами смотреть на факиров? — слышится сбоку вежливое предложение Се Ляня. Хуа Чен, стоящий за ним, выглядит отрешённо, но напряжённо блестит чёрным глазом. — Спасибо за предложение, но идите без нас, — кивает Ваньнин. — День был долгим, мы пойдём. Никто не возражает, и они прощаются, а напоследок Сань Лан оборачивается и лукаво подмигивает Мо Жаню. Снова, блять, подмигивает! Одноглазый дьявол! Быстро зарождающаяся ярость мгновенно утихает, когда с учителем Чу они остаются вдвоем и идут к гостинице, в которой почти нет посетителей, а потому комнату можно выбрать любую. — Господину мы подберём лучший номер! — радостно щебечет пожилая женщина, встречающая посетителей. Она хитро стреляет взглядом, оценивая, насколько может быть богат мужчина в чёрном. Приходя к выводу, что неприлично богат, она что-то невнятно бормочет и убегает куда-то, заставляя гостей торчать на пороге. Старуха возвращается с молодой девушкой под руку, подталкивая ту вперёд. — Дорогого господина проводит моя внученька. Она всё покажет, поможет с горячей водой и ужином. Такая умница и трудолюбивая! — начинает она расхваливать стеснительно топчущуюся на месте барышню с овальным миловидным личиком. — Ну, не стой столбом! Сама тётка подлетает к Чу Ваньнину: — А вам какую комнату? На втором этаже с видом на реку подойдёт? На лицо Юйхэна ночного неба возвращается привычная ему строгость, а ледяные глаза феникса снова напоминают покрытые инеем озера. Мо Жань давится смехом и секунд десять любуется суетливой бабкой и взбешённым Ваньнином. — Мне ту же комнату, что и моему мужу, — холодно чеканит Ваньнин. Старуха затыкается и тупо пялится то на одного, то на второго, и кажется, что сейчас у неё отвалится и без того беззубая челюсть. — Ох! — восклицает вся малиновая, как свёкла, девушка, зарывая щёки в ладошки. — А… Эм… Конечно, господин хороший! — старуха нервно смеется, выталкивая внучку обратно в коридорчик. Она кряхтит и прихлопывает в ладони: — Что ж вы сразу не сказали?! Ваньнин язвительно взирает на женщину, а Мо Вэйюй тянет уголок губ вверх в позабавленной ухмылке. «МОЕМУ мужу» эхом повторяется в голове. Ему нравится эта гостиница. Под таким пристальным вниманием старуха теряется и быстро ищет ключи, чтоб проводить гостей до номера. Она пару раз прилипает с вопросами: «а не приказать ли повару что-то приготовить?» «а не помочь ли вам с одеждами?». Но, к счастью, быстро отстаёт, когда её выпирают за дверь с Мо Жаневским: «Мы не голодны». Старуха только счастлива. — А ведь совсем не похоже, чтобы из них кто-то… Эх, вот уж молодёжь пошла, — ворчит она себе под нос, спускаясь по скрипучей лестнице. Наконец оказавшись в тишине, Ваньнин открывает окно, впуская пахнущий ночью и цветами ветерок в комнату. Он садится на кровать, разминая шею и хмуря брови. Между ними появляется тревожная морщинка, и Мо Жаню хочется разгладить её поцелуем. — Золотце, ну ты чего? — Мо Жань опирается коленом о кровать, ловя Ваньниновы запястья и отодвигая их. Поначалу учитель Чу вздрагивает и фыркает, резко поднимаясь. Снова ведёт себя как оскорблённая девственница. Мо Вэйюй хватает его за плечи, силой удерживая на месте, и начинает массировать позвонки. Ткань мешает, поэтому он развязывает верхний бантик ханьфу, ослабляя воротники. — Не смейся надо мной, — отрешённо говорит Чу Ваньнин, но в голосе отчётливо сквозит капелька гнева. И Мо Жаню до чёртиков нравится такой ревнивый Ваньнин. — Мне не нужны другие, — шепчет ему на ухо Мо Вэйюй, заставляя задержать дыхание. — Зачем мне кто-то, если у меня уже есть такая чудесная жена? Мо Жань ждёт, прилетит ли ему пощёчина за подобные высказывания, несколько минут, не посягая на большее, но Ваньнин только смягчается и отдаётся приятным поглаживаниям. Тасянь-Цзюнь очень рад такому исходу и тому, что заставил мужчину пострадать в паланкине. Теперь тот намного сговорчивее и быстро начинает дышать тяжелее и глубже, пока окончательно не расслабляется. — Золотце, у меня есть к тебе предложение… — тянет этот достопочтенный, но даже закончить не успевает, как слышит резкое: — Нет. — Ты даже не знаешь, о чём я хотел спросить! — Я не разрешу тебе ничего больше в меня запихивать! — твёрдо заявляет Ваньнин, повышая голос. — Но в прошлый раз тебе же понравилось, я точно знаю. Ты так гибко изгибал спину и толкался бёдрами! Не говори, что ты кричал от боли! Мужчина пунцовеет, скрипит челюстью, но не может оспорить. — И вообще, тут другое, — негодует Мо Жань. Иногда его бесит упрямство Ваньнина. В предыдущей жизни он бы заломал тому руки и сделал всё, что вздумается, без спросу, но в этой набирается терпения и понижает голос на несколько октав: — Ну, почти. Ты же знаешь, как мне нравится, когда моя дорогая жена так горячо и прекрасно предаётся греху. Мне нравится быть в тебе. Ваньнин больше не противится, но всё ещё настороженно вслушивается. Самое время лишиться башки. — Ваньнин, — имя произносится так сладко и пошло, что учитель Чу снова вынужден сжимать ноги. — Мне нравится быть в тебе, — абсолютно серьёзно повторяет Мо Жань, и Ваньнин уже не знает, как реагировать. Тасянь-Цзюнь становится перед ним и тянется к рукаву, заставляя мужа вздрогнуть. Старший не может признаться, но ему страшно и желанно одновременно узнать, что находится в шкатулке. — Я хочу, чтобы в тебе жила частичка меня. — Ты белены объелся? — прыскает Чу Ваньнин, всё ещё непонимающе пялясь на нависшего и что-то требующего от него мужчину. — Ваньнин, роди мне ребёночка! — вскрикивает Мо Жань. Опережая ругань, он раскрывает шкатулку и вынимает оттуда белую гладкую таблетку, а коробочку кидает на столик. — Эта пилюля, она совсем безвредная, честно! Тебе просто нужно пить такую каждый месяц и… Сидящий до этого в немом ступоре Чу Ваньнин восклицает: — Я знаю, что это такое! Прекрати тыкать мне этим в нос! — он полон злости, вот только не понимает на что. Идея быть… беременным звучит так дико и странно, что язык отсыхает. — В смысле знаешь? Так ты знаешь и ничего мне не рассказывал?! — Я что, псих, по-твоему? — морщит носик Ваньнин. — Эй! Я вообще-то имею право знать, чего лишаюсь! — А я имею право отказаться! — Ваньнин скрещивает на груди руки и упирается рогом. — Ну Ваньнин, я так хочу завести с тобой котят… В смысле деток! — Мо Жань превращается в маленького мальчишку, который ползает в ногах, строит глазки и вот-вот пустит слезу. — Я сказал нет. — Но почему? Честно сказать, конкретной причины нет. Ваньнин действительно знал о пилюлях деторождения, но считал нецелесообразным рассказывать о таком ученикам. А взрослому Мо Жаню и подавно. Как бы выглядел этот разговор? Привет, дорогой супруг, ты в курсе, что можешь заделать мне ребёнка? Ваньнин не раз размышлял об этом, но всё время приходил к мысли о том, что это слишком неприлично. Беременный мужчина. И как он объяснит людям свой живот? И вообще, почему рожать должен он, а не Мо Жань? Но если представить эту картину, становится ещё чудаковатей. — Потому что. — Ты смеёшься? Это не ответ. — Мо Жань решает идти до конца, замечая намёк на колебание. Он не принудит Ваньнина насильно. Ему нужно видеть, что муж тоже желает этого, что будет любить малыша так же сильно. Но этот достопочтенный слишком хорошо знает снобизм и предрассудки Ваньнина — как трудно уговаривать его на эксперименты, даже если тот втайне грезит об острых ощущениях. — Так?.. — Потому что я не женщина и мне не полагается, — бессильно кривит губы Ваньнин. Если задуматься, сама идея ему не противна, но… никаких но нет. — И только в этом проблема?! Пф, да никто не узнает, — отмахивается Мо Жань, но натыкается на скептически вздёрнутую бровь. Ребёнка-то мы куда денем? На полку спрячем? — Ну и плевать. Я мнение кого попало на хую вертел! — И этот человек собирается растить детей! — Я буду хорошим папочкой! — почти скулит Мо Жань, кладя голову Ваньнину на колени и потираясь о них. — Я при них не буду сквернословить, буду делать им завтраки, а я же вкусно готовлю, не отрицай! Представь, как весело будет с карапузами! Я им читать буду, одёжки выбирать мягкие и на спинке катать, а, Ваньнин? И обещаю делать тебе успокаивающие компрессы и массировать ноги во время беременности, — посмеивается Мо Жань. Ваньнин молча слушает и выглядит достаточно спокойным. Но на деле в голове происходит активное переваривание происходящего. Допустим, он согласится… Это значит, что совокупление должно произойти по всем правилам, внутрь, к тому же Ваньнин станет куда чувствительнее… Его щёки пылают от смущения. И что ещё больше сбивает с толку — от возбуждения. Раньше они не обсуждали такие откровенные темы (грязный шёпот Мо Жаня не в счёт). Но дети будто бы естественное явление в семьях, ничего плохого, а Ваньнин… Ваньнин ведь — безупречная жена Мо Жаня. Он равнодушен к чужим детям, но что насчёт своих? — Хорошо. Мо Жань лупает глазами и поднимает голову: — Правда? Ваньнин медленно кивает. — Правда уверен? Я не заставляю, чтоб ты знал. Не передумаешь? — Передумаю, только если ты продолжишь нести чепуху! — снова хуебесится Ваньнин. — Мне не шестнадцать, чтоб взять и передумать и относиться к воспитанию ребёнка как к прихоти: захотел — завёл, захотел — выкинул. Они смотрят друг на друга, осознавая реальность. — Ваньнин, — в голосе появляются те самые нотки, которые слышатся, когда учитель Чу делает что-то особенно возбуждающее. Старший ненавидит эту довольную рожу! Похоже, у них у обоих к этой нестандартной ситуации нездоровое пристрастие. — Начинай. — Ваньнин, золотце, открывай ротик. — Давай сюда таблетку. — Тебе уже не терпится? Ещё и дразнится! Когда Мо Жань понимает, что никакого сопротивления не последует, это обычно развязывает ему руки, язык и шнуровку штанов. Пусть только попробует что-то выкинуть в этот раз, и Чу Ваньнин ему!.. В рот проникают шершавые пальцы, надавливают на язык, и в глотку проскальзывает пилюля. Ваньнин инстинктивно сглатывает, чувствует, как та скользит по пищеводу, смотря в темнеющие с каждой секундой глаза Мо Жаня. — Золотце, раздвигай ножки! — говорит излюбленную фразу Мо Вэйюй и толкает мужа на шёлковую постель, просовывая ему меж колен ногу. Ваньнину хочется укутаться в этот шёлк с ног до головы, чтобы сбежать от происходящего. Он готов, конечно. Но он не готов. — Подожди, не сразу ведь, организм должен перестроиться! — Чёрта с два ты меня обманешь. Оно действует мгновенно, — хохочет этот достопочтенный, и удивлённый вскрик тонет между прижатыми друг к другу губами. Ваньнин одновременно ощущает ласкающие движения языка и странную щекотку между ягодицами. Тепло и волнение разливаются внутри живота, будто всё там переворачивается вверх дном и освобождает место. Ваньнин подстраивается, чтобы выносить плод, и от осознания по коже бегут мурашки. Мо Жань воздерживался уже больше двенадцати часов, и каждый из них был для него настоящей пыткой. Сейчас он на пределе. В который раз он жалеет, что Ваньнина иногда нужно выпускать из кровати, а иначе ненасытный Император прерывался бы только на поесть и поспать. — Я готов трахать тебя всё время. У Чу Ваньнина кружится голова. Боги, на что он подписался? Бёдра трутся друг о друга, и Ваньнин чувствует, как у Мо Жаня уже встаёт. Теперь того ничего не сдерживает от шанса залезть руками под чужие одежды, погладить, ущипнуть и пощупать. Ваньнин не против, просто… хотя брак и сделал его более раскрепощённым в постели, но эмоции всё ещё подробно отражаются на лице. Больше всего его смущает то странное, что происходит между ногами. Ему хочется посмотреть. Учитель Чу судорожно выгибается навстречу прикосновениям. Сейчас всё по-другому. За считанные мгновения он будто покидает свое тело и его помещают в новое, непривычное. Чрезвычайно неудобное, потому что оно реагирует на всё. На вообще всё. Но то, что заставляет задохнуться, так это жар в заднице и стекающая по коже бедра жидкость, причём не из члена. Невероятно. Боже. Ваньнин слишком отчетливо ощущает, как внутри упругое кольцо мышц расслабляется само собой, чтобы принять в себя член в любую секунду. Так быстро?! — Мо Жань! — Ваньнин не сдерживает возмущения, когда одежды на нём разрывают. — Ты перегибаешь палку! — Мои извинения, золотце! — говорит Мо Жань без тени вины в голосе. — Я куплю тебе ещё десять таких шмоток. Лучше. Для бесподобной жены только бесподобные вещи. Мужчина стягивает с плеч лежащего под ним Ваньнина ханьфу, а точнее его остатки, оставляя тонкие нижние одежды. Сквозь них просвечивают предыдущие отметины на теле и заострённые от прохладного воздуха соски. Мо Жань наклоняется и всасывает один из них во влажный рот, легко покусывая. Нет! Только не соски. Только не сейчас. Что происходит с Ваньнином, если от таких простых действий он уже не может сдерживать себя и стонет, выгибаясь навстречу. Позор! Почему сейчас его сводит с ума один вид одержимого похотью Мо Жаня? — М, что-то новое, — отрывается от промокшей насквозь ткани Мо Вэйюй, а у Ваньнина нет сил бороться с собой и огрызаться. — Что будет, когда я начну трахать тебя? — этот достопочтенный стягивает с себя ханьфу, мучаясь с поясом и штанами. Стоит учителю Чу попытаться потянуться к ноющему возбуждению, как Мо Жань перехватывает его за запястье и заставляет упереться ему в грудь. — Никакого самопроизвола! — басит Мо Жань и раздвигает колени Ваньнина шире. В такой позе у мужчины мало возможностей противостоять и влиять на процесс, поэтому он крепче хватается за обнажённое плечо. Он может только не мешать и выть, глядя на слишком медленно исчезающие слои одежды. Под ними скрывается подтянутое мускулистое тело, от которого в глазах плывёт. Мо Жань накрывает рукой пах мужа, давит так, что звёзды вот-вот из глаз посыпятся, но вдруг удивлённо вытягивает губы: — Ого! — Что? — выдыхает Ваньнин. — Ничего не изменилось. Ваньнин кривит губы, отворачивается и шепчет: — Ниже. — ОГО! — Придур… Мо Жань! Стой! — Ваньнин впивается в горячие плечи мужа, когда тот нащупывает истекающий смазкой вход и потирает безумно мокрые штаны. От этого внутри, где-то глубоко, выделяется дополнительная жидкость, горячим маслом текущая наружу. — Я думал, что ты просто станешь как женщина, — недоумённо произносит Тасянь-Цзюнь. — Ты расстроен? Нгх!.. Хватит! Только пару мгновений этот достопочтенный размышляет о чём-то, а затем толкается пальцами глубже, прямо сквозь штаны. Ваньнин захлёбывается вдохами. — Ты, похоже, расслабился, — вкрадчиво говорит Мо Жань. Он намеренно давит на вход, проникая только немного, а потом сразу же вынимает, заставляя Ваньнина течь обильнее и сжиматься чаще. Ваньнин скулит. Скулит! Он сам не верит, но эти звуки на самом деле вырываются из него. Он никогда больше не согласится на секс под этими таблетками, потому что те превращают его в несдержанное чудовище. То есть секса не будет ближайший год… — Мо Жань! — Уже? Мы даже не начали. Или это всё из-за того, что я тебя разбаловал? — с этими словами Мо Жань стягивает чужие штаны, и Ваньнин охотно поднимает бёдра. Его словно распирают изнутри совершенно другие ощущения. Он хочет по-другому. Намного больше и глубже. Чу Ваньнин без понятия, виной всему осевшее ещё после недотраха в паланкине неудовлетворение или таблетка, а может, их наложение. Раньше он умел себя контролировать за исключением редких случаев, но сейчас это невыносимо трудно. Это выходит за рамки дозволенного. Он низко стонет, когда пальцы Мо Жаня без дополнительной растяжки преодолевают сопротивление мышц и неожиданно легко для обоих погружаются внутрь. — Как я и говорил, моя жена бесподобна… Голос становится намного басистее, в нём слышится дергающая за нервы жажда. Ваньнина с его скверным характером и чрезмерной вредностью хотят. Он не переживёт эту ночь, а разорвётся от переизбытка ощущений. Одной рукой Мо Жань упирается возле закинутой головы Ваньнина, а другой — начинает толкаться между скользкими ягодицами, набирая силу. Гордая скотина внутри учителя Чу подыхает с жалким писком, потому что он совсем не против, когда ему доставляют такое удовольствие. Поразительно, раньше Ваньнин вскрикивал, только когда что-то упиралось ему в то самое чувствительное местечко. Но проблема в том, что сейчас вообще всё внутри искрится от чувствительности. Пальцы ощущаются не локально, а по всей поверхности внутренностей. В обычной форме Ваньнин также не может полностью принять член Тасянь-Цзюня. Это всегда сопровождается первичным дискомфортом. Сейчас же ему кажется, что при такой ширине и податливости прохода поместится даже два. Как это будет ощущаться, если отзывчивых точек теперь в миллионы раз больше? — Мо Жань! Мо Жань! Мо!.. Мужчина высовывает пальцы почти до конца, хищно облизываясь, оставляя внутри болезненную пустоту. — Бессердечный идиот! — Ваньнин бьёт того в грудь, кусая губы, чтоб не расплакаться. Вместо ответа Мо Жань перехватывает его руки и закидывает над головой. Раздается шлепок, и на ягодице расцветает синяк. Ваньнин боится того, что будет, когда это закончится. У него уже булькает внутри, вот-вот польётся через край, а всё тело в следах. Он себе не простит. Между ягодицами скользит что-то гладкое и тёплое, отчего у Ваньнина поджимаются пальцы, а член начинает сочиться. Течёт изо всех дыр. — Это… — Попробуй быть послушнее — и тогда будешь кончать долго и приятно, — сглатывает Мо Жань. Ваньнин хочет вымыть его рот с мылом, но ещё больше хочет, чтобы слова стали реальностью. Мо Вэйюй — самое отвратительное чудовище или самый замечательный муж, потому что он кладёт тёплую ладонь на втянувшийся в предвкушении живот и начинает его гладить. — Что ты чувствуешь? — спрашивает он и встречается с яростным блеском пьяных радужек. — Расскажи, мне интересно. — Я… — Ваньнин запинается, пожёвывая язык. Он сам толком не понимает. — За каждый новый факт я буду глубже толкаться, как тебе идея? — Мо Жань подаётся бёдрами, и самый кончик головки раздвигает нежные стеночки. — Ещё, ах!.. — Но больше он не получит, пока не выполнит просьбу. Пересохшими губами он пытается говорить внятно: — Стало намного больше места, чёрт! — Один. — И я не понимаю где, но там внутри будто есть особенная точка, откуда появляется… — Мо Жань выжидающе смотрит, сильнее прижимая запястья Ваньнина к постели. Приходится договаривать: — Жидкость. — Два. — Боже! Мо Вэйюю самому не доставляет огромной радости медлить. Его яйца поджимаются при каждом вздохе и стоне Ваньнина, и чем дольше он оттягивает, тем громче стучит в висках кровь. — Зачем тебе так много смазки? — Ты снова перегибаешь! Мо Жань острыми клыками кусает шею, за что получает очередное обзывательство и попытку насадиться. — У меня нет желания играть в твои игры! М! — Ваньнин получает укус грубее, от которого тело пробивает жаром. Из члена брызгает, что совсем не подтверждает сказанное. Ему нравится. — Чтоб твоё… мх… семя смешалось с ней и… — Мо Жань поощряюще толкается, — и заполнило мне живот! Этот достопочтенный стонет, совершая первый полноценный толчок. Это сногсшибательно приятно. Настолько мягко и скользко, будто проход был создан для размеров Тасянь Цзюня. Ещё ни один человек не принимал его так правильно. Мо Вэйюй быстро привыкает к изменениям в теле мужа и не даёт ему пощады. Он начинает трахать его по-настоящему, до восхитительной потери сознания. Ваньнин перестаёт ощущать себя человеком. В глазах стоят слёзы и от удовольствия, и от того, что всего слишком много. Он не в силах проглотить всхлипы в ответ на надломленные вздохи, хрипы и укусы. Ресницы трепещут, скрывая закатывающиеся яблоки глаз. Член этого достопочтенного не просто идеален — он задевает каждую клеточку, пуская по всему организму молнии. С хлюпающими звуками Ваньнина имеют, достигая каких-то новых пределов. Учителю Чу кажется, что сильнее его заполнить не могут, но по итогу он с криком подмахивает бёдрами, когда оказывается задета ещё неизведанная точка. Возможно, это вход в недавно сформировавшуюся утробу. При каждом толчке из гортани выходят мольбы и просьбы, несвойственные Ваньнину. В моменте Мо Жань крутит бёдрами, не толкаясь, а растягивая стеночки ещё шире. Дрожащие колени Ваньнина изо всех сил тянут на себя тело мужа, и тот звереет. Он не щадит, вколачиваясь быстрее и быстрее, загоняя головку так глубоко, что Ваньнин боится, что та вот-вот покажется изо рта. Его лопатки проезжаются по скрипучей кровати при каждом толчке. Он кажется себе не больше, чем телом в руках Мо Жаня, которое не может ничего, кроме как принимать. И в какой же восторг его приводит осознание, что он весь во власти мужа, без возможности возразить, и скоро примет в себя его сперму. Сумасшедший. При мысли о себе, наполненном Мо Жанем под завязку, с женской утробой в животе, погрязшем в разврате, Чу Ваньнин стонет. Несколько часов назад он пришёл бы в ужас от такого себя — растраханного до белых пятен перед глазами, с покрасневшими бёдрами и всего измазанного смазкой. Его собственной. Вытекающей из зада. Ваньнин настолько на взводе, что когда кажется, будто член Мо Жаня погружается так глубоко, что его можно прощупать сквозь живот, он с криком кончает. Если бы не держащие его руки, он бы забился в конвульсиях и рухнул с кровати на пол. — Ваньнин, — утробно хрипит его имя Мо Жань, продолжая трахать кончающего мужчину быстрее и глубже, если есть куда быстрее и глубже. Учитель Чу скулит. — Слишком! Слишком! После того, как он изливается, всё ощущается на грани боли — то, как его имеют через оргазм и после него. Видя выкрученную на максимум чувствительность, Мо Жань не может перестать истязать плачущее тело, для которого даже толчки собственной спермы — болезненные страдания. — Тебе нравится, золотце. Так и есть. Ваньнин никогда не признается вслух, но ему нравится состояние, когда его трясет от каждого прикосновения, а по щекам текут слёзы. — Помедленнее! Медленнее, Мо Жань! От своего имени, слетевшего с нежных цветочных лепестков Ваньниновских губ, Мо Жань с громким стоном кончает. Его член пульсирует внутри, раздражая проход, который сейчас в полной мере поглощает чужое удовольствие. Изменившееся тело всасывает все выделения до последней капли, отправляя Ваньнина в прострацию. Он сейчас либо умрёт, либо взорвется звёздами, либо всё вместе. — Для верности нужно так полежать немного, — говорит Мо Жань, тяжело дыша и укладываясь поверх Ваньнина. — Не двигайся, прекрати! — почти истерически отчитывает его муж. При каждом движении обмякший член внутри потирается об онемевшие стенки, и от этого слезятся глаза. — Ваньнин, — зовёт этот достопочтенный. — М? — единственный ответ, на который хватает сил. — Как назовём деток?