(*^^*)
2 мая 2026 г., 14:00
Закат в Тоскане неспешен, словно его нарочно растянули на несколько часов, чтобы никто не пропустил ни одного оттенка. Солнце опускается за холмы медленно, нехотя, а воздух становится гуще, тяжелеет от запаха можжевельника и далёких плантаций.
Хван Йеджи стоит у каменной балюстрады, сжимая в пальцах тонкий бокал. Спина прямая, плечи расправлены — она умеет держать себя в компании, где каждый жест находится под прицелом чужих взглядов. Белое платье сидит безупречно: лён, струящийся силуэт, открытые ключицы и тонкие бретельки, которые Йеджи поправила уже три раза за вечер, потому что чувствовала себя слишком заметной.
Вокруг неё — вечер, полный людей. Гости дяди Алехандро расположились на широкой террасе его виллы: женщины в шелках и драгоценностях, мужчины в полотняных пиджаках, негромкие разговоры о видах на урожай, о сделках, о детях, которые учатся в Швейцарии и слишком редко звонят. Воздух вибрирует от смеси французского, итальянского, иногда английского, и этот гул действует на Йеджи слишком усыпляюще.
Она приехала всего на три дня. Слишком короткий срок, чтобы привыкнуть к этой размеренной, тягучей роскоши, но достаточный, чтобы устать от неё.
— Tesoro, ты совсем не притронулась к вину.
Дядя Алехандро возникает у плеча — большой, тёплый, пахнущий табаком и одеколоном с нотками бергамота. Он целует её в висок, как делал тогда, когда она была маленькой и приезжала сюда на лето. В то время вилла казалась ей дворцом, а сад — джунглями, полными тайн.
— Пью, дядя, — Йеджи поднимает бокал и делает маленький глоток. Вино терпкое, с лёгкой горчинкой, оставляет на языке долгое, тёплое послевкусие. — Просто наслаждаюсь вечером.
— Наслаждаться вечером нужно в компании, — он подмигивает и кивает куда-то в сторону, где у перил стоит мужчина лет сорока, держащий бокал уверенной рукой. — Пабло спрашивал о тебе. Сказал, что ты очень похожа на мать.
Йеджи улыбается вежливо, слегка натянуто. Она хорошо научилась этой улыбке за годы в семьях, где манеры были дороже искренности.
— Передай Пабло, что я польщена.
— Передашь сама, — Алехандро мягко подталкивает её в спину и уплывает к другим гостям, оставляя Йеджи стоять у балюстрады с ощущением надвигающейся катастрофы.
Пабло — друг семьи. Она знает это с детства. Каждый её приезд он появляется на каком-нибудь обеде или ужине, целует руку, говорит комплименты, от которых хочется поёжиться, как от сквозняка. В этом году он стал партнёром дяди по винодельне, а значит, его присутствие сделалось почти постоянным.
И в этом году он смотрит на неё иначе.
Йеджи чувствует это спиной — его взгляд, тяжёлый, оценивающий, как у человека, который привык выбирать и получать выбранное. Ей двадцать четыре. Она не девочка, которую можно смутить комплиментом или пристальным взглядом. Но есть в этом внимании что-то, отчего хочется поправить бретели в четвёртый раз, и это её злит.
Она поворачивается, чтобы сделать вид, что рассматривает виноградную арку, перекинутую через дальний конец террасы, и в этот момент замечает её.
Женщина стоит в одиночестве, чуть поодаль от основной компании, прислонившись плечом к колонне. На ней льняной костюм цвета тёмной корицы — пиджак, бежевая сорочка, брюки, подчёркивающие ноги. Тёмные волосы аккуратно собраны на затылке; а пара выбившихся прядей слегка смягчают образ. Никаких украшений, кроме тонких серёжек-гвоздиков и часов с простым кожаным ремешком.
Но взгляд… этот острый взор, что останавливает на себе внимание Йеджи, как фотография в музее, которую невозможно пройти мимо.
Она не улыбается, не кивает — просто смотрит на Йеджи — прямо, спокойно, без той привычной мужской оценивающей тяжести, но и без женской участливой мягкости.
Йеджи застывает на секунду, прижимая бокал к груди, как щит. И почему-то именно в этот момент перестаёт хотеть поправлять платье.
Пабло оказывается рядом раньше, чем она успевает сделать вдох.
— Йеджи, Mia Bella, позволь тебя кое с кем познакомить, — его голос звучит чуть ниже, чем нужно, с той интимностью, которую он позволяет себе без спроса. Он не касается её, но стоит слишком близко, и Йеджи чувствует запах его парфюма — тяжёлый, древесный, почти удушающий в летнем воздухе.
Она делает шаг в сторону, создавая между ними спасительные сантиметры, и Пабло, не замечая или не желая замечать, продолжает:
— Это Шин Рюджин. Моя правая рука. Если честно, не представляю, что бы я делал без неё последние пять лет.
Женщина отлипает от колонны и делает два шага навстречу. Теперь Йеджи видит, что она ниже — всего на пару сантиметров, но этого хватает, чтобы странной силой её очаровать
— Хван Йеджи, — Пабло произносит её имя с той же интонацией, с какой представляют редкое вино из личной коллекции. — Племянница Алехандро, та самая, которая решила нас бросить через три дня. Из Сеула, дорогая моя, прилетела!
Рюджин протягивает руку. Ладонь у неё тёплая, сухая, пальцы длинные, и когда они обхватывают кисть Йеджи, кажется, что это длится ровно на секунду дольше необходимого. Случайно. Или нет?
— Приятно познакомиться, — голос Рюджин низкий, спокойный, без привычных для этих вечеров кокетливых ноток. Она говорит, как дышит — ровно. — Алехандро много о вас рассказывал.
— Надеюсь, не всё, — отвечает Йеджи, и в её голосе вдруг проскальзывает та лёгкость, которой она не чувствовала весь вечер.
Шин чуть склоняет голову набок, рассматривая её так, будто перед ней не просто очередная гостья, а загадка, которую стоит разгадать. На её губах нет улыбки, но в уголках глаз появляется едва заметная тень тепла.
— Только хорошее, — говорит она. — Но я и сама вижу, что он не преувеличивал.
Пабло перебивает, положив ладонь на плечо Йеджи — жест собственнический, неуместный, от которого хочется стряхнуть руку, как назойливое насекомое.
— Рюджин с нами сегодня только на сегодня, у неё дела в городе. Так что успеем познакомиться поближе, правда, дорогая? — он смотрит на Йеджи.
Йеджи молчит. Смотрит на Рюджин. Та встречает её взгляд, и в этом безмолвном диалоге рождается что-то, чему Йеджи пока не может подобрать название.
— Уверена, мы ещё поговорим, — отвечает Рюджин за неё, и в её голосе проскальзывает что-то похожее на обещание.
Пабло уводит её представлять кому-то ещё, и Йеджи остаётся у балюстрады с бокалом в онемевших пальцах. Она подносит вино к губам, но не пьёт — смотрит, как Шин идёт через террасу, принимает чью-то руку для пожатия, кивает, улыбается той сдержанно-вежливой улыбкой, которая не трогает глаз.
Ветер доносит обрывки разговора — кто-то спрашивает Рюджин о поставках в Милан, кто-то зовёт её за свой столик, но она мягко отказывается, кивая в сторону выхода.
Йеджи не замечает, как сжимает бокал сильнее, чем нужно.
Через несколько минут терраса начинает пустеть — гости перемещаются в столовую, где длинный стол уже накрыт белой скатертью и уставлен канделябрами с живыми цветами. Пабло снова оказывается рядом, предлагает руку, но Йеджи делает вид, что не замечает, поправляя браслет на запястье.
Она идёт к столу одна. Садится туда, где нет места рядом с Пабло. Дядя Алехандро бросает на неё короткий взгляд, но ничего не говорит — только улыбается в усы и разливает вино из бутылки с винтажной этикеткой.
За ужином Йеджи почти не ест. Она слушает вполуха, как Пабло рассказывает о новом оборудовании для винодельни, как сосед справа хвалит вино 1979 года, как женщины обсуждают, у кого в этом году лучше удались олеандры. Она кивает, улыбается, подносит вилку ко рту, но не чувствует вкуса.
Потому что Шин Рюджин сидит напротив — свободное место за столом оказалось прямо перед ней, и теперь Йеджи смотрит в тёмные глаза каждые несколько секунд, не в силах остановиться.
Рюджин тоже почти не ест. Она держит бокал в левой руке, правой иногда поправляет край сорочки под пиджаком, и каждый раз, когда их взгляды пересекаются, не отводит глаз первой.
В какой-то момент, когда Пабло увлекается рассказом о таможенных сложностях, Рюджин поднимает бокал и делает едва заметный жест — словно говорит «за тебя». Йеджи не уверена, что не придумывает это.
Она поднимает свой бокал в ответ.
Вино обжигает горло, но не так, как взгляд напротив.
Когда ужин подходит к концу и гости начинают перемещаться обратно на террасу — к десерту и ликёрам, Пабло ловит Йеджи за локоть. Нельзя сказать, чтобы грубо, но достаточно крепко, чтобы она не могла выдернуть руку, не привлекая внимания.
— Йеджи, Mia Bella, — его голос тише, чем за столом, почти шёпот, и от этого интимнее. — Пройдёмся на минуту? Я хотел кое-что сказать.
Йеджи смотрит на его пальцы, сжимающие её локоть, и на секунду ей становится душно. Она поднимает глаза — и встречает взгляд Рюджин, которая теперь стоит у выхода на террасу, прижавшись плечом к дверному косяку.
— Конечно, — говорит Йеджи и позволяет увести себя в сторону, подальше от света канделябров, под тень старого платана, где воздух пахнет влажной корой.
Пабло останавливается, отпускает её локоть, но не отходит. Стоит слишком близко.
Слишком.
— Ты сегодня прекрасна, — говорит он, и в его голосе нет той театральности, с какой обычно говорят комплименты на таких вечерах. Он произносит это как констатацию факта.
— Спасибо, — Йеджи делает шаг назад, упираясь лопатками в шершавый ствол платана.
— Я наблюдал за тобой весь вечер, — продолжает Пабло. — Ты кажешься зажатой. Всё какая-то слишком вежливая, правильная. Как на приёме у английской королевы.
Йеджи молчит. Потому что не знает, что ответить. Потому что он прав — она действительно зажата. Но это не его дело, и не ему её учить, как правильно.
Пабло делает ещё шаг. Теперь между ними меньше вытянутой руки.
— И это платье, — его взгляд опускается ниже, туда, где белый лён открывает ключицы и чуть больше. — Mia Cara, в этом платье ты выглядишь так, будто подписала себе смертный приговор.
Йеджи замирает. Ей становится холодно, хотя вечер тёплый и ветер не поднимался.
— Я бы на твоём месте поосторожнее с таким декольте, — продолжает Пабло, и в его голосе проскальзывает что-то, похожее на снисходительность. — Мужчины могут неправильно понять.
Он улыбается. Широко, открыто, так, будто сделал ей комплимент.
Йеджи чувствует, как к горлу подступает тошнота. Ей двадцать четыре, она не девочка, но в этот момент она чувствует себя маленькой, грязной и беспомощной.
— Спасибо за совет, — говорит она, и голос не дрожит — только чудом. — Я учту.
Пабло кивает, удовлетворённый, и собирается что-то добавить, но с террасы доносится голос Алехандро, зовущий гостей к десерту. Пабло разворачивается и идёт обратно, не оборачиваясь, оставляя Йеджи одну под платаном с ощущением липкого, отвратительного стыда, за который вину она не несёт, но почему-то страдает именно она.
Она стоит, прижавшись спиной к дереву, и сжимает пальцы в кулаки, чтобы не расплакаться. Потому что если она заплачет сейчас, то не сможет остановиться, а плакать на вилле дяди Алехандро, где все улыбаются, — верх невоспитанности.
Она не слышит шагов. Но чувствует — кто-то подошёл, потому что запах меняется. Вместо тяжёлого древесного парфюма Пабло — лёгкий, почти невесомый аромат цитрусов и чистого льна.
Йеджи поднимает голову.
Шин Рюджин стоит в метре от неё, и на её плечах уже нет пиджака — только бежевая сорочка с расстёгнутой верхней пуговицей. Пиджак в её руках.
— Вам холодно? — спрашивает Рюджин. Голос низкий, спокойный, без тени насмешки.
Йеджи молчит. Потому что если она откроет рот, то заплачет.
Шин не ждёт ответа. Она подходит ближе и накидывает пиджак на плечи девушки — лёгкий, ещё тёплый от чужого тела, пахнущий цитрусами и почему-то безопасностью. Длинные пальцы поправляют воротник, и это движение такое естественное, такое правильное, что у Йеджи перехватывает дыхание.
— У вас дрожат губы, — говорит Рюджин, и теперь она стоит совсем близко — так, что Хван видит каждую родинку на её лице, каждую ресничку. — Пойдёмте в дом. Дядя Алехандро заждался.
Она протягивает руку. Не как Пабло — хватающую, собственническую, а открытую ладонью вверх, как приглашение.
Йеджи смотрит на эту ладонь секунду, две, три. Потом вкладывает свою.
Пальцы Рюджин смыкаются мягко, но уверенно.
— Госпожа Шин, — тихо говорит Йеджи, когда они идут через сад к освещённой террасе.
— Просто Рюджин, — отвечает та, не оборачиваясь.
Они входят в свет, и Йеджи прищуривается — свечи кажутся слишком яркими после темноты под платаном. Она чувствует на себе взгляд Пабло, но теперь он не имеет значения.
Потому что Рюджин всё ещё держит её за руку. И не отпускает.
За столовой — терраса, но уже не та, где подавали аперитив. Другая, выходящая на восток, где лимонные деревья растут в огромных терракотовых кадках, а воздух пахнет сразу и сладко, и горько, и так густо. Белые каменные плиты под ногами хранят тепло, и это тепло просачивается сквозь подошвы туфелек, напоминая, что лето в Тоскане не кончается даже с закатом.
Десерт Йеджи почти не трогает. Она сидит на краю плетёного кресла, слишком далеко откинувшись на спинку, чтобы казаться расслабленной, но пальцы, сжимающие бокал с ледяным лимончелло, выдают напряжение. Она не помнит, кто ей его налил — кажется, сам дядя Алехандро, но она не уверена. Пиджак Рюджин всё ещё на её плечах — льняная ткань тяжелее, чем кажется, и теплее, чем следовало бы, пахнет так, что хочется уткнуться носом в воротник и вдохнуть поглубже, но Йеджи не позволяет себе. Не здесь. Не при всех.
Рюджин сидит в двух креслах от неё. Пиджак отдан, сорочка при свете свечей кажется почти золотой — бежевая ткань переливается мягким тёплым светом, и она пьёт тёмный ром из низкого стакана со льдом.
Шин не смотрит на неё. Она разговаривает с женщиной слева — пожилой синьорой в жемчуге, которая что-то увлечённо рассказывает о поставках оливкового масла в Германию. Рюджин кивает, задаёт уточняющие вопросы, и её голос звучит ровно и спокойно. Но иногда, когда Йеджи на неё смотрит — а она смотрит часто, почти не отрываясь, — Рюджин вдруг замолкает на полуслове.
Всего на секунду.
Глаза встречаются. В темноте они кажутся чёрными, но при свете свечей Йеджи различает глубокий, тёплый оттенок — не карий, нет, что-то другое, почти ореховый. Рюджин моргает первой, отводит взгляд и продолжает говорить, будто ничего не случилось.
Пабло сидит во главе стола, с бокалом бароло, что в его руке почти пуст, и это уже третий за час. Он рассказывает историю о том, как десять лет назад они с Алехандро чуть не сгорели на винодельне. Гости смеются — вежливо, громче, чем нужно, потому что Пабло хозяин положения и сегодня он главный поставщик не только вина, но и настроения. Йеджи тоже улыбается — краями губ, не глазами, и чувствует, как мышцы лица устали от этого.
Когда шум за столом становится особенно громким — Пабло только что выдал особенно смешную, по его мнению, деталь про разбитую бутыль и перепуганного помощника, — Рюджин поднимается. Бесшумно. Отодвигает кресло на несколько сантиметров, не задевая ножками каменный пол, и выпрямляется во весь рост. Никто не замечает, кроме Йеджи. Потому что Хван смотрела на неё и в этот момент тоже.
— Господин Алехандро, — голос Рюджин негромкий, но его слышат все, потому что она говорит с той спокойной уверенностью, которая не требует повышения тона. — Мы с Госпожой Хван отойдём ненадолго. Мне нужен её совет по поводу винтажа для корейского рынка. Она разбирается во вкусах лучше меня.
Алехандро кивает, поднимая бокал с густым красным вином, и на его лице — широкая, довольная улыбка человека, который рад, что его гости нашли общий язык.
— Конечно, конечно. Йеджи, дорогая, помоги Рюджин. Она у нас перфекционистка, без тебя замучает всех нас!
Кто-то смеётся — кажется, та самая синьора в жемчуге. Пабло смотрит на Рюджин — коротко, оценивающе, чуть прищурившись, как разглядывают этикетку на бутылке, которую ещё не решили, открыть или вернуть обратно в погреб. Но он ничего не говорит. Только откидывается на спинку стула и допивает вино одним глотком, тяжело сглатывая.
Рюджин протягивает руку. Ту же открытую ладонь, и Йеджи смотрит на эту неё и чувствует, как внутри, прямо под рёбрами, разливается что-то тёплое. Она смотрит на ладонь Шин — аккуратную, с длинными пальцами, без колец, без маникюра — она едва ли способна оторвать взгляд.
Йеджи вкладывает свою — пальцы у неё холодные и чуть влажные от бокала, кожа Рюджин сухая и горячая, и это прикосновение обжигает, плавит.
Они идут через террасу, мимо гостей, которые уже не обращают на них внимания, поглощённые десертом и сплетнями. Кто-то обсуждает прошлогодний сбор винограда, кто-то — нового министра туризма, а женщина в жемчуге уже переключилась на рассказ о своей невестке, которая никак не может родить второго ребёнка. Йеджи чувствует на себе взгляд Пабло — тяжёлый, недовольный, она почти слышит, как он скрипит зубами, но не оборачивается.
В доме тихо. Прислуга закончила убирать со столов — в столовой уже погасили часть свечей, оставив только те, что догорают в высоких канделябрах. Где-то в глубине играет радио, итальянская песня, которую Йеджи почти помнит, но подпеть не в силах — что-то про любовь и море, очень старое, наверное, из семидесятых.
Их шаги гулко отдаются на мраморных плитах холла, и Хван вдруг замечает, что идёт босиком по холодному камню — она сняла туфли ещё на террасе, когда садилась в кресло, и теперь босые ступпи оставляют следы на тёмном полированном мраморе.
Рюджин сворачивает в коридор, потом в другой. Они проходят мимо библиотеки с высокими стеллажами, мимо маленькой гостиной с камином, где на каминной полке стоят старые фотографии в серебряных рамках, мимо двери, за которой, кажется, кухня — пахнет лимоном и выпечкой. Шин идёт быстро, но не слишком, она не тянет Йеджи за собой — просто держит за руку, мягко окольцовывая чужую ладонь.
Наконец она останавливается перед неприметной дверью, скрытой тяжёлой портьерой из зелёного бархата, отодвигает ткань в сторону и толкает дверь.
— Сюда, — говорит она тихо.
Они выходят на маленький балкон. Не с террасы, где были гости, и не с той стороны, где растут лимонные деревья — с другой, северной, где никто не ходит, потому что отсюда не видно ни сада, ни гостей, ни даже дороги. Только тёмные холмы вдалеке, которые сливаются с небом в одну чернильную массу, и россыпь звёзд, что не могут не привлечь взор.
Тишина. Настоящая, полная, без единого звука — даже цикады здесь, на северной стороне, стрекочут тише, приглушённо, будто из другого мира.
Рюджин отпускает её руку и опирается плечом о каменные перила. Смотрит на Йеджи. Ждёт.
— Здесь нет вина, — говорит Йеджи. Голос звучит тихо, даже для неё самой, и этот звук теряется в большом пространстве балкона.
— Нет, — соглашается Рюджин. Она не улыбается, но в уголках её глаз появляются едва заметные морщинки — смешливые, тёплые.
— И корейского рынка тоже нет.
— Нет.
Йеджи сглатывает. В горле пересохло, хотя минуту назад она пила лимончелло, и сладкая горечь всё ещё ощущается на языке. Она облизывает губы — нервно, быстро — и чувствует, как ветер, слабый, почти неощутимый, касается влажной кожи и тут же высушивает её.
— Зачем мы пришли? — спрашивает она, и в её голосе нет кокетства — только растерянность, смешанная с надеждой.
Рюджин молчит несколько секунд. Разглядывает её так, будто видит впервые — и будто хочет запомнить каждую деталь. Как бретель платья сползла с левого плеча. Как несколько прядей выбились из причёски и теперь вьются у висков, влажные от летней духоты. Как Йеджи кусает нижнюю губу и заламывает себе пальцы, потому что не знает, куда деть руки.
— Ты хотела уйти, — наконец произносит Рюджин. — Я просто показала выход.
— Откуда знаешь? — спрашивает она.
Голос звучит хрипло, и Йеджи не узнаёт его — будто говорит кто-то другой, кто-то более смелый.
Рюджин кивает на её руки — Хван всё ещё сжимает невидимый бокал, хотя оставила его на столе.
— Твои пальцы. Дрожали, когда ты поправляла бретели. И ты не пила вино — только пригубляла.
Она произносит это так же спокойно, как зачитывает список дел на день. Без жалости, без сочувствия — просто констатирует факты. И от этой простоты Йеджи становится одновременно легче и тяжелее. Легче — потому что это заметили. Тяжелее — потому что это заметили.
— А ещё, — продолжает Шин, и её голос становится чуть тише, почти шёпотом, — Пабло отвёл тебя в сторону. И после этого ты стала белой, как скатерть на столе. Я видела, как ты вышла из-под платана.
— Ты видела? — переспрашивает Йеджи, хотя ответ уже знает.
— Я видела всё, — говорит Рюджин, и в её голосе нет гордости или сожаления — только ровная, спокойная уверенность. — Я смотрела лишь на тебя весь вечер.
Йеджи прижимается спиной к прохладной стене дома — камень шершавый, впивается в лопатки даже сквозь тонкую ткань платья. Ноги перестают её держать — не от слабости, а от облегчения, такого внезапного и острого, что колени подгибаются. Пиджак на плечах шевелится от ветра — она не заметила, когда он поднялся.
— Он сказал… — Йеджи останавливается. Горло сжимается, слова не идут, упираются в комок, который встал поперёк гортани. Она закрывает глаза на секунду, делает вдох — медленный, глубокий, как учила когда-то мама. Потом открывает и продолжает: — Он сказал, что в этом платье я выгляжу так, будто подписала себе смертный приговор. Что мужчины могут неправильно понять.
Рюджин не двигается с места. Не подходит, не обнимает, не говорит «всё будет хорошо» — эти слова ничего не значат, когда их говорят слишком рано. Она стоит у перил, руки скрещены на груди, голова чуть наклонена, и молчит ровно столько, сколько нужно Йеджи, чтобы выдохнуть. Она даёт пространство. Не заполняет тишину пустыми фразами. Дарит спокойствие.
— Ты знаешь, что это неправда, — наконец говорит Рюджин. Не вопрос. Утверждение. Твёрдое, как каменная кладка этого балкона.
— Знаю.
— Этого достаточно.
— Почему ты вмешалась? — спрашивает Йеджи. Голос окреп, снова стал её собственным. — Ты его партнёр. Ты работаешь с ним.
Рюджин хмыкает — коротко, без насмешки. Это звук человека, который слышал этот вопрос много раз и давно перестал искать на него вежливый ответ.
— Рабочий партнёр, — говорит она. — Это не значит, что я должна молчать, когда он ведёт себя как… — она подбирает слово, но Йеджи видит, что их много. Как минимум десяток. — Как человек, который забыл, что такое «нет».
Йеджи сжимает края пиджака на груди. Ткань под пальцами мягкая, почти невесомая — лён, дорогой, выдержанный, с лёгкой потёртостью на воротнике, которая говорит о том, что пиджак носят часто и любят.
— Он не трогал меня, — говорит Йеджи, и сама не понимает, зачем оправдывает Пабло. Наверное, потому что привыкла. Потому что все эти годы ей внушали, что если не тронул — значит, ничего страшного не случилось.
— Тебе хватило его слов, — отвечает Рюджин.
Шин произносит это так, будто говорит о чём-то очевидном — о погоде, о времени, о том, что вода мокрая, а огонь горячий. Но для Йеджи это не очевидно. Никогда не было. Потому что никто — вообще никто — за все эти годы не сказал ей: «Его слов достаточно, чтобы это считалось неправильным». Ей говорили: «Он просто неудачно пошутил», «Он же хотел сделать комплимент», «Не будь такой чувствительной». А Рюджин говорит: «Тебе хватило его слов».
Йеджи смотрит на неё, и впервые за этот вечер, за этот день, за этот месяц, ей хочется остаться.
— Ты на кого-то похожа, — медленно говорит Хван.
Рюджин приподнимает бровь — любопытно, с лёгкой усмешкой.
— На себя?
— Нет. На человека, которого я хотела бы знать лучше.
Слова вырываются прежде, чем Йеджи успевает их остановить. Она почти жалеет о них, потому что это слишком откровенно, слишком честно, слишком для первого вечера, когда они обменялись едва ли десятком фраз, слишком для той, которая ещё час назад поправляла бретели и улыбалась, не поднимая глаз.
Но Рюджин не смеётся. Не улыбается даже. Ничего из того, что Йеджи ожидала бы услышать от незнакомого человека.
Она просто смотрит. Не отводит взгляд. И в этом взгляде — не темнота, как показалось сначала, а глубокая, тёплая бездна, и Йеджи вдруг понимает, что хочет упасть в неё. Потому что там, на дне, наверное, безопасно. Абсолютно точно безопасно.
— Тогда, — Рюджин делает шаг вперёд, всего один, но теперь между ними меньше метра, и Йеджи слышит её дыхание — ровное, чуть учащённое, — давай исправим это.
Рюджин протягивает руку. В третий раз за вечер. Но теперь не для того, чтобы увести — чтобы остаться.
Йеджи смотрит на ладонь. Потом на лицо. Потом снова на ладонь.
— Госпожа Шин, — начинает Йеджи, чувствуя, как гулко бьётся сердце — так, что пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в языке.
Рюджин качает головой. Медленно. Спокойно.
— Просто Рюджин.
— Рюджин, — повторяет Йеджи, и это имя на её губах звучит иначе — мягче, теплее, как глоток того самого вина, которое она не пила весь вечер. — Что мы здесь делаем?
Рюджин опускает руку. Не навязывается. Просто ждёт. Позволяет Йеджи решать самой.
— Ты не обязана ничего делать, — говорит она, и в её голосе нет давления — только честность. — Можешь вернуться к гостям, сказать, что я плохой советчик по вину. Алехандро поверит.
— А ты? — спрашивает Йеджи, и её голос звучит тише, чем она хотела бы.
— А я останусь здесь. Ненадолго.
Йеджи разглядывает её лицо при свете далёких фонарей — с этого балкона не видно террасы, но свет всё равно поднимается откуда-то снизу, жёлтый и тёплый.
— Почему? — спрашивает Йеджи.
Рюджин пожимает плечом. Жест лёгкий, почти небрежный, но в глазах — серьёзность, которую нельзя подделать.
— Потому что здесь спокойно, — она замолкает на секунду, и Йеджи видит, как на её лице мелькает что-то, похожее на неуверенность — впервые за весь вечер. Шин Рюджин, которая держится так, будто мир у её ног, вдруг опускает глаза и говорит тише: — Потому что ты красивая. И я не хочу, чтобы мой вечер закончился, не сказав тебе этого.
Йеджи не дышит. Буквально — воздух застревает в горле, потому что это так не похоже на все те комплименты, которые она слышала сегодня, вчера, всегда. В этом нет требования, нет оценки. В этом нет Пабло с его тяжёлым взглядом и липкими фразами. Нет парня с прошлого года, который сказал «у тебя красивые ноги» и ждал, что она обрадуется. Нет никого из тех, кто путал внимание с обладанием.
В этом есть только Рюджин. И её честность, которая обжигает, как лёд, и согревает, как глинтвейн.
— Ты всегда такая прямолинейная? — спрашивает Йеджи, и голос звучит хрипло, даже для неё самой, потому что сердце колотится где-то в горле, и каждое слово даётся с трудом.
— Только когда что-то действительно важно, — отвечает Рюджин.
Стрекочут цикады.
Йеджи понимает, что хочет остаться здесь не просто на несколько минут — на дольше, намного дольше, чем позволяет вежливость и хорошие манеры. Она хочет остаться здесь на всю ночь. Может быть, на всю жизнь.
Она делает шаг вперёд. Не к выходу — к Рюджин.
Теперь между ними меньше вытянутой руки. Йеджи чувствует запах цитрусов — не парфюм, а что-то другое, может быть, мыло, может быть, сама кожа. Пиджак на плечах соскальзывает — льняная ткань скользит по коже, и Йеджи не поправляет. Пусть спадает.
— Рюджин.
— Да?
— Я не знаю, что делаю, — говорит Йеджи, и это правда. Она не знает. Она никогда не делала этого — не подходила первой, не говорила первой, не выбирала первой. Всегда выбирали её. Или не выбирали.
— Я тоже, — отвечает Рюджин, и это не ложь. Йеджи видит это по её глазам — в них нет уверенности владельца жизни, есть страх — маленький, спрятанный глубоко, но Хван его замечает, потому что сама носит такой же.
И почему-то именно этот страх делает её смелее.
— Можно я? — спрашивает Йеджи, и сама не знает, о чём просит. Остаться? Подойти ближе? Взять за руку? Поцеловать?
Шин кивает. Медленно, осторожно, будто боится спугнуть, будто Хван — бабочка, которая улетит, если сделать резкое движение.
Йеджи протягивает руку. Не всю ладонь — только кончики пальцев. Они касаются скулы Рюджин — кожа тёплая, гладкая, чуть влажная от вечерней прохлады, и под пальцами она чувствует пульс. Быстрый. Слишком быстрый для человека, который выглядит таким спокойным.
— Ты дрожишь, — шепчет Йеджи, и её палец скользит по скуле вниз, к уголку губ.
— Нет, — шепчет в ответ Рюджин.
Йеджи улыбается — впервые за вечер по-настоящему. Улыбается так, что чувствует, как скулы сводит от этого движения. Улыбается, и в груди становится тепло.
— Ты плохо врёшь, Госпожа Шин, — говорит она.
— Просто Рюджин, — снова повторяет та.
Йеджи убирает руку с её скулы. Делает шаг назад. Рюджин не двигается, но Хван видит, как напряглись её плечи, как пальцы сжались в кулаки — она ждёт отказа. Ждёт, что Йеджи скажет «прости, я погорячилась», улыбнётся своей вежливой улыбкой и упорхнёт обратно на террасу, к дяде, к Пабло, к лимончелло и ничего не значащим разговорам.
Йеджи не отказывает.
Она снимает с себя пиджак — медленно, аккуратно, не торопясь. Проводит пальцами по льняной ткани, чувствуя фактуру, тепло, оставшееся от чужого тела. Потом протягивает его Рюджин. Их пальцы соприкасаются, когда ткань переходит из рук в руки — холодные пальцы Йеджи и горячие пальцы Рюджин, и в этом касании больше интимности, чем в иных поцелуях.
— Спасибо, — говорит она. Голос не дрожит. — За пиджак. За то, что вытащила меня. За…
Рюджин ждёт. Не торопит.
— За всё, — наконец говорит Йеджи. — За всё. — повторяет увереннее, твёрже.
Шин делает вдох — глубокий, шумный, будто ей не хватало воздуха весь вечер.
— Йеджи, — произносит она. Первый раз.
И этого достаточно, чтобы всё внутри перевернулось.
Хван делает шаг вперёд. Сама. Кладёт ладонь на грудь Рюджин — туда, где под бежевой сорочкой бьётся сердце. Оно колотится бешено, и девушка чувствует каждый удар, потому что её собственная ладонь стала такой же чувствительной, как обнажённая кожа.
— Рюджин, — шепчет Йеджи, и её дыхание оседает на чужой коже.
— Да.
— Я хочу, чтобы ты меня поцеловала.
Шин замирает. Каменеет, как статуя в саду, которую Хван обходила сегодня утром, разглядывая мхи на мраморных плечах. Даже дышит перестаёт — на секунду, на две.
— Йеджи, — её голос низкий, почти беззвучный, и в нём нет ничего, кроме чистого, обнажённого вопроса. — Ты уверена?
Хван не отвечает словами.
Она поднимает руку — медленно, позволяя Рюджин остановить её, если та захочет. Кладёт ладонь на затылок Рюджин — волосы собраны в тугой пучок, но отдельные пряди выбились, мягкие, почти шёлковые, чувствуя, как женщина вздрагивает от прикосновения.
И тянет её вниз.
Рюджин не сопротивляется.
Она поддаётся — медленно, осторожно, будто боится раздавить что-то хрупкое. Будто Йеджи сделана из стекла. Их губы встречаются в темноте вечера, под сверкающими звёздами.
Хван приоткрывает рот на секунду раньше, чем следовало бы, пока Рюджин выдыхает в этот поцелуй так, будто ждала его всю жизнь.
Шин целует медленно. Слишком медленно для того, кто всего час назад смотрел на неё через весь стол так, что у Йеджи пересыхало в горле.
Мягко. Губы у неё тёплые, сухие, и она не настаивает, не углубляет поцелуй, пока Хван не приоткрывает рот первой. Она ждёт разрешения — явного, ощутимого, того, которое невозможно не заметить. Девушка даёт его. Не словами — тихим, сорвавшимся вздохом, который вырывается из горла, когда язык Рюджин проводит по её нижней губе, пробуя на вкус, спрашивая:
— Можно?
Йеджи не помнит, чтобы кто-то когда-то спрашивал её «можно». Обычно просто брали. Или не брали. Но почти никогда не спрашивали.
Она отвечает коротким «да», но звука почти нет — есть только движение губ, есть только то, как она подаётся вперёд, прижимаясь всем телом к Рюджин, ловя её дыхание, её тепло, её руки, которые наконец-то ложатся на талию — аккуратные, уверенные, но не сжимающие, не удерживающие силой.
Пальцы Шин проходятся по бокам Йеджи — через тонкую ткань платья она чувствует каждую подушечку, каждый миллиметр касания. Там, где пальцы останавливаются, кожа начинает гореть, и Хван понимает, что что уже завтра будет скучать по этим прикосновениям.
Рюджин целует её в уголок губ — маленький, почти невесомый поцелуй, от которого Йеджи смеётся. Тихо. Почему-то именно сейчас, когда всё внутри кипит, когда сердце колотится так, что начинает болеть грудная клетка, ей хочется смеяться. Не от нервов — от удивления. Оттого, что она не знала, что можно так. Целоваться так. Смотреть так.
— Ты смеёшься, — шёпотом подмечает Рюджин, и её губы всё ещё рядом, касаются щеки Йеджи, её скулы, уголка глаза, где, кажется, выступила слеза — девушка не уверена.
— Я не знала, что можно так, — отвечает она честно, — что можно смотреть так.
— Как?
— Как на Tesoro.
Рюджин останавливается. Отстраняется ровно настолько, чтобы видеть лицо Йеджи. И смотрит. Долго. Сосредоточенно. Так, будто запоминает каждую деталь: как ресницы слиплись от влаги, как губы припухли от поцелуев, как на щеке алеет румянец.
— Ты Tesoro, — говорит Рюджин. — Самое уливительное на свете.
Йеджи прижимается лбом к её плечу — дыхание перехватило, а сердце ускоряет бег.
— Рюджин.
— Мм?
— Я не хочу возвращаться.
Шин молчит несколько секунд. Потом её рука скользит выше, с талии на спину, и она прижимает Йеджи к себе чуть крепче.
— Тогда не возвращайся.
— А гости?
— Пусть ждут.
Хван снова смеётся — тихо, в плечо Рюджин, а она гладит её по спине — медленно, успокаивающе.
— Ты невозможна, Хван Йеджи, — говорит Рюджин, и в её голосе нет ни капли раздражения — только восхищение.
— Ты ещё не знаешь, насколько, — отвечает Йеджи и поднимает голову.
Они смотрят друг на друга. В темноте глаза старшей кажутся почти чёрными, но Йеджи уже знает — это не так. Они тёплые, глубокие, и в них, если присмотреться, можно увидеть звёзды. Не отражённые — свои.
Хван снова тянется к её губам.
В этот раз поцелуй глубже. Увереннее. Рюджин больше не ждёт — она ведёт, и Йеджи следует за ней, позволяя.
Она здесь, сейчас, на этом балконе, под этими звёздами, с женщиной, которую знает всего несколько часов, но которая почему-то кажется родной.
Рюджин целует её так, будто они делали это тысячи раз. Будто знает, как Йеджи любит — когда чуть прикусывают нижнюю губу, когда язык касается ряда зубов, когда дышат одним воздухом, не прерывая поцелуя. Йеджи не понимает, откуда Рюджин это знает. Может, просто повезло. Может, она такая со всеми.
Хван надеется, что нет.
Она запускает пальцы в волосы женщины, находит шпильки, выдёргивает одну, вторую, третью, не глядя, не думая, просто потому, что хочет — хочет видеть её распущенной, хочет чувствовать, как эти волосы скользят между пальцами.
Они падают на плечи сразу — тёмная волна. Рюджин вздыхает — то ли от облегчения, то ли от того, что Йеджи задела что-то чувствительное. Она перехватывает руки Йеджи, сжимает их в своих, смотрит на её пальцы — короткие ногти, простое серебряное кольцо на среднем пальце, ничего лишнего.
— Ты красивая, — говорит Рюджин, и в её голосе нет комплимента — есть констатация. Как «небо голубое» или «трава зелёная». Просто факт. — Я хочу запомнить тебя такой.
— Какой?
— С распущенными волосами. Без туфель. С моим пиджаком на плечах, которого нет, потому что ты его вернула, но я всё равно его вижу. — под конец Рюджин коротко усмехается.
Хван коротко хмыкает, облизывая губы.
— Мы можем остаться здесь ещё немного? — спрашивает Йеджи.
— Мы можем остаться здесь на всю ночь, — отвечает Рюджин.
— А что потом?
Рюджин молчит. Смотрит на неё.
— Потом будет то, что ты захочешь, — наконец говорит Рюджин. — Я не знаю, что будет. Я не могу обещать. Но я буду честной.
Хван кивает. Почему-то этого достаточно. Не обещаний, не планов на будущее, не слов «я никогда тебя не брошу» — ничего из того, что обычно говорят в таких моментах.
Ветер поднимается сильнее — касается голых плеч Йеджи, её шеи, лица. Она вздрагивает, и Рюджин замечает это.
— Тебе холодно, — говорит она.
— Немного.
Рюджин снова накидывает на неё пиджак — быстро, привычным движением, будто делала это сотни раз.
— Так лучше? — спрашивает Рюджин.
Йеджи кивает. Потом качает головой. Потом снова кивает, не зная, чего хочет, вызывая совсем тихий смешок.
— Я запуталась, — признаётся она.
— В чём?
— В себе. В тебе. В том, что мы делаем. В том, что я чувствую.
Рюджин улыбается — первый раз за вечер так, что улыбка трогает глаза. Не широко, не ярко, а чуть заметно, уголками губ, но Йеджи видит. И сердце пропускает удар.
— Хорошо, — говорит Рюджин.
— Что «хорошо»?
— Что ты запуталась. Это нормально. Я тоже.
— Ты не выглядишь запутанной, — возражает Йеджи, звуча по-детски обиженно.
— Я хорошо выгляжу, — поправляет, и Хван снова смеётся.
Она не помнит, когда в последний раз так много смеялась за один вечер. В Сеуле всё серьёзно, всё правильно, всё по расписанию. Работа, дом, редкие свидания, которые заканчиваются ничем. А здесь — лимонный сад, звёзды, женщина с тёмными глазами, которая может сказать что угодно, и Йеджи поверит.
— Рюджин, — говорит она.
— Мм?
— Я хочу остаться здесь. Не на балконе. В Италии. С тобой. Хотя бы сегодня.
Рюджин смотрит на неё. Долго. Потом протягивает руку — в четвёртый раз.
— Тогда пойдём.
Йеджи берёт её за руку. Пальцы переплетаются — холодные и горячие.
Рюджин ведёт её обратно через дом — мимо библиотеки с высокими стеллажами, мимо маленькой гостиной с камином, мимо портретов предков, которые теперь смотрят на них с лёгкой улыбкой. Или Хван кажется.
Они не возвращаются на террасу. Не прощаются с гостями. Не объясняются с Алехандро. Рюджин ведёт её другой дорогой — через боковой коридор, мимо кухни, где уже никого нет, кроме одинокой кошки, которая спит на подоконнике и даже не открывает глаза, когда они проходят мимо.
Потом лестница. Потом длинный коридор с мягким ковром, который заглушает шаги. Потом дверь — простая, деревянная, без таблички.
— Это твоя комната, — говорит Йеджи. Не вопрос — догадка.
— Да.
Рюджин не открывает дверь. Она поворачивается к Йеджи, всё ещё держит её за руку, и смотрит. Ждёт.
— Мы можем зайти, — говорит Рюджин. — Можем не заходить. Можем вернуться на террасу и сделать вид, что ничего не было. Можем…
Йеджи перебивает её поцелуем. Коротким, почти грубым, не дающим договорить. Потому что не нужно говорить. Потому что знает, чего хочет.
Она хочет Рюджин.
— Заходим, — говорит Хван в губы.
Женщина открывает дверь.
В комнате темно — только луна светит в высокое окно, заливая пол холодным светом. Йеджи видит кровать — широкую, с разбросанными подушками, видит стул, на котором висит одежда, видит книгу на тумбочке, закрытую, с закладкой на середине.
Рюджин закрывает дверь за ними обеими.
Щелчок замка в тишине звучит как выстрел.
Они стоят друг напротив друга. Между ними — шаг. Йеджи чувствует, как бьётся сердце — так сильно, что, кажется, Рюджин тоже слышит. Или это не её сердце. Может, они бьются в унисон.
Рюджин не торопится. Она смотрит на Йеджи — на её лицо, на плечи, на руки, на пальцы, которые всё ещё сжимают её ладонь. Потом медленно, давая время передумать, поднимает руку и касается её щеки.
Кончики пальцев — подушечки чуть шершавые — проводят от виска к подбородку, останавливаются на губе. Йеджи задерживает дыхание.
— Ты красивая, — снова говорит Рюджин. — Я уже говорила. Но это не становится менее правдой от повторения.
Йеджи кладёт свои руки на плечи женщины — сорочка уже оказалась наполовину расстёгнута, Йеджи не помнит, когда это произошло. Может, на лестнице. Может, в коридоре. Пальцы скользят по ключицам, по шее, по тёплой коже, которая пахнет цитрусами и чем-то ещё — чем-то глубоким, тёплым, своим.
Рюджин не отстраняется. Не закрывается. Она стоит прямо, позволяет касаться, позволяет смотреть, позволяет всё, что Йеджи захочет.
— Раздень меня, — тихо говорит Рюджин.
Йеджи сходит с ума.
Она расстёгивает остальные пуговицы — одну за другой. Медленно, потому что пальцы дрожат. Потому что она хочет запомнить каждую деталь.
Сорочка падает на пол. Рюджин остаётся в тонком белье — чёрном, простом, без кружев, без украшений. Хван в который раз подмечает красоту Шин. Она красива сама по себе — своими руками, своей кожей, своими родинками на плечах и на груди.
Йеджи проводит ладонью по её животу — мышцы напряжены, кожа горячая. Рюджин выдыхает — шумно, сбивчиво.
— Ты дрожишь, — говорит Йеджи, повторяя её же слова.
— Нет, — шепчет Рюджин, и они обе знают, что это неправда.
Она улыбается и тянется к её губам. Потому что не может больше ждать. Потому что всё внутри горит. Потому что она хочет чувствовать старшую — всю, без остатка, без одежды, без дистанции.
Поцелуй в этот раз не медленный. Он жадный, голодный, и Йеджи не стесняется — не нужно. Здесь нет гостей, нет Пабло, нет дяди Алехандро, нет никого, кто мог бы неправильно понять. Есть только они. Только её дрожащие пальцы, которые не могут расстегнуть застёжку на бретельках платья, и руки Рюджин, которые приходят на помощь.
Платье падает к ногам. Хван остаётся в белье — кружево цвета слоновой кости, почти невесомое, почти прозрачное при лунном свете.
Рюджин смотрит. Долго. Водит взглядом по её телу — от шеи до колен, от колен до лица — и Йеджи не прячется. Не прикрывается. Позволяет смотреть.
— Боже, — выдыхает Рюджин, и это слово звучит как молитва. — Какая же ты…
Она не заканчивает. Потому что слов нет. Потому что слова бессильны.
Они падают на кровать — вместе, сплетённые, не разнимая рук. Простыни прохладные, пахнут лавандой, и этот запах смешивается с запахом их тел, их дыхания, их желания.
Рюджин целует шею. Нежно, почти невесомо, оставляя дорожку от уха до ключицы. Йеджи запрокидывает голову, закрывает глаза, отдаваясь моменту. Губы Рюджин — мягкие, тёплые, влажные. Язык — чуть шершавый, когда он касается места под ухом, где пульсирует вена. Руки — уверенные, скользят по бёдрам, по животу, по груди, и везде, где они проходят, полыхает пожар.
Йеджи не сдерживает стоны. В этой комнате никто не услышит — или им всё равно. Рюджин ловит каждый звук, каждый вздох, каждое движение. Она изучает тело девушки, как карту.
— Ты такая чувствительная, — шепчет Рюджин, и в её голосе — восхищение.
— С тобой.
Рюджин поднимает голову, смотрит на неё. Лицо раскрасневшееся, волосы растрепаны, губы припухли. Она выглядит иначе — не как галантная дама в льняном костюме, а как человек, который хочет и боится одновременно.
— Йеджи, — говорит она. — Я не хочу делать ошибку.
— Это не ошибка, — отвечает Хван.
— Откуда ты знаешь?
— Оттуда же, откуда ты знаешь, что небо голубое, трава зелёная, а я красивая. — с улыбкой произносит она, сжимя ладони сильнее.
Рюджин смотрит на неё секунду, две. Потом снова целует — глубоко, требовательно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не может сказать словами.
В комнате тихо, только прерывистое дыхание нарушает спокойствие, только свет луны ложится на их сплетённые фигуры. Руки Рюджин скользят по её талии медленно, будто боятся, что Йеджи исчезнет, растворится в воздухе, если нажать чуть сильнее.
— Я никуда не денусь, — шепчет Хван в губы, и женщина выдыхает — облегчённо, почти беззвучно.
Она проводит ладонями по обнажённым бёдрам, поднимается к талии, замирает на рёбрах, пересчитывает их кончиками пальцев. Йеджи закрывает глаза, потому что смотреть на то, как Рюджин её касается, слишком интимно. Но Шин не позволяет ей спрятаться — мягко поддевает подбородок, заставляя встретиться взглядами.
— Не стоит, — голос низкий, чуть охрипший. — Ты красивая. Дай мне смотреть.
Йеджи кусает губу. Пальцы Рюджин спускаются ниже, к внутренней стороне бедра, где кожа особенно чувствительная. Она проводит подушечками, едва касаясь, и Хван вздрагивает всем телом, потому что это похоже на молнию — разряд, который бьёт изнутри, не оставляя шанса на спокойствие.
— Рюджин, — голос ломается, и это смущает, но та лишь улыбается — мягко, ободряюще.
— Всё правильно, — шепчет она, наклоняясь к шее. Губы касаются пульсирующей вены, и Хван чувствует, как кровь ускоряется, как сердце колотится где-то в горле. — Ты вся горишь.
Женщина не торопится. Она оставляет дорожку из поцелуев вдоль ключиц, задерживаясь на впадинке между ними, проводит языком по коже, и Йеджи тихо стонет, потому что это слишком — слишком много, слишком хорошо, слишком правильно. Пальцы вцепляются в чужие волосы, притягивая ближе, не давая отстраниться.
— Я хочу… — начинает Йеджи и замолкает, потому что стыдно.
— Что? — Рюджин поднимает голову. В её глазах — ожидание, но нет торопливости.
— Я хочу чувствовать тебя, — выдыхает Йеджи, и слова падают между ними тяжёлыми, липкими, почти осязаемыми.
Рюджин замирает. Её пальцы на мгновение останавливаются на бедре, дрожат — Йеджи чувствует эту дрожь. А потом она кивает, коротко, резко, и тянется к краю белья.
— Если будет больно, — начинает она, но Йеджи не даёт договорить.
— Не будет. Я тебе верю.
И этого достаточно. Рюджин убирает ткань, медленно, почти благоговейно, и Хван не прячет лицо, не отводит взгляд, хотя щёки горят так, будто она стоит у открытого огня. Женщина смотрит на неё — всю, без остатка — и в её глазах нет ни насмешки, ни смущения. Только восхищение. Только нежность, от которой внутри всё переворачивается.
— Ты невероятная, — шепчет Рюджин, и это снова похоже на молитву.
Хван тянет её на себя — в поцелуй, в объятия, в то, что начинается между ними прямо сейчас. Рюджин оказывается сверху, опираясь на локти, и их тела соприкасаются — горячие, влажные, живые. Йеджи чувствует, как бьётся сердце Шин, или это её собственное — не разобрать.
— Можно я? — шепчет Рюджин у самого уха, и горячее дыхание обжигает кожу.
— Да, — говорит Йеджи, и это «да» растворяется в поцелуе, становится единым целым с касанием, с тем, как пальцы Рюджин находят самое чувствительное место, как гладят, пробуют, спрашивают разрешения на каждом миллиметре.
Йеджи выгибается, потому что мир сужается до кончиков пальцев Рюджин, до её губ на шее, до её дыхания, сбивчивого и горячего. Внутри всё плавится, течёт, собирается где-то внизу живота тугой пружиной.
— Рюджин, — голос прерывается, становится тоньше, громче, чем хотелось бы. — Пожалуйста, не останавливайся.
Рюджин слушает. Она всегда слушает. Она делает точные, почти музыкальные движения — не слишком быстро, не слишком медленно, чувствуя, угадывая, подстраиваясь под каждый вздох Йеджи. И когда внутри всё сжимается в тугой узел — тёплый, пульсирующий, — Хван не сдерживается.
Она кричит. Не громко — но достаточно, чтобы Рюджин замерла на секунду, заворожённо глядя на неё сверху вниз: на разметавшиеся по подушке волосы, на прикушенную губу, на слёзы, которые катятся по вискам и теряются в волосах. Рюджин наклоняется, целует солёную дорожку, потом уголок губ, потом щёку, потом лоб.
Йеджи открывает глаза. Потолок — высокий, с лепниной, которую она не замечала раньше. Луна сдвинулась, теперь светит в другую часть комнаты. Рюджин рядом — она лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на Йеджи с выражением, на которое та не знает названия.
— Что? — спрашивает Йеджи, и голос звучит хрипло.
— Ничего, — Рюджин качает головой, но не отводит взгляд. — Просто любуюсь
Йеджи улыбается. Устало, счастливо, не понимая до конца, что произошло, но зная точно — это было правильно.
Она переворачивается на бок, лицом к Рюджин, и кладёт ладонь на её щеку.
— Ты останешься? — спрашивает она.
— На ночь?
— На ночь. И на утро. На столько, на сколько захочешь.
Рюджин с тихой надеждой накрывает её ладонь своей.
— Тогда останусь.
Они засыпают в переплетённых руках, под запах лаванды и цитрусов, под тихое дыхание друг друга, под звёзды, которые светят в окно, и Йеджи впервые за долгое время не снятся кошмары.
Ей снится лимонный сад. И женщина в льняном пиджаке, которая смотрит на неё так, будто она — целый мир.
***
Утро врывается в комнату не резко, а мягко — золотистые лучи пробиваются сквозь тонкие льняные занавески и ложатся на пол длинными полосами. За окном стрекочут цикады. Пахнет лавандой и кофе — кто-то на первом этаже уже заварил свежую чашку, и этот запах поднимается по стенам, просачивается сквозь щели. Йеджи не сразу открывает глаза. Она лежит на боку, поджав колени к груди, простыня холодит голые плечи — за ночь одеяло сползло на пол. В комнате тепло, по-итальянски щедро даже в такую рань. Где-то на кухне звенит посуда — прислуга уже взялась за свои дела. Хван потягивается, не открывая глаз, и рука сама тянется на соседнюю половину кровати — туда, где ещё час назад лежала Рюджин. Простыня остыла. Она садится, проводит ладонями по лицу, прогоняя остатки сна. Волосы рассыпались по плечам — за ночь коса расплелась, и теперь они лежат мягкой пепельной волной, путаются в ресницах, когда она моргает. И тут она замечает. На соседней подушке, там, где ещё сохранилась лёгкая вмятина от чужой головы, лежит бутон. Небольшой, кремово-розовый, с ещё не до конца раскрывшимися лепестками. Рядом с бутоном — сложенный вчетверо листок. Вырван из блокнота, край неровный. Йеджи берёт его дрожащими пальцами. Она не знает, почему вдруг начала дрожать — внутри всё сжалось, как перед прыжком в воду. Почерк у Рюджин аккуратный, с лёгким наклоном вправо. «Выйди к окну». И больше ничего. Три слова. Всего три слова, а сердце уже колотится где-то в горле. Йеджи сползает с кровати, путаясь в простыне, находит босыми ступнями холодный каменный пол и почти бежит к окну — высокому, арочному, с широким подоконником. Отдёргивает занавеску. Внизу, на вымощенной гравием дорожке, ведущей от парадного входа, стоит алый Ferrari Portofino. Капот блестит на утреннем солнце. Рюджин сидит за рулём. На ней тёмные очки, чёрная шёлковая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы. Волосы чуть растрепаны, ветер играет с прядями у висков, и она улыбается — не той сдержанной, вежливой улыбкой, которой улыбаются гостям на приёмах, а настоящей, открытой, с ямочками на щеках. Рядом с машиной стоят двое. Алехандро — в своём неизменном льняном пиджаке, с чашкой эспрессо в руках, улыбается широко. Он что-то говорит Рюджин — та отвечает, кивает, и дядя хлопает её по плечу. С другой стороны, чуть поодаль, прислонившись плечом к каменной колонне, стоит Пабло. Его лицо Йеджи не видит полностью — только напряжённые плечи, сжатые в замок пальцы, тяжёлый взгляд из-под нахмуренных бровей. Он смотрит на Хван. Йеджи плевать. Ей абсолютно всё равно, что думает Пабло. Потому что Рюджин поднимает голову и смотрит прямо на неё. Прямо в окно. Прямо в глаза. Губы Рюджин шевелятся, и хотя Йеджи не слышит слов, она знает — это «выходи». Она срывается с места. Бежит через комнату, спотыкаясь о собственную одежду, разбросанную прошлой ночью — платье, бельё, что скинуто у двери. Накидывает их на ходу, поправляет бретельки дрожащими руками. Она не надевает туфли. Она вообще не помнит, где они. Выбегает в коридор — босиком по холодному мрамору, ступни шлёпают по камню, эхо разносится по высокому потолку. С лестницы почти летит, хватаясь за перила, перепрыгивая через три ступеньки за раз. На первом этаже пахнет кофе и выпечкой. Кто-то из прислуги оборачивается, но Йеджи уже за дверью. Гравий колется под босыми ногами — мелкий, острый, оставляет красные следы на подушечках. Ветер бьёт в лицо, солнце слепит, и она бежит, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Рюджин уже открыла дверцу. — Ты бежишь как в кино, — смеётся она, когда Йеджи залетает в машину, падает на кожаное сиденье, сбивая дыхание, и сразу тянется к ней. — Ты не могла предупредить? — выдыхает. — Тогда был бы не сюрприз, — Шин поправляет ей выбившуюся прядь, заправляет за ухо, пальцами проводит по щеке. Сзади, со стороны входа, раздаются голоса. — Йеджи! — это Алехандро — в его голосе слышится и удивление, и смех. — Хотя бы туфли возьми! — Дядя, потом! — кричит Йеджи, не оборачиваясь. — Это та самая твоя племянница, которую мы знаем? — слышится голос Пабло — холодный, поджатый. — В таком виде уезжает с первой встречной? Йеджи чувствует, как Рюджин напрягается рядом. Видит, как сжимаются её пальцы на руле — побелели костяшки. — Она не первая встречная, Пабло, — спокойно, ровно говорит Рюджин. — Она моё tesoro. Пабло открывает рот, а дядя усмехается в усы. Его вчера племянница была его tesoro! Рюджин не даёт старшему и слово в ответ сказать. Она поворачивается к Йеджи — резко, будто весь остальной мир перестал существовать. Кладёт ладонь на её щёку, чуть сжимает, притягивая к себе. Палец скользит по скуле, задерживается на губах. — Я люблю тебя, — говорит Рюджин. И целует. Не коротко, не для галочки — глубоко, со вкусом, с той самой нежностью. Йеджи отвечает — льнёт к Рюджин, вцепляется пальцами в шёлк её рубашки, мнёт ткань, боится отпустить. Шин отстраняется первой. Улыбается. — Алехандро, я её верну! — кричит она, нажимая на газ. Двигатель взревел. Ветер ударяет в лицо, путается в волосах, треплет край рубашки. Сзади Йеджи слышит смех Алехандро — громкий, раскатистый. — Mamma mia, Рюджин, береги её! И голос Пабло — короткий, обрубленный: «Сумасшедшие». Йеджи даже не оборачивается. Она смотрит на Рюджин — на её профиль, на то, как ветер треплет чёрные волосы, на родинку под губой, на ямочку на щеке. — Ты сумасшедшая, — говорит Йеджи с нескрываемым обожанием в голосе. — Твоя сумасшедшая, — поправляет Рюджин. Она отпускает руль одной рукой и накрывает ладонь Йеджи. Переплетает пальцы, сжимает. — Куда мы едем? — спрашивает Йеджи. — Не знаю, — отвечает Рюджин. — Куда захочешь. В зеркале заднего вида вилла Алехандро становится всё меньше. Йеджи поднимает их сцепленные руки и целует костяшки Рюджин. Они едут по узкой дороге, обсаженной кипарисами. Где-то впереди — море. Или не море. Йеджи всё равно. Рюджин нажимает на газ, и Ferrari вырывается вперёд. Йеджи закрывает глаза и улыбается. Искренне, ярко, честно.
