Витраж судьбы

Длинный коридор тянулся, подобно тесной щели посреди с усилием разомкнутой тьмы. Ни барельефы, ни искусная роспись не украшали его – в нём было пустынно и тихо. От стрельчатых окон исходил синеватый блеск, вязкий и мутный. Облачённые в это тяжёлое сияние, окна напоминали суровых монахов, преданных скорбной молитве. Казалось, лишь их строгие фигуры удерживали тьму, не позволяя её зыбким стенам схлестнуться и погубить хрупкий свет, бледневший в конце коридора. Вырисовываясь маленьким тонким силуэтом на каждом окне, по коридору шёл мальчик. Первым, что привлекало внимание при взгляде на него, было его облачение – бархатная накидка изумрудного цвета, отделанная золотой вышивкой. Сверкающие узоры на задней части накидки сплетались в изображение величественного дракона. Одеяние было великолепным, но оно не представляло никакого единства с мальчиком: он был худощав и невероятно бледен, шагал, неказисто прихрамывая, и накидка предательски сползала с его плеч, обнажая перебинтованную грудь, отчего приходилось постоянно поправлять её неуклюжим движением. Лицо мальчика уныло корчилось от боли, и во всём его облике ощущалась неприятная, удручающая немощность, свойственная скорее старику, чем подростку. Он ковылял мимо высоких мутных окон с той же судорожной тоскою, с какой мечется бабочка на мрачном чердаке, и так потихоньку выбрался к свету. Миновав коридор, мальчик приостановился. Он выпрямился, страдальческие морщины на его лице разгладились, и его взгляд, ранее замутнённый болью, прояснился. Старинный зал, производивший на него такое сильное впечатление, был длинным, с арочным потолком. Казалось, зал воссоздавал лесную аллею – мертвенно прекрасную, лишённую нелепых угловатостей живого. Высокие каменные колоны напоминали чёрные стволы деревьев, а тончайшие резные узоры, покрывавшие стрельчатые своды, – сухие ветки. Толстые каменные змеи, опутывавшие колоны, застыли на пути вверх, к холодной острой кроне… Мальчик опустил голову и осмотрелся по сторонам: его взгляд встретили огромные витражи. Они пропускали несколько больше света, чем окна коридора. В мерцающем стекле были воплощены разные сюжеты. Так, на одном окне изображался богато одетый мужчина: он стоял на коленях, жутко выкатив глаза и сжав пальцами горло, пока некто в маске спокойно смотрел на его мучения. На другом окне из рдеющих стёкол складывался замок, охваченный густым пламенем. Из него выбегали люди, обезумевшие от страха, но никому не удавалось спастись: замок окружали воины с закрытыми лицами, чьи жестокие клинки обрушивались на каждого, кто выбирался из пожара. Все витражи, сложенные из отчаяния и боли, мальчик рассматривал в мрачной задумчивости. Вот перед ним предстал ещё один страшный сюжет: те же неизвестные, что подожгли замок, забрасывали землёй и камнями людей, согнанных в большую яму. В толпе различались лица стариков и молодых женщин, запечатлевшие ужас перед неизбежным, но больше всего мальчика волновали детские лица, выражавшие не столько страх, сколько тревожное недоумение: малютки, невинные и неопытные, не вполне осознавали близость конца. В растерянности они жались к матерям, надеясь на защиту, но те могли лишь бессильно молить палачей о пощаде, задыхаясь в рыданиях... Отчаянные образы вскоре стали невыносимы мальчику – оторвав взгляд от витража, он двинулся дальше по залу… и вдруг замер. Перед ним возникла фреска, занимавшая всю стену. На ней было изображено великое воинство. Неисчислимые лики сливались друг с другом, становясь единым ликом, зримым не глазами, но душою, вечным, тёмным ликом. Оттого у сонма неразличимых воинов, облачённых в изумрудные одеяния, был один взор, и, пусть нельзя было понять, какие чувства выражал каждый в отдельности, явственно ощущалось, что этот взор был суров и пристален. Он испытывал всех, кто входил в зал, проникал в самое сердце. И если пришелец томился хотя бы лёгким беспокойством, взор мгновенно становился холодным и презрительным. Под грозным оком воинства мальчик снова сгорбился, принял стыдливый вид. Охваченный дрожью, он стал пятиться назад, точно его теснила неясная сила. Отшагивая, мальчик не отводил глаз от священного сонма, будто внимая неслышимому гласу. «Страшно тебе? Страшно?» – вопрошал его тот строгий глас. И он шагал назад, где уже вырывались из стеклянного плена ужасы прошлого: там раздавались крики и лязг мечей, снова занимался пожар… «Страшно, страшно…» – подхватывало множество голосов, глухих и насмешливых, доносившихся откуда-то из тёмных углов. Тем временем мальчик уже чувствовал спиной невыносимый жар, с замиранием сердца представляя, как безжалостный огонь вот-вот поглотит его… «Страшно, страшно, страшно…» – издевались голоса, и, даже будучи слабым и угнетённым, мальчик хотел кричать им в ответ, возражая, оспаривая каждое жестокое слово. В нём поднималась волна ярости, желание доказать, что он сильнее и способен не сломаться под таким давлением. Он сжал кулаки, до боли вдавливая ногти в ладони. В этот момент, когда он был готов дать отпор, когда гнев застилал глаза, плачь и треск пламени стали стихать. Словно почувствовав его внутреннее сопротивление, кошмар отступил. Мальчик обернулся и, тяжело дыша, увидел безмолвный, пустынный зал. Спокойствие медленно возвращалось к нему, как будто после долгой и изнурительной битвы. Глубоко вздохнув, он снова взглянул на фреску: величественно-отрешённым казалось священное воинство… Он пристально рассматривал изображение ещё некоторое время, словно стремясь убедиться, что предки им довольны, а затем направился к выходу. Мальчик покинул зал собранным и серьёзным, однако в его глазах ещё мерцал отблеск пережитой борьбы. Этого мальчика звали Иллуми Золдик. Ему было лишь десять лет, и он пока не до конца очерствел под гнётом семьи – самой известной в мире династии наёмных убийц. При виде витражей Иллуми невольно содрогался, чувствуя боль и отчаяние изображённых на них людей. Но в его взгляде уже читалась твёрдая решимость подчинить себе эти эмоции. Он знал, что ему предстоит стать наёмником, и эта участь необратима. Впереди ждали годы беспощадных тренировок и пыток, призванных сделать из невинного ребёнка безупречное орудие убийства. С каждым разом, когда Иллуми проходил через мрачный зал, мимо величественной фрески с изображением предков, искра сочувствия в его сердце становилась всё слабее и слабее.... И этот день был для него ещё одним шагом на пути к пропасти, из которой нет возврата.