Заново

Внутри Вахита все бурлило и кипело. Он шёл по улице, подминая грязный снег тяжёлыми ботинками, и тихо ругался себе под нос, когда тот забивался внутрь, холодя лодыжки. Сегодняшние слова Адидаса всё не выходили у него из головы. «Зима, за старшего будешь», прозвучало от побитого, отчаявшегося друга, и Вахит мигом ощутил тяжесть на сердце. Отчасти из-за ухода Вовы в свободное плавание с красавицей медсестричкой, от части из-за свалившегося вдруг на голову груза ответственности. Парня вполне себе устраивал его статус супера. А что, вполне удобно: скорлупу гоняешь по своим делам, пресекаешь за мелкие огрехи, а они тебя уважают. Старшие приказы раздают, а значит самому думать особо не надо. Теперь же — всё по-другому. Теперь он, Зима, за старшего. А значит и вести нужно будет подобающе. Был ли он готов к подобному? Вряд ли. Его даже удивило, что Вова не назвал имя Валеры. Но оно и к лучшему, наверное, с его то вспыльчивостью. Зима шёл, ощущая как за воротник падают снежинки, и вжимался головой в ворот куртки. Мысли путались, прыгая друг на друга. «За старшего». Всего два слова, а переворачивают всё с ног на голову. Раньше он отвечал за свой «участок», за своих пацанов, но последнее слово всегда оставалось то за Кащеем, то за Адидасом. И это был своего рода щит, прикрывавший от самой страшной ответственности — ответственности за чужие жизни. А теперь этот щит отняли. Теперь он сам будет отдавать приказы. Сам будет решать, кто и куда идет, кто рискует, а кто остается в тылу. И если что-то пойдет не так, винить будет некого. Только себя. Вновь перед глазами всплыл момент, как их молотят Дом Бытовские. Как Адидас получает по щам, а Марат воет, прижимая руку к кровоточащей ране. А затем Вова ушел. Вырвался из этой системы, нашел свою отдушину. И в глубине души Зима понимал его. Понимал ту девчонку, что тот ждал у общежития, — в ее глазах читался другой мир, мир без страха ножа-бабочки за подворотней, и всей этой уличной иерархии. Мир, который когда-то мог бы быть и у него, если бы… Если бы Вахит не выбрал улицу. Он сжал кулаки в карманах. Уважение пацанов — вещь зыбкая. Сегодня ты на коне, а завтра оступился — и уже никто не вспомнит твоих заслуг. Взять того же Кащея… Зима остановился, поднял лицо к небу. Снежинки таяли на его горячей коже. Он — романтик, каким был всегда. Вахит верил в эту уличную романтику, в кодекс чести, в братство. Но чем выше поднимаешься, тем больше видишь, что братство — хуйня полная. Каждый сам за себя в итоге. Кащея отшили. Вова ушел сам. А они с Турбо остались, и хрен его знает сколько ещё протянут. Он с силой пнул комок слежавшегося снега. Нет. Отступать было некуда. Его поставили на это место. Тот, кого Вахит уважал до последнего. Значит, надо держать удар. Быть Зимой. Тем, кого уважают, кого слушаются. А все сомнения, всю эту чертову лирику — гнать прочь. Выбора у него не было. Улица не прощала слабости. Он прекрасно это понял за последнее время. Зима глубоко вздохнул, ледяной воздух обжег легкие, и снова зашагал вперед, к своему дому, к своей пустой квартире. Пустой и не наполненной какой-либо жизнью, красками и эмоциями. Он там просто отсыпается и иногда ест, ничего более. И сейчас идет как раз для этого. Просто провести ночь. Проходя очередной дом, двор которого смежен с двором его жилища, Вахит заметил подозрительно знакомую фигуру у последнего подъезда. Кажется, он ее узнал. — Девушка, можно с вами познакомиться? — Подошел сзади к ней, уверенный, что она точно не услышала ничего, так как была занята поиском ключей в сумке. Конечно, реакция ее была ожидаемо отрицательной, повернувшись к нему лицом, девушка испугалась и заметно вздрогнула, обернулась, и тут же лицо ее приобрело пренебрежительно-удивленное выражение. Она — его бывшая девушка Элла. Когда-то давно они были вместе, Вахит уже думал предложение делать, но начались дела с группировкой, что жутко раздражало Эллу. И тогда все начало медленно разрушаться. Начиная с того, что они стали видеться намного реже, заканчивая ее заявлением о том, что она уезжает в Москву, и пусть Зима, если хочет, едет к ней. И он не поехал. Не поехал не потому, что не хотел, а потому что «есть два повода отсутствовать на собраниях — ты в ментовке или мать умерла». И не успел даже извиниться. Это, конечно, вгоняло его в уныние, потому что с ней он был действительно счастлив, но надежды на свет и радость встречи у него не было. сейчас, единственное, на что остается уповать — это то, что она тоже скучала. — Вахит? — удивленно спрашивает она. — Как видишь. — он улыбается, показывая зубы, пожимая слегка плечами. — Знаешь, мы с тобой тогда так и не поговорили. Я часто вспоминал, что между нами было, мне… — Я даже слушать тебя не хочу… — перебивает она. — Даже если между нами что-то было, это было. Это в прошлом. Люди меняются. И я изменилась. И ты изменился. — серьезно начала она. — Тебе было не важно, что я чувствую, как я вообще, что меня волнует, не волнует, окружает. У тебя были только твои проблемы, а у меня были и мои проблемы и твои проблемы! Все, Вахит, отвяжись от меня. Мы с тобой разошлись, и я не хочу ничего обсуждать. — она то ли специально, чтобы показать свое безразличие к нему, то ли на самом деле показывая раздражение, отводит взгляд и жестикулирует, ладонью в кожаной перчатке как бы выстраивая границу между ними. — Да почему не хочешь? — непонимающе спрашивает Зима. — Еще скажи, что не любила меня… Я ради тебя… — Да ты ради меня даже картавить не можешь перестать! О чем еще может идти речь? Все, иди отсюда. — Она отвернулась и потянулась к двери подъезда, чтобы открыть, но не смогла это сделать. Его рука удержала дверь закрытой. — Элленька… — немногим тише позвал он. — Сука, не называй меня так… — в голосе явно раздражение, так еще и больше, чем до этого. Ударил по больному, видимо. — А че, кто-то еще называет? — с легкой усмешкой спрашивает Вахит. — Мы же с тобой вроде были… — Были, Вахит! Ты вообще себя слышишь? Были! — еще раз повторяет она, снова поворачиваясь к нему лицом. В этот момент Зима внаглую ее рассматривает. Никак не изменилась. Прошло три года с момента их последней встречи, а она все та же. Те же тёмные волосы, выбивающиеся из-под шапки, тот же острый, как лезвие, взгляд. Только взгляд этот стал жестче, взрослее. И от этого она казалась ему еще неотразимее. Внутри у него все екало и замирало. Эта дерзость, эта непокорность — именно за это он ее и любил. Любил до сих пор, черт возьми, хоть и гнал от себя эти мысли все эти годы. — Ну были и были. — инфантильно заключает он. — Заново станем. — Я не хочу тебя слышать, дай мне попасть домой! — отделяя каждое слово, ответила она. Ее холодность обжигала, но он видел — видел, как вздрагивает ее нижняя губа, как пальцы в перчатках сжимаются в кулаки. Она не была равнодушной. Она боролась. С ним. И с собой. И это давало ему призрачную уверенность. — Поцелуешь — отпущу. А нет, тогда со мной пойдешь, — Зима с легкостью вырывает сумку девушки и крепко ее берет, вытягивая руку за спиной. Знает, что силой она не сможет взять. Это была его территория, его правила. Уличные, простые. Отобрать, чтобы вынудить договориться. Он играл роль наглого пацана, каким, возможно, и был в ее глазах, пытаясь достучаться до нее единственным известным ему способом — через силу и настойчивость. — Ты больной? — вскидывая брови, спрашивает Элла, отходя за его спину, желая выхватить сумку. — Куда это ты собралась? — снова улыбается, доволен своей позицией, а сам поворачивается, чтобы сумка оставалась в его руке. — Я свои условия уже озвучил. — Ты не меняешься. — она картинно поднимает глаза, и Зима готов поклясться — лучше нее в его жизни не было. В ее голосе прозвучало не просто раздражение, а какая-то усталая, горькая констатация факта. Разочарование. И от этого ему стало вдруг мучительно больно. Но отступать было поздно. — Меняюсь, не меняюсь, целуй. Он ждал продолжения спора, ждал, что она будет ругаться, пытаться вырваться. Но Элла вдруг замерла. Ее лицо стало абсолютно непроницаемым. В глазах, всего секунду назад пылавших гневом, погас свет. Она медленно, почти обреченно, шагнула к нему. Сердце Зимы заколотилось в предвкушении. «Сработало…» — пронеслось в голове ослепительной, дурацкой надеждой. И в этот момент она, коротко и резко, со всей силы ударила его по лицу. Удар был точным, оглушающим. Не физически — ладонь в перчатке лишь звонко шлепнулась по его щеке, но морально. Воздух вырвался из его легких со свистом. Он замер, не в силах пошевелиться, глядя на нее широко раскрытыми глазами. В ушах стоял звон, а в голове творился полный, абсолютный ахуй. Он ожидал чего угодно — крика, слез, попыток ударить его той же сумкой. Но не этого. С чего он ожидал чего-то другого он сам, в общем-то и не понимал. Никогда ведь Эллка не была такой, чтобы взять и на его условия пойти. Стоять на своём и ни под кого не прогибаться — вот, что было про Эллу. А не пойти на манипуляции, ещё и такие глупые. И тут, сквозь шок, стоят в нескольких сантиметров от неё, до него дошло. Это была не просто пощечина за попытку сыграть на старых чувствах. Это был чёртов ответ на его дурацкое «Станем». Ответ той самой девушки, которую он когда-то знал и горячо любил. Гордой, независимой, не терпящей, когда на нее давят. Ту, что не боялась говорить ему правду в глаза, даже если он не хотел ее слышать. Ту, что ушла, не оглянувшись, когда поняла, что он выбрал не ее. И за это он бесконечно зол на самого себя. Вахит стоял, чувствуя, как горит щека, и смотрел на нее. Молча, не в силах среагировать хоть как-то. Элла, не сказав больше ни слова, выхватила из его ослабевшей руки свою сумку, развернулась и, отворив дверь, скрылась в темном подъезде. Зима остался стоять один на морозе, с горящей щекой и скребущей тоской внутри.

***

Дверь в квартиру захлопнулась с глухим, громким звуком. Зима стоял в прихожей, не в силах сдвинуться с места, будто вмерз в грязный линолеум. Щека пылала — не от боли, а от стыда и осознания собственной глупости. Воздух в квартире был спертым, холодным и пустым, точно в гробу. Он скинул куртку, та тяжело упала на пол, и побрел на кухню, перед этим убедившись, что мать на работе. Включил свет. Лампа под потолком моргнула и зажглась тусклым желтым светом, озарив убогую обстановку: засаленный холодильник, потертый стол, одинокий стул. Он сел, уперся локтями в столешницу и провел руками по лицу. Пахло пылью, одиночеством и табаком. Мама опять курила, забыв открыть форточку. И тогда его накрыло. Она, смеясь, бегает по этой самой кухне с половником, а он ловит ее, обнимает за талию и кружит. Пахнет наваристым супом. На плите булькает кастрюля. «Вахит, отпусти, я суп помешать должна!» — хохочет она, а он целует ее в макушку и не отпускает, чувствуя, как бьется ее сердце. Ее волосы пахнут яблоками. В квартире было тесно, шумно, но по-настоящему живо. Он притащил с гаража старый, видавший виды магнитофон. Включал какую-то заезженную кассету, и они танцевали тут же, на скрипящем полу, прижавшись друг к другу. Она, положив голову ему на грудь, ворчала: «Тебе медведь на ухо наступил, Зима», — но щека ее при этом прижималась к его свитеру, а рука доверчиво лежала на его шее. Он вернулся ночью, весь на нервах, после стычки с ребятами с соседнего района. Руки дрожали. Элла пришла ещё днём, воспользовавшись оставленными ключами под ковриком. Ждала, нервно теребя рукава свитера. Увидев его, молча встала, разогрела несколько испеченных собственными руками перемячей и поставила перед ним. Потом села напротив, положила свои теплые ладони на его сжатые кулаки. «Ешь», — сказала она тихо. И он ел, а она смотрела на него таким взглядом, от которого таял весь лед внутри. Потом она мыла посуду, а он обнял ее сзади и просто стоял, прижавшись лицом к ее спине, слушая, как она дышит. Кадры перед глазами сменяли друг друга, как фрагменты из старого, но самого дорогого фильма. Вот она, сморщив нос, пытается оттереть грязь с его куртки. Вот они сидят на подоконнике, пьют чай и смотрят на заснеженный двор, и он, совсем мальчишка, рассказывает ей о какой-то дурацкой уличной романтике, а она слушает, улыбаясь, и гладит его по руке. А потом картинки стали темнеть. Их последний совместный ужин. Она молчала. Он пытался шутить, рассказывать что-то о «делах». Она вдруг резко встала, отчего тарелка звякнула. — Мне надоело, Вахит. Надоело быть второй, третьей, пятой после твоих пацанов, твоих разборок, твоей улицы. Я сюда прихожу ради твоей матери, что ли? Как ни зайду тебя либо нет, либо под ночь являешься, да весь в побоях. — Элла, не заводи… — Я уезжаю, ясно? В Москву. Бабушка говорит, сейчас медики позарез нужны. Может, там пойму, что есть другая жизнь. Он не поверил. Решил, что пройдет, остынет. А когда билет на поезд уже был куплен, а чемоданы собраны, посчитал, что если действительно его — то шанс встретиться ещё настанет. Отговаривать не стал, да и не послушала бы. Уже махая платочком на перроне, она крикнула: —Ты приезжай, Вахит! Слышишь? Не приехал. Улица ведь, его улица, ждать не станет. Боль, тупая и ноющая, скрутила его под ложечкой. Он обхватил голову руками так, что стало неприятно. Как же он, блять, мог быть таким слепым? Таким идиотом? Он думал, что строит свою крепость, завоевывает уважение, а на самом деле он просто рыл себе яму. Яму, в которой теперь и сидел — один, в пустой, безжизненной квартире, где даже крысам было скучно. Вахит сидел так долго, пока свет за окном не начал сереть, предвещая новый день. День, в котором снова будут приказы, разборки, ответственность. Но теперь он понимал — все это была лишь жалкая замена тому, что он однажды по своей же глупости променял на иллюзию братства и пустую романтику подворотен. Романтику, которую в Элле больше не верилось. Теперь они друг другу никто, и теперь, кажется, никогда не станут кем-то снова. Сейчас ему кажется, что все в квартире напоминает о ней. Здесь ему находиться тяжело, но тяжелее будет отсюда уйти. Сигарета не помогла отвлечься ровно никак, Вахит отправился пытаться заснуть. Сейчас ему кажется, что даже от подушки пахнет ей, воспоминания о том, как они лежали в обнимку на одной подушке и о чем-то разговаривали, переплетали пальцы, смеялись, и как им было вместе хорошо. Или как он сидел тут же, спиной опершись о стену, держал в руке бутылочку спирта и покорно терпел, как его всегда переживающая Элленька сидит у него на коленях и обрабатывает раны на лице, как ее руки спокойно поглаживают его шею, плечи, щеки, как она нежно смотрит на него и целует аккуратно около ран. Воспоминания били по душе плетьями, не давали успокоиться и наконец-то заснуть. Два часа сна. Сегодня сборов не должно быть, так что в течение дня отоспится, может быть. Сразу после пробуждения голову заполняют мысли о ней. О ней и о том, как со шлепком перчатки разбились его надежды. Ей-то сейчас точно все равно. Чтобы как-то занять себя и отвлечься от мыслей Зима решает перебрать кассеты, лежащие в открытом ящике тумбочки. Ему это не надо, хочется просто не думать ни о чем, а там, может, послушает что-нибудь на плеере. Вытащив все кассеты, начал раскладывать. Какой-то неизвестный рок, «Аквариум», «Ария», «Гражданская оборона», Высоцкий? Откуда здесь, среди рока, лиричный Высоцкий? Зима счел хорошей идеей эту кассету послушать, как раз ознакомится с творчеством Владимира Семеновича. Вставив кассету в плеер, нажал кнопку. «Баллада о любви» прозвучало голосом автора, и песня заиграла не очень громко, и с самых первых секунд музыки, от которой хотелось разорвать собственное сердце, с первых строчек поразила и без того взволнованную душу Вахита, и в голове его появилась мысль. Подорвавшись с пола, он побежал за ручкой и каким-нибудь листком бумаги. Мамина книга рецептов, пойдет. Открыв ее посередине, Зима вырвал двойной лист и вернулся к плееру. Положил лист на пол и начал писать. Писал быстро, рука соскальзывала, почерк кривой, неважно. Он должен извиниться перед Эллой.

***

Проснувшись, Элла даже не вспомнила о случае, произошедшем вечером. Но стоило ей только сесть за стол на кухне и заварить чай, как перед глазами всплыли картины, как на этой кухне они впервые поцеловались. Как билось в груди сердце, как дрожали тогда ноги и как она была счастлива. Как она была счастлива с ним. Нет. Нет, нет, нет, нет, они друг другу никто, пусть и знакомы сто лет. Зима поступил по отношению к Элле слишком неправильно. Хотел бы — приехал, нашел ее в огромной Москве, или хотя бы письмо написал. Забыл про нее, нашел другую? Но где тогда та другая сейчас, если, когда они еще встречались, Вахит ни на одну девушку даже не смотрел, а сейчас почему-то вдруг об Элле вспомнил. И она абсолютно такая же — после него никто ей не нужен был. Кроме него все были не те. Ни во внешности, ни в характере. На стол падает горячая слеза. Аппетит резко пропадает, на кухне находиться не хочется. Резко ощущение домашнего спокойствия сменяется огромной черной пропастью в душе. Чай остается на столе, и девушка идет в ванную, чтобы умыться. Холодная вода, касаясь лица, несильно убирает красноту со щек, но тут же перед глазами картина, как Зима стоит за ее спиной и его острый подбородок упирается в ее макушку, руки его лежат на ее талии и они спорят «урод» — «нет», и как Элла умиляется с того, как это слово звучит от Вахита с его французским картавым «р». В голове туман, в носу уже колет, слезы снова подступают к глазам и хочется упасть и падать бесконечно в бездонную яму, из которой она никогда не выберется. В дверь звонят. Видимо, родители вернулись с дачи. Элла вышла из ванной, и не став смотреть в глазок, повернула в замке ключ и открыла дверь. Она не ожидала увидеть перед дверью своей квартиры Зиму; он выглядел не наилучшим образом, глаза красные, лицо выглядит сосредоточенно, но читается во взгляде, устремленном на нее, какое-то волнение, сопряженное с ожиданием сокрушения. Девушка закрывает дверь перед его лицом, не успев полностью открыть, но Вахит не дает ей сделать это полностью, открывает настежь до того, как замок успевает сомкнуться. Из подъезда и от него веет холодом с улицы, ее ноги в домашних шортах начинают дрожать от холода. — Эль, выслушай меня, а? — голос его звучал хрипло, с непривычной для него ноткой мольбы. В его глазах она читала не наглость, как вчера, а отчаянную решимость. — Я тебя даже видеть не хочу, — выдохнула она, отводя взгляд, чувствуя, как предательская краска заливает щеки. Врала. Врала, глядя в пол, и надеясь, что он не заметит следов от слез. — Ты плакала? — волнение его набирает обороты, хочется прижать ее к сердцу и слушать, как она дышит, обнимать крепко, так, чтобы слиться с ее телом своим воедино. Наглеет, проходит в коридор квартиры, закрывает дверь и продолжает смотреть в ее глаза. — Я хочу, чтобы ты меня послушала. Мне очень стыдно перед тобой за мое поведение, я совершил много ошибок, вес которых осознал только сейчас. Я не спал сегодня ночью, я думал все время о тебе. Кроме тебя у меня никого не было и сейчас нет. — берет своими холодными грубыми руками ее аккуратные теплые ладони, замечает, что кончики пальцев похолодели. — Мне не нужны другие, мне нужна ты. Эл… — голос сорвался. — Элленька, прости меня. За все прости. Давай начнем все сначала? — идет против себя, пацаны же не извиняются. Другого выхода нет. — Я люблю тебя. И все это время… — осекается. — любил. У нее, кажется, подскакивает давление. Ноги подкашиваются, и пол из-под них уходит, в глазах начинает рябить и расплываться картинка, она не видит ничего, кроме его лица, дыхание спирает, и девушка жадно пытается ухватить воздух ртом, не понимая, зачем, Элла отходит на полшага назад, но спотыкается о задранный немного край ковра и летит назад. Зима ловит ее, прижимает одной рукой к себе за талию, другой поддерживает за спину. От него веет прохладой и плотным запахом табака. Так же, как было всегда. — Я всегда буду рядом, — прошептал он ей в волосы, и в этих словах была не просьба, а обещание. Она медленно встала на ноги, ее ладони сами легли на его плечи. Потянулась, и ее горячая щека прикоснулась к его холодной коже. «Не изменилась», — пронеслось у него в голове, и сердце сжалось от щемящей нежности. Встав на ноги, Элла положила руки на его плечи, потянулась к уху, и ее щека соприкоснулась с его. Ее губы коснулись слегка его уха и его опалило дыхание. — Я сегодня целый день одна. — чувствует каким-то немыслимым чувством, что она улыбается, отчего у самого растягиваются губы в глупой улыбке. И только вдруг подступивший голод, отозвавшийся урчанием в животе Вахита прервал этот момент. Но Элла только рассмеялась, и этот звук показался ему самым лучшим на свете. — А я жрать хочу, как волк. — зачем он сейчас это сказал, сам не понял. — Пожарить тебе яичницу? — смотря на него, спрашивает Элла. — С помидорами. — улыбается так, что отказать ему невозможно. — Хорошо, с помидорами. Иди руки мой. И вот, уже когда Зима сидит за столом на табуретке, упершись в стол руками и немного качается, а Элла колдует ему завтрак, Вахит резко заводит разговор. Пора. Либо сейчас, либо он забудет. — Слушай… я, в общем, ты знаешь… — он замялся, нервно проводя пальцами по столу. Стесняется. — Что я знаю? — оборачивается с тарелкой в руке и ловит его взгляд на себе. Ставит перед ним тарелку и садится напротив, устремляя заинтересованный взгляд на него. — Ну, меня знаешь. В общем, ща. — достает из кармана джинс криво сложенный лист бумаги, который исписал сегодня утром и начинает читать. «И чудаки — еще такие есть – Вдыхают полной грудью эту смесь. И ни наград не ждут, ни наказанья, и, думая, что дышат просто так, Они внезапно попадают в такт Такого же неровного дыханья… Только чувству, словно кораблю, Долго оставаться на плаву, Прежде чем узнать, что «я люблю», - То же, что дышу, или живу! И вдоволь будет странствий и скитаний, Страна Любви — великая страна! И с рыцарей своих для испытаний Все строже станет спрашивать она. Потребует разлук и расстояний, Лишит покоя, отдыха и сна… Но вспять безумцев не поворотить, Они уже согласны заплатить. Любой ценой — и жизнью бы рискнули, Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить Волшебную невидимую нить, Которую меж ними протянули… Свежий ветер избранных пьянил, С ног сбивал, из мертвых воскрешал, Потому что, если не любил, Значит, и не жил, и не дышал!» Старается читать выразительно, пусть и не наизусть, подбирает интонацию, другой рукой тянется к ее руке и держит в своей, а когда заканчивает, улыбается обезоруживающе и заключает «вот.» — Мне никто кроме тебя не читал стихи, понимаешь. — немного с грустью подмечает она. — Ну так кроме меня же. — Вахит доволен собой, кажется, так, как никогда прежде. — Ешь давай. — указав глазами на вилку, перевела тему Элла. Он доел, отодвинул тарелку и посмотрел на нее — пристально, серьезно, заставляя все ее существо напрячься в предчувствии чего-то важного. — Эль, — начал он, и его голос вновь обрел ту хриплую, берущую за душу серьезность. — Я не просто так пришел. И не только из-за вчерашнего. — Он глубоко вздохнул, словно собираясь с силами. — Мне предложили стать за старшего. Он выпалил это, глядя ей прямо в глаза, ожидая реакции — осуждения, непонимания. Но она лишь молча смотрела на него, и он поспешил продолжить, боясь, что она не поймет. — И знаешь, что я понял, когда это случилось? Что все это — хуйня полная. Пустота. Что я променял тебя на эту власть, которая ничего не стоит. Что я был слепым и глупым пацаном, который думал, что улица — это круто. А она… она просто съедает. — Он говорил горячо, сгорбившись, его пальцы нервно теребили край стола. — Я сидел вчера в своей конуре и понимал, что у меня ничего нет. Никого. Только четыре стены и куча проблем. И единственное, что меня грело все эти годы, — это воспоминания о тебе. О том, как ты меня ждала, как кормила, как смеялась. Как ты говорила, что я «придурок» — Он картаво выговорил это слово, и на его губах дрогнула улыбка. — И я такой придурок, Элла. Без тебя я просто никто. Он замолчал, дав ей время все осознать. В горле у Эллы стоял ком. Она видела его уязвимость, его боль, его искреннее раскаяние. Это был не тот наглый пацан из подъезда. Это был мужчина, который наконец-то повзрослел и увидел правду. — А я… — ее голос прозвучал тихо и надрывно. — А я все эти годы сравнивала всех с тобой. И все были не ты. Никто не смеялся так, как ты. Никто не смотрел на меня так, будто я единственная во всей вселенной. Никто… не называл Элленька. — Она смахнула сбежавшую слезу. — Я думала, ты забыл. Нашел другую. — Другую? — он горько усмехнулся. — Да я после тебя даже смотреть на них не мог. Все не такие. Не такие упрямые, не такие дерзкие, не… не мои. Он встал, подошел к ней, опустился перед ее стулом на колени, взяв ее руки в свои. Элла смотрела на него — на его испуганные, полные надежды глаза, на его сильные, но такие дрожащие сейчас руки. И все стены, которые она так тщательно выстраивала все эти годы, рухнули в одно мгновение. Не потому, что он прочитал стихи. Не потому, что пришел. А потому что он был здесь, на коленях перед ней, весь — раскаяние и любовь, и потому что ее собственное сердце, которое она считала заледеневшим, отозвалось на его стук ясным и громким ответом. Она медленно наклонилась и прикоснулась лбом к его лбу, закрыв глаза. — Дурак ты мой, — прошептала она, и в ее голосе не было упрека, только бесконечная нежность и усталое облегчение. Он выдохнул с облегчением, смешком, который больше походил на рыдание, и обнял ее за талию, прижавшись лицом к ее коленям. — Значит… можно я останусь? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала та самая мальчишеская надежда, что была в нем много лет назад. Элла лишь кивает, и её губы трогает лёгкая, тёплая улыбка. И за окном, сквозь зимнюю мглу, казалось, пробивался первый луч слабого, но настоящего солнца. Теперь зима знал, что он делает правильный выбор. Знал, что не допустит более такой дурацкой ошибки. И самое главное знал, что он действительно прощён.