Настроение

Фиаш в последнее время будто исчез. Он уходил ещё до рассвета — пока серый свет только скользил по стенам, — и возвращался, когда дом уже тонул в темноте. Его пальто пахло холодом и выхлопами, шаги были тяжёлыми и чужими. Он почти не говорил. Всё в нём будто выгорело. Работа пожирала его — медленно, безжалостно. Ему нужно было закончить всё до конца месяца, и он тянул, пока руки не дрожали, пока глаза не слипались от бессонницы. Обсидиан оставался дома. Он всё так же готовил ужины, всё так же ждал — но в этих ожиданиях становилось всё меньше надежды. Иногда он ловил себя на мысли, что боится уже не того, что Фиаш не придёт, а того, что придёт и снова будет молчать. Дом постепенно пропитывался этой тишиной — вязкой, напряжённой, похожей на застойный воздух. Однажды, среди очередного вечера без звуков, Обсидиан услышал, как открылась дверь. Раньше, чем обычно. Сердце сжалось — впервые за долгое время внутри шевельнулась радость. — Фиаш?.. — позвал он и поспешил в прихожую. Тот стоял, сгорбившись, с опущенным взглядом. Волосы сбились, рубашка смята, пальцы нервно теребили ремень сумки. Обсидиан шагнул ближе, обнял его крепко, стараясь вдохнуть в эти объятия всё тепло, что копил. Фиаш не ответил. Его руки легли на спину Обсидиана, но без силы — просто жест по привычке. Он молча отстранился и направился в комнату. — Как день прошёл? — спросил Обсидиан, догоняя. Голос дрожал от тихого желания хоть как-то достучаться. — Ты сегодня раньше… Я уж думал, ты совсем пропал. И… ты сегодня красивый. Фиаш остановился, словно в груди у него что-то оборвалось. Несколько секунд он молчал, а потом выдохнул глухо, хрипло, без эмоций: — Отъебись, пожалуйста. Эти слова ударили тише, чем крик, но больнее. Обсидиан не ответил. Просто стоял. Воздух в комнате будто потяжелел, стены сдвинулись ближе. Фиаш прошёл мимо — и за дверью послышался шум воды. Долгий, ровный, почти мучительный. Обсидиан сел на кровать. Он чувствовал, как что-то внутри опускается на дно — холодно и медленно. Он ждал. Слушал, как в ванной стихает вода, как открывается дверь. Фиаш вышел — с мокрыми волосами, с усталыми глазами, с таким лицом, будто на нём всё ещё висела работа, город и бессонные ночи. Обсидиан поднял взгляд. Между ними висело молчание — гулкое, как после грозы. Фиаш посмотрел на него — впервые за весь день. На лице мелькнула боль, как вспышка в темноте. Он тихо подошёл. — Прости, — сказал он, почти шёпотом. — Я… не должен был. Просто… всё навалилось. Я… устал. Обсидиан долго молчал. Потом выдохнул и слабо улыбнулся — не от доброты, а от бессилия: — Дурашка… Я не злюсь. Только… не отталкивай меня. Даже если тебе плохо. Он поднялся, коснулся его щеки, и этот жест будто выдернул обоих из вязкого оцепенения. Фиаш дрогнул, шагнул ближе, обнял его — впервые по-настоящему, с отчаянием, с тем, что копилось в груди неделями. — Не буду, — прошептал он. — Обещаю. Обсидиан крепче прижал его к себе, чувствуя, как сердце Фиаша бьётся неровно, сбито — как у человека, вернувшегося из долгой тьмы. Тишина снова заполнила комнату. Но теперь в ней было дыхание. И слабое, робкое чувство — будто они всё ещё могут вернуть то, что почти потеряли.