Слепота в любви и её последствия

--- На улице весна, их вторая. Аллергики, в числе которых был сам Оттингер, страдали от цветения. Сколько уже таблеток было проглочено против аллергии — десять или больше? Хотя настоящей проблемой был он сам, а точнее — его симпатия к соседу по комнате. К странному до мурашек Пагсли. Оттингер особо и не хотел говорить о своих чувствах, руководствуясь принципом: «детская влюблённость, пройдёт через несколько месяцев». Именно так он и жил весь первый год. Ко второй весне чувства без причины начали набирать обороты, это было больше похоже на одержимость, чем на любовь. Хотя что вообще такое любовь? Надолго ли она? Сомневаюсь. Всё равно же разлюбите друг друга. В чём же суть этой «любви»? Бессмысленная вещь. Влюблённых не судят, в конце концов. Мы полюбим какого-то человека. Пагсли прекрасно понимал, что чувствует тот, но не особо стремился отвечать взаимностью. Конечно, он иногда делал что-то приятное, кидал намёки, которые были пустым звуком для него самого. Терять друга из-за его любви к нему не хотелось. Всё же Оттингер — единственный в Неверморе, кто осмелился подружиться с ним. Объятия, шуточки с двусмысленным подтекстом — на этом всё. По крайней мере, так было, пока у кудрявого не началась чёрная полоса. Алкоголь, сигареты и наркотики. Хоть штат и позволял употребление, но Юджин был несовершеннолетним, ему всего 17, а уже влип в это липкое болото. Попробуй выбраться самому — один неверный шаг, и ты ближе ко дну. Аддамс ждал его после очередной гулянки. Конечно, он не был в курсе, сколько пьёт его лучший друг, тем более — о наркотиках. Ладно, курение — пропустить такое в таком возрасте сложно. Курение казалось малейшей из проблем, все с этим сталкивались, всем это ясно. Кто бы мог подумать, что нежная пчёлка станет жалить в самое уязвимое местечко. Если сравнивать обоих, казалось, что Пагсли говорит о разных людях. Увы, это не так. Уроки шли как обычно. Юджин клевал носом в тетрадь, опять где-то шлялся, опять не спал. Снова. Что с ним происходит — чёрт поймёт. — Юджин, может, останешься сегодня дома? — прошептал Аддамс, чтобы учитель снова не сделал замечание. Надоело, одни и те же слова «бла-бла». Почему не придумать что-то новое? Уже тошнит от таких слов, ей-богу. Сейчас это неважно. Важно лишь здоровье друга, ничего больше. Только он. Даже если придётся предлагать что-то взамен, лишь бы Юджин никуда не шёл. Главное — чтобы не ходил со своей компанией. — Ну не знаю, можем вместо этого погулять вместе... Самому Аддамсу было прекрасно ясно, что он манипулирует. Ему было всё равно, лишь бы Юджин не убился. Пагсли согласился, давая знать, что не против и готов на его условия. Звонок — такой долгожданный. Выходные, наконец-то. Отдых от школы. Юджин куда-то ушёл после уроков почти сразу. Снова. Опять. Хотелось надеяться, что просто покурить. Но мысли сами придумывали тревожные сценарии. Время шло. Пагсли уже выбрал фильм, чтобы посмотреть вместе. Час, полтора... Наконец-то в комнату завалился Юджин. — Ты где был? Ты снова был с ними? — засыпал друга вопросами с самого порога, пытаясь уловить хоть малейший намёк на алкоголь или что-то похожее. Давно надо было его от всего этого отвадить. Кудрявый уткнулся лицом в грудь Пагсли. — Я устал... — бубнил он в ответ. Вся накипевшая злость внутри Аддамса тут же ушла куда подальше. Холодная ладонь легла ему на спину. Тело дрогнуло — то ли от неожиданности, то ли от... Может, он и правда устал. Кто теперь разберёт. — Пошли, пошли... — голос звучал мягко, почти шёпотом. — Сильно вымотался? Вопросы липли один за другим, как пчёлы к мёду. От них не убежишь, не спрячешься. — Нормально... просто голова гудит, — ответил Юджин, отводя взгляд. — Опять не спал? — Да так... не до сна было. Всё и было. От него пахло чем-то сладким и резким. Пагсли не стал спрашивать — прекрасно ясно. В глазах мелькнуло разочарование. Они сели на кровать. Взгляд падал на Пагсли, о чём думать вообще можно. Любовь — такая странная штука, одновременно приятная и ядовитая. — Пагс, почему ты так холоден ко мне? Сердце слегка ёкнуло. Разве Аддамс как-то охладел к нему? Вроде наоборот, делал всё, чтобы Юджину не было плохо. Да и вообще звучало так, будто они в отношениях. Оттингер прижался ближе. Что происходит? — Наркота — вот и весь ответ, — он буквально терял рассудок. — Пагс... ты понимаешь... ты же знаешь... я... я не могу без тебя... — голос срывался, дыхание сбивалось. — Я люблю тебя... постоянно... всё время... Ты мой... всегда мой... Аддамсу было не очень приятно, оставалось только терпеть. Главное — не разрушить всё вокруг. Он наклонился, пытаясь коснуться губ Пагсли, но промахнулся, опустившись на плечо друга. Тепло и близость одновременно успокаивали и сбивали с толку. Юджин дрожал, руки сжимали простыню, взгляд метался. — Постоянно... всё время... Ты — я... я люблю тебя... — продолжал он почти шёпотом, — мой... только мой... И если я тебя потеряю... — голос сорвался, — я не знаю, что будет... Пагсли глубоко вздохнул, сжав пальцы. Он знал, что сейчас не сможет оттолкнуть Юджина, не сможет позволить себе закрыться. Он просто терпел, позволял другу навалиться всей лавиной эмоций, пытаясь быть якорем, чтобы тот не утонул в хаосе своих чувств. Поцелуи, слова, которые сами по себе почти не имели смысла, — всё смешалось в один поток. Юджин снова наклонялся, снова пытался коснуться Пагсли, снова бормотал что-то невнятное, что-то про любовь. Он медленно поднялся с кровати, стараясь не разбудить друга, и направился в ванную. В зеркале встретился его взгляд: отражение усталого, слегка напряжённого лица смотрело прямо на него. Пагсли вздохнул, смазывая кожу тональным кремом, словно пытаясь скрыть всё, что происходило ночью, — то, что Юджин уже не вспомнит. — Вот же... — тихо пробормотал он себе под нос, глядя на отражение. И да, понять Юджина до безумия сложно — что вообще в его голове творится, чёрт возьми. Наркота делала своё дело, и это пугало до чёртиков. Что будет с Юджином завтра? Чем дальше — тем хуже. Пагсли тихо вышел из ванной, взглянул на Юджина, который всё ещё спал, свернувшись клубочком. Он тяжело вздохнул, стараясь не шуметь. Солнечный свет касался его лица, и Пагсли вдруг ощутил, как странно — спокойно и тревожно одновременно — рядом с человеком, которого он едва понимает, но не может оставить. Оттингер лежал на кровати, его лоб горел. Пагсли уже проверил, как всегда. Таблетки лежали на тумбочке. Сидеть и ждать, пока тот очнётся, уже не хотелось — тратить время на это стало привычкой, но теперь она тяготила. Дела ведь есть. Пагсли не собирался просиживать штаны в душной комнате. Прежде всего нужно поесть, принести чай и перекус спящему. Пить таблетки на голодный желудок нельзя. По крайней мере, так было написано на упаковке. Аддамс накинул халат и направился на кухню, она находилась на другом конце этажа. Переодеваться полностью ради того, чтобы просто приготовить поесть, а потом снова уйти, было глупо. Да и сам Пагсли видел, как некоторые девушки надевали лишь халат поверх белья. (Всё было прилично, просто он на долю секунды увидел лямку.) И парни не отличались умом, ходили без верха, что, по мнению черноволосого, было не очень этично. Нужно же иметь рамки приличия. Завтрак был готов: обычные оладьи, политые мёдом — быстро и вкусно. Он успел позавтракать хлопьями, пока жарился перекус. В одной руке тарелка, в другой — чашка зелёного чая. Попробуй теперь открыть чертову дверь. Всё-таки получилось, конечно, были неудачи: несколько капель упало на ногу. Пагсли толкнул дверь плечом, стараясь не расплескать чай. Комната встретила его тяжёлым воздухом — запахом пота и чего-то горького, будто пыль смешалась с металлом. Он хотел тихо поставить тарелку на тумбочку, но взгляд упал на кровать. Юджин уже проснулся. Точнее, лежал с открытыми глазами, но взгляд был пустым, будто он ещё не до конца вернулся в реальность. Волосы слиплись, кожа бледная, на висках выступил пот. Лоб всё ещё горячий — даже на расстоянии чувствовалось исходящее от него тепло. — Очнулся наконец, — пробормотал Пагсли, ставя тарелку. — Я уже думал, ты решил проспать весь день. Юджин не ответил. Только тяжело вдохнул, будто в груди застрял воздух. — Жар… — выдохнул он наконец, еле слышно. — Всё тело будто горит. Пагсли поджал губы, достал таблетки и протянул одну с чашкой. — Выпей. Потом поешь. Тот неохотно поднялся, глотая лекарство. Пальцы дрожали, и чай едва не пролился на простыню. В глазах Юджина мелькнуло что-то странное — смесь благодарности и раздражения. — Ты опять был с ними? — вдруг спросил Пагсли, не удержавшись. Молчание. Только тихое дыхание и звук чайной ложки о край чашки. — Я же просил, — голос его стал холоднее, — хотя бы попробуй держаться подальше. Юджин усмехнулся, коротко и без радости. — Зачем? Всё равно хуже не будет. Черноволосый протянул тарелку с оладьями. Тот медленно поднял взгляд. Казалось, он не сразу понял, что от него хотят. Несколько секунд просто сидел, будто прислушиваясь к шуму крови в ушах, потом неуверенно потянулся к тарелке. Запах мёда, обычно тёплый и домашний, теперь вызывал отвращение. Всё внутри будто крутило, то ли от жара, то ли от усталости. — Не хочу, — буркнул он, отводя взгляд. — Тебе нужно поесть, — упрямо повторил Пагсли. — Таблетки на голодный желудок нельзя. Юджин ничего не ответил. Он взял вилку, попробовал оладушек — маленький кусочек, механически. Сладость ударила по языку, но вкуса он почти не чувствовал. Всё вокруг было будто в тумане: мягкий голос Пагсли, запах чая, приглушённый свет из окна. Оттингер медленно запихивал в себя приторную еду. Ещё и таблетки... Всё плыло перед глазами, было откровенно плохо — и морально, и физически, выворачивало изнутри. После того как он употребил, в руках оказалось несколько маленьких таблеток. Теперь требовалось их выпить, чтобы стало лучше. «Стало лучше» — как должно стать лучше, если это делает наркота, хоть и временно? Вспышка, которая слишком сильно горела, а потом снова сжигала себя дотла. Сейчас оставалось избавиться от этих чувств. Всё тело до сих пор ломило. Пагсли сидел рядом, заботился, всё остальное не важно. Значит, любит. Всё же, выпив таблетки, он запил их водой и дал чашку соседу прямо в руки. Оттингер слегка прижался к черноволосому. Аддамс такой ледяной, хоть Юджин и прекрасно знал об этом, но каждый раз удивлялся, насколько его тело замораживало. — Прости, Пагс, я пытался типа взять поменьше, как-то всё вот так, вжух, и всё... — прошептал Оттингер в грудь другому. Отчитывать кудрявого сейчас было глупо. Он не умер — и то хорошо. Таблетки он всё-таки выпил, спустя несколько минут и вправду стало легче. Теперь перед глазами ничего не плыло, руки перестали дрожать. Наконец-то можно не переживать за состояние своего зависимого соседа. Через несколько часов Пагсли ушёл гулять с Агнес. Дверь закрылась, и Пагсли на мгновение замер в тихом коридоре, словно переходя из одного мира в другой. Воздух здесь был чистым, без тяжёлого запаха лекарств и горячего дыхания Юджина. Агнес ждала его у выхода, и её улыбка померкла, едва она увидела его лицо. — Ты как? — спросила она осторожно. Пагсли медленно подошёл, снял очки и устало протёр переносицу. — Сложно, — тихо признался он. — С Юджином... опять было непросто. Он посмотрел на Агнес, и в его взгляде читалась не злость, а глубокая усталость. — Он опять говорил о любви. Держался, будто я его... собственность. А я не знаю, что с этим делать. Я просто хочу быть ему другом, понимаешь? Не тем, кого он в себе выдумал. Агнес молча кивнула, давая ему выговориться. — И вот я терплю эти его... порывы, — он с трудом подбирал слова, — не потому что нравится, а потому что боюсь. Боюсь, если оттолкну — он окончательно разобьётся. Он же и так едва держится. Он вздохнул, глядя куда-то в сторону. — Просто... устал немного. Устал от этой постоянной игры, где я не знаю правил. Хочу, чтобы у него всё было хорошо, но не знаю, как этого добиться, не ломая себя. Агнес мягко тронула его локоть. — Может, просто погуляем? Без мыслей обо всём этом. Пагсли кивнул, и тень на мгновение сошла с его лица. — М-м, хорошо, просто погуляем... И он пошёл рядом с ней, оставляя за спиной тяжёлые мысли, но зная, что рано или поздно ему придётся вернуться в ту комнату. Потому что он друг. А друзья не сдаются. Они вышли во двор, и весенний воздух обволок Пагсли прохладной лаской. Солнце пригревало, но внутри у него всё ещё стояла та комната — с её тяжёлым воздухом и липкими от жары простынями. — Он пытался поцеловать меня, — вдруг тихо сказал Пагсли, глядя прямо перед собой. — Вчера. Когда был… не в себе. Агнес ничего не ответила, лишь чуть прижалась к его плечу, продолжая идти. — Я уверен, он не помнит. Утром был просто жалок и несчастен. И я… — он горько усмехнулся, — я просто подал ему чай и таблетки. Как ни в чём не бывало. — А что ещё можно было сделать? — Не знаю. Кричать? Обвинять? Но смотри на него — он и так на грани. Словно хрустальная ваза, которую можно разбить одним неловким словом. — Пагсли замолчал, прислушиваясь к щебету птиц, такому простому и далёкому от его мыслей. — Иногда мне кажется, я сам становлюсь частью его болезни. Потому что позволяю этому продолжаться. — Ты остаёшься с ним, потому что ты добрый. — Доброта… — он произнёс это слово с лёгкой горечью. — Она похожа на ловушку. Иногда я просто хочу, чтобы он исчез. Ненадолго. Чтобы я мог просто… дышать. А потом я ловлю себя на мысли, что это ужасно. Что я ужасный друг. ××× Воздух в комнате был спёртым и тяжёлым, словно его уже кто-то выдохнул и не давал сделать новый вдох. Пагсли вернулся, и его обоняние, отвыкшее за час, снова уловило знакомую тошнотворную сладость, въевшуюся в шторы и простыни. Он собирался что-то сказать, но слова застряли в горле. Юджин сидел на подоконнике, высунув ноги в открытое окно. Он раскачивал ими в такт какому-то внутреннему ритму, его пятки с лёгким стуком бились о наружную стену. Спиной к комнате, он был совершенно неподвижен, застыв, как хищная птица на уступе. Его взгляд был прикован к точке внизу, во дворе. Пагсли молча прошёл к своему столу, стараясь дышать тише, двигаться плавнее, будто любое резкое движение могло спровоцировать лавину. Тишина в комнате была оглушительной, звенящей. Он слышал, как за стеной включили воду, как где-то хлопнула дверь, но здесь, в их комнате, время, казалось, замедлило ход, сгустившись вокруг неподвижной фигуры на окне. Он попытался заняться учебником, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в чёрные мушки. Вся его концентрация была прикована к той фигуре. Он знал, на что тот смотрел. Знать это было так же неизбежно, как знать о собственном сердцебиении. Он даже мог мысленно нарисовать картинку: Агнес, её рыжие волосы, её зелёное платье, её смех, который он сам только что слышал. И теперь этот смех, это платье, эта жизнь за окном — всё это препарировалось холодным, аналитическим взглядом Юджина. — Она сегодня в зелёном платье, — вдруг произнёс Юджин. Его голос был ровным, без интонаций, будто он комментировал погоду. Он не обернулся, продолжая смотреть вниз. — Оно очень яркое. Как молодая трава после дождя. И волосы... они на солнце просто горят. Настоящий пожар. Ты, наверное, мёрзнешь рядом со мной, а рядом с таким костром... должно быть, тепло. Пагсли сглотнул. Ком в горле не желал проходить. Он чувствовал, как под взглядом Юджина его собственная прогулка, простой момент покоя, превращалась в нечто постыдное, в предательство. — Вы долго стояли у того старого дуба, — продолжил Юджин тем же ровным, бесстрастным тоном. — Почти семь минут. Я засекал. Она смеялась. Потом коснулась твоего рукава. Вот здесь. — Он показал пальцем на собственный рукав, как бы отмечая точку, и Пагсли почувствовал на своей коже призрачное прикосновение. — А ты... ты ей улыбнулся. Так, уголком губ. Редко так улыбаешься. Мне нравится эта улыбка. Жаль, что я её почти не вижу. Пагсли почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это было не наблюдение. Это был протокол. Сбор данных для некоего будущего, страшного вердикта. — Юджин... — его собственный голос прозвучал хрипло, чужим. — Слезь с окна. Это опасно. Юджин проигнорировал его, как будто не слышал. Он снова уставился в окно, взгляд стал остекленевшим, устремлённым вглубь своих мыслей. Его раскачивание ногами стало чуть более размашистым, почти вызывающим. — Интересно, — тихо проговорил он, больше себе, чем Пагсли. — Она такая... живая. Шумная. Яркая. В ней столько движения. А я... я сижу здесь. В этой комнате. Смотрю. И жду. Всё, что у меня есть — это эта комната. И ты. Он замолчал. Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной — напряжённой, звенящей, как струна перед тем, как лопнуть. Пагсли видел, как мышцы на спине Юджина напряглись под тонкой тканью рубашки. — Знаешь, о чём я думаю, пока жду? — он медленно, почти театрально, повернулся, и теперь его глаза встретились с глазами Пагсли. В них не было ни безумия, ни гнева. Была лишь леденящая, абсолютная ясность, куда более пугающая, чем любая истерика. — Я думаю о том, как всё хрупко в этом мире. Как легко можно всё испортить. Один неверный шаг... один резкий звук... один чужой человек... и хрустальная ваза разобьётся. На тысячи острых осколков, которые уже никогда не собрать. Он медленно, почти невесомо, спрыгнул с подоконника и сделал шаг вглубь комнаты. Его босые ноги бесшумно ступали по пыльному полу, и Пагсли невольно отметил, насколько бледной и хрупкой выглядела кожа на его пятках. — Но если вазу не трогать... — Юджин продолжил, его голос стал тише, интимнее, — если поставить её на высокую, безопасную полку... в тёмную, тихую кладовую... где никто не сможет до неё дотянуться, где не будет ни солнца, ни пыли, ни чужих рук... — его губы тронула лёгкая, призрачная улыбка, в которой не было ни капли тепла, — ...то она будет в полной сохранности. Всегда. Неправда ли, это лучший способ позаботиться о самом дорогом? Ты же хочешь, чтобы о тебе заботились, Пагс? Чтобы ты был в сохранности? Он остановился в двух шагах от него. От него не пахло ничем, кроме свежего ветра, ворвавшегося в окно, и той пугающей, металлической пустоты, что исходила от него самого. Он не угрожал. Он предлагал. Предлагал тюрьму, выданную за спасение. Пагсли не нашёл, что ответить. Все слова казались бесполезными, детскими щитами против этой новой, холодной реальности. Он просто сидел и смотрел на своего лучшего друга, который вдруг стал абсолютно чужим, незнакомым существом, смотрящим на него глазами, полными тихого, безмолвного обещания — обещания вечной, удушающей опеки, граничащей с погребением заживо. И в этот момент он понял, что страх — это не всегда что-то громкое и стремительное. Иногда это тихая, ледяная рука, которая медленно сжимается вокруг твоего горла, пока ты просто сидишь и смотришь в пустоту. Слова Юджина повисли в воздухе, превратившись в невидимую, но ощутимую паутину. Пагсли почувствовал, как его дыхание стало поверхностным, будто комната внезапно лишилась кислорода. Он не мог отвести взгляд от этого призрачного подобия улыбки. Это была улыбка… удовлетворения. Удовлетворения от найденного, пугающе логичного решения. — Я… я не ваза, Юджин, — наконец выдохнул Пагсли, и его голос прозвучал слабо, почти детски. — Конечно, нет, — согласился Юджин, и его тон стал сладковато-увещевающим, как у взрослого, объясняющего что-то непонятливому ребёнку. — Ты гораздо ценнее. Ты… единственный. Поэтому и забота должна быть особенной. Чтобы никакие… пожары… не могли до тебя добраться. — Он сделал лёгкое ударение на слове «пожары», и его взгляд на мгновение скользнул в сторону окна, туда, где незримо стоял образ Агнес с её пламенеющими волосами. Он сделал ещё один шаг вперёд. Теперь Пагсли мог разглядеть мельчайшие детали его лица — лёгкую шелушащуюся сухость кожи у висков, тень ресниц, падающую на синеву под глазами. Он увидел в его взгляде не просто пустоту, а страшную, всепоглощающую концентрацию. Весь мир для Юджина в этот момент сузился до размеров их комнаты и до него, Пагсли. — Мне не нужна такая забота, — попытался настоять Пагсли, чувствуя, как по ладоням выступает холодный пот. Он сжал пальцы, впиваясь ногтями в кожу. — И Агнес не имеет к этому никакого отношения. Она просто друг. Имя, произнесённое вслух, стало спичкой, брошенной в бензин. Спокойствие Юджина дрогнуло. Его губы исказила тонкая, болезненная гримаса. — Друг? — он фыркнул, и в звуке послышался лёгкий, срывающийся смешок. — Она не друг. Она — болезнь. Инфекция. Она заползает в каждую щель, в каждую нашу мысль! Я вижу её, даже когда закрываю глаза, Пагс! Этот рыжий цвет… он повсюду! Его голос начал терять ровность, в нём зазвенели знакомые, опасные нотки одержимости. — Она смеётся, и ты смеёшься ей в ответ. Она дотрагивается до тебя, и ты не отстраняешься. Она крадёт тебя по кусочкам, а ты… ты просто позволяешь этому происходить! — Никто никого не крадёт! — Пагсли поднялся с места, его собственное терпение начало лопаться под грузом этой невыносимой ревности. — Я не вещь, которую можно украсть! Я живой человек, и у меня могут быть другие друзья! — НЕТ! — крик Юджина был резким, пронзительным, полным настоящей боли. Он больше не был холодным наблюдателем. Демоны вырвались наружу. — Не могут! Не могут быть другие друзья! Только я! Я был с тобой, когда все остальные отвернулись! Я знаю тебя настоящего! А она… она видит только твою улыбку, твою маску! Она не знает, каково это — сидеть с тобой ночами, когда тебе плохо! Она не знает, как ты вздрагиваешь от громких звуков! Она не знает тебя, как я! Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. В глазах стояли слёзы ярости и отчаяния. — А ты… ты ей веришь. Ты веришь её дешёвым улыбкам и прикосновениям. Ты променял меня на какую-то… рыжую… — ЗАТКНИСЬ! — Пагсли крикнул в ответ, его тоже понесло. Месяцы, годы удушья, чувство клетки — всё вырвалось наружу. — Просто заткнись о ней! Ты ничего о ней не знаешь! Она не делает мне больно! Со мной не душно! С ней я могу ДЫШАТЬ, Юджин! ДЫШАТЬ! А в этой комнате… с тобой… я задыхаюсь! Слово «задыхаюсь» прозвучало как приговор. Юджин замер. Все эмоции разом схлынули с его лица, оставив после себя лишь абсолютную, ледяную пустоту. Та самая пугающая ясность вернулась в его взгляд, но теперь в ней читалось нечто новое — решение. — Да, — тихо произнёс он. — Я понимаю. Она даёт тебе дышать. А я… я забираю воздух. Он медленно, не сводя с Пагсли глаз, отошёл к своему столу. Его движения были выверенными, точными, как у хирурга, готовящего инструмент. Он открыл верхний ящик. — Значит, нужно убрать то, что мешает дыханию, — его голос был почти шёпотом, но каждое слово било по барабанным перепонкам. — Нужно… перерезать воздух, который она тебе приносит. Пагсли, всё ещё дрожа от собственной ярости, не сразу понял. Он видел, как рука Юджина опустилась в ящик. Увидел, как пальцы сомкнулись на чём-то металлическом. Увидел, как он поворачивается, и в его руке лежит тот самый матовый складной нож. — Юджин… — имя сорвалось с губ Пагсли испуганным шёпотом. Гнев испарился, сменившись леденящим ужасом. — Что ты делаешь? Положи это. Но Юджин уже не слышал. Он смотрел на нож, потом на Пагсли, и в его взгляде была та самая «забота», о которой он говорил. Искажённая, извращённая, но в его сознании — абсолютно логичная. — Не бойся, — тихо сказал он, делая шаг вперёд. — Больно не будет. Это будет быстро. А потом… потом ты всегда будешь здесь. В безопасности. Где никакие рыжие ведьмы не смогут тебя найти. Где ты будешь только мой. Навсегда. Он щёлкнул, и лезвие блеснуло в тусклом свете комнаты. Острое. Чистое. Решение. --- Он не отошёл к столу. Он ринулся вперёд. Это был не шаг, а рывок, стремительный и неожиданный. Пагсли, всё ещё дрожа от собственной ярости, не успел среагировать. Юджин врезался в него с размаху, сбив с ног. Спина Пагсли с глухим стуком ударилась о пол, вышибая воздух из лёгких. Прежде чем тот смог понять, что происходит, Юджин уже сидел на нём, вцепившись коленями в бока, придавив своей тяжестью. Его глаза, широко раскрытые, были пусты, в них не было ничего, кроме отражения света от настольной лампы. Из кармана его джинсов, быстрым, привычным движением, появился тот самый матовый складной нож. Щелчок — и лезвие блеснуло. Пагсли попытался вырваться, оттолкнуть его, но Юджин был сильнее в этой вспышке адреналина и безумия. Он не просто тыкал. Он работал. Раз. Лезвие вошло в живот Пагсли с тихим,влажным звуком. Юджин не сводил с его лица глаз, наблюдая, как оно искажается от боли и непонимания. —Это за её смех, — тихо прошипел он. Два. Второй удар,чуть левее. —За её прикосновения. Три. Четыре. Пять. Удары сыпались один за другим,методично, с ужасающей регулярностью. Юджин не торопился. Он не был в ярости. Он был сосредоточен. Каждый удар сопровождался тихой, безжизненной констатацией. —За каждый взгляд, который ты ей бросил. —За каждую секунду, что ты провёл с ней, а не со мной. —За то, что позволил ей украсть тебя. Пагсли сначала пытался сопротивляться, хватая Юджина за запястья, но хватка была железной. Потом его движения стали слабее. Руки бессильно упали на пол. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как тепло разливается по его рубашке, как холодный паркет давит на затылок. В ушах стоял нарастающий гул, в котором тонули все звуки, кроме этого тихого, монотонного голоса и приглушённого хлюпающего звука. Шесть. Семь. Восемь. Юджин продолжал.Его лицо было маской бесстрастной концентрации. Он не был убийцей в припадке страсти. Он был мастером, исправляющим бракованное изделие. Вырезающим болезнь скальпелем. —За то, что назвал мою любовь больной. —За то, что сказал, что задыхаешься. —За то, что предпочёл её. Девять. Десять. Одиннадцать. Рубашка Пагсли превратилась в кровавое месиво.Дыхание его стало хриплым, прерывистым. Юджин наклонился ниже, его губы почти касались уха умирающего. —Ты сам виноват, — шептал он, вонзая лезвие снова и снова. — Ты заставил меня. Ты всё испортил. Я просто… чищу наш мир. Возвращаю всё на круги своя. Двенадцать. Тринадцать. Пагсли уже не двигался.Его глаза были открыты, но взгляд ничего не выражал. Юджин нанёс ещё два удара, будто закрепляя результат. Четырнадцать. Последний удар.Самый глубокий. Юджин замер, его рука всё ещё сжимала рукоять ножа, торчащую из тела друга. Он тяжело дышал, но не от усталости, а от интенсивности процесса. Потом он медленно вытащил лезвие. Оно было алым до самой рукояти. Он отполз, швырнув нож в сторону. Он сидел на полу, всего в метре, и смотрел на неподвижное тело. На его лице не было ужаса. Не было раскаяния. Лишь глубокая, безмятежная уверенность. Он провёл рукой по своему лицу, оставляя на щеке кровавый след, и вздохнул с облегчением. — Вот и всё, — прошептал он, глядя на Пагсли. — Теперь ты чист. Теперь ты никуда не денешься. Теперь мы вместе. Навсегда. Он улыбнулся. Лёгкой, почти счастливой улыбкой человека, который наконец-то завершил долгую и трудную работу. И достиг желаемого покоя. Юджин сидел на полу, не сводя глаз с неподвижного тела. Безмятежная улыбка не сходила с его губ. Он медленно поднял руку, рассматривая засохшие кровавые подтёки на пальцах с видом знатока, оценивающего произведение искусства. За окном пробило полдень. Где-то в соседнем дворе дети кричали, играя в футбол. Свет пасмурного апрельского дня заливал комнату, делая происходящее нереальным, словно плохо поставленная пьеса. Его взгляд стал рассеянным, почти мечтательным. Он поднёс указательный палец к губам и медленно провёл по нему кончиком языка. Вкус был металлическим, терпким. Вкус окончательности. — Наша тайна, Пагс, — прошептал он. — Только наша. Затем его лицо, секунду назад озарённое странным экстазом, исказила лёгкая гримаса. Сладость момента прошла, оставив после себя лишь физическую грязь. Прагматизм взял верх. Он поднялся, перешагнул через лужу и направился в уборную. Тщательно вымыл руки и лицо. Вытерся, аккуратно сложил полотенце. ××× Оттингер сдал самого себя,чтобы уменьшить срок. 23 года за убийство, совершённое 22 апреля.