Он не рождён

Несколько дней после медпункта прошли незаметно — будто их просто убрали из календаря. Йен снова на ногах. Движения сначала давались с осторожностью, как шаги по тонкому льду, но через пару утренних пробежек и десяток раундов на мешке тело вспомнило ритм. Возвращение к привычному режиму оказалось легче, чем он ожидал. Сложнее было другое — возвращение к нему. Гоуст держался так, словно ничего не произошло. Команды — ровные, голос — холодный, шаг — выверенный. Но где-то в этом идеальном порядке пряталось напряжение, которое чувствовалось даже на расстоянии. Их взгляды пересекались чаще, чем нужно. Их движения на тренировках совпадали слишком точно, чтобы это можно было назвать просто отработанным навыком. Команда это замечала. И хотя никто не говорил вслух, Соуп пару раз уже бросал через плечо колкости: — Вы двое так синхронно работаете, что мне впору выучить пару движений танго. Газ косился с интересом, Прайс — с той тихой, капитанской уверенностью человека, который видит больше, чем говорит. Никто не вмешивался. Но воздух вокруг казался чуть плотнее обычного. Полоса в тот день началась с простого: стандартная связка, темп средний, задача — точность. Снаружи моросил дождь, бетон пах мокрой пылью. Йен проверил ремни, сделал короткую разминку и вышел на старт. Гоуст стоял рядом, взгляд — спокойный и выжидающий. — Готов? — коротко. — Всегда. Сигнал — и они пошли. Первый сектор — лестницы. Второй — узкий коридор с «заложниками» и ложными целями. Йен чувствовал его темп почти физически: шаг влево — и он уже там; угол — и он уже прикрывает. Ни одной лишней команды. Один взгляд заменял три слова. Один жест — целую инструкцию. К третьему сектору их движения стали зеркальными. Гоуст уходил влево — Йен занимал правый сектор. Гоуст бросал дым — Йен менял позицию. Всё складывалось в идеально собранный механизм, и это «слишком» чувствовали оба. На повороте, где проход сужался до узкой щели, они оказались ближе, чем когда-либо. Рука Йена легла ему на плечо — не чтобы остановить, а чтобы синхронизировать шаг. И Гоуст не отстранился. Их дыхание слилось на расстоянии сантиметра, и мир на секунду сузился до этой точки — дыхание, кожа, напряжение, которое гудело в воздухе, как натянутый трос. Йен чувствовал, как сердце бьётся в висках. Одно неверное движение — и они переступят линию, которую оба так упорно удерживали. Но никто не двинулся. Только взгляд — чуть дольше, чем нужно. И рука, которая не спешила уйти. — Ну вы даёте! — донёсся голос Соупа откуда-то сбоку. — Вы либо сейчас женитесь, либо кто-то кого-то задушит. Они оба отстранились, словно этот голос прервал заклятие. Воздух снова стал воздухом, а не током под кожей. Гоуст шагнул вперёд первым, вернувшись в рабочий ритм. Йен — следом. Но тот миг остался — тёплым, пульсирующим, слишком настоящим, чтобы его можно было вычеркнуть. Финиш они прошли в идеальном тайминге. Прайс кивнул, не комментируя. Газ тихо хмыкнул. А Соуп, проходя мимо, шепнул на ухо: — Осталось только признаться. Йен промолчал.

***

Холод ночи не чувствовался — не потому, что его не было, а потому что рядом стоял он. Крыша встречала привычным звуком: где-то внизу скрипнула дверь ангара, прожектор скользнул по сетке периметра, часовой откашлялся, уставившись в темноту. Всё как всегда. Только не они. Йен вышел первым и встал у парапета, глядя в сторону взлётной полосы. Воздух пах керосином и дождём. Небо было тусклым, без звёзд — как выдох после долгого бега. — Ты снова здесь, — тихо сказал Гоуст, появившись за спиной. — Ты тоже. Он подошёл ближе, встал рядом, не касаясь. Между ними оставалось два шага, но они ощущались как один. Несколько минут они молчали — не потому что не знали, что сказать, а потому что слова могли сорваться раньше, чем надо. — Три дня прошло, — сказал Гоуст. — А я всё ещё вижу, как ты падаешь. — Я не упал, — тихо. — Я сел. — Ты рухнул. Как мешок. Йен усмехнулся: — Зато ты выглядел идеально — без единой эмоции. — Если бы я показал хоть одну, — голос стал ниже, — я бы не смог делать свою работу. Они снова замолчали. Ветер прошёлся по крыше, подняв крошечный клочок бумаги, тот закружился и упал рядом с берцами Йена. — Я знал, что ты злишься, — сказал Йен спустя минуту. — Не из-за того, что я полез. Из-за того, что мог не вернуться. Гоуст не сразу ответил. Только спустя пару вдохов: — Я не злюсь. Я… не умею терять. Йен повернул голову: — А я не умею быть на месте. Их взгляды встретились. На этот раз ни один не отвёл глаза. — Ты мог исчезнуть, — тихо сказал Гоуст. — Прямо там, в этом чёртовом коридоре. Один шаг — и ты был бы вне нашей зоны, вне связи. И всё, что осталось бы от тебя — это тишина в эфире. — Я не исчезаю, — ответил Йен спокойно. — Я не могу умереть. Но да — могу уйти слишком далеко. — Вот этого я и боюсь, — сказал Гоуст, и голос его дрогнул. — Не того, что тебя убьют. А того, что однажды ты просто уйдёшь — туда, куда я не смогу дотянуться. Йен сделал шаг ближе, и воздух между ними сжался: — Тогда держи меня рядом. Гоуст чуть дёрнулся. В его взгляде промелькнуло что-то слишком человеческое, чтобы это можно было назвать просто раздражением. — Ты не понимаешь, — глухо. — Я не знаю, смогу ли. — А я не знаю, смогу ли устоять на месте. Пауза растянулась. Она не была неловкой — она была оголённой, честной. — Ты боишься, — сказал Йен. — Нет. — Боишься. Не за себя. Гоуст резко выдохнул и шагнул ближе — теперь между ними не было ничего. — Да, боюсь, чёрт тебя дери! Потому что ты лезешь вперёд, будто тебя нельзя убить. Потому что я вижу, как ты исчезаешь, даже когда стоишь рядом. Потому что… — он осёкся, но не отступил. — Потому что если ты исчезнешь, я не знаю, что останется. Воздух между ними дрогнул. Йен вытянул руку — неуверенно, но без страха — и коснулся его плеча. Гоуст не отстранился. Наоборот — ладонь его легла поверх этой руки, крепко, словно боялась, что тот исчезнет прямо сейчас. — Тогда не отпускай, — тихо сказал Йен. Что-то сорвалось. Не вспышкой — волной. Они потянулись друг к другу одновременно: грубо, будто мир наконец потерял терпение. Их губы столкнулись на выдохе — не осторожно, не робко, а с той самой силой, которую копили неделями. Злость, страх, желание — всё сплелось в один импульс. Гоуст схватил его за ворот, потянул ближе, Йен ответил тем же, вцепившись в его куртку, будто в якорь. Дыхание сбилось, мир исчез. Осталось только это — касание, огонь под кожей, сердце, стучащее в такт другому. Они оторвались друг от друга почти одновременно. Лоб к лбу, дыхание тяжёлое, пальцы всё ещё сжимают ткань. — Это снова было ошибкой? — спросил Йен, не открывая глаз. Гоуст задержал дыхание. Потом выдохнул медленно: — Если да — то самой удачной из всех. Они так и стояли — рядом, почти прижавшись, не решаясь сделать следующий шаг. Потому что знали: за ним уже не будет дороги обратно. Внизу щёлкнула калитка периметра. Ветер ударил сильнее. Они отступили друг от друга почти незаметно — ровно настолько, чтобы снова дышать. — Завтра в пять, — сказал Гоуст, глядя в темноту. — Полоса. Ты — первый. — Принял, — ответил Йен. Он ушёл первым, не оборачиваясь. Йен остался ещё на минуту, глядя в серое небо. В груди было тепло, от которого не хотелось избавляться.