rising — восставая.

                        🎵 James Arthur — Train wreck.       Минхо замер в ужасе. В своей насыщенной событиями жизни он видел сотню жестоких сцен. Но хуже, чем то, как один парень лежал без сознания на теле своего мёртвого возлюбленного, он ещё не видел. Это разрывало душу на миллиарды атомов. Хотелось выцарапать себе глаза и стереть память, чтобы никогда больше не видеть эту картину. Тишина, наступившая в секунду, казалась оглушительной, но внезапно её разорвал смех. Холодный, торжествующий смех дяди.       — Вот и всё, — произнёс он, и его голос сочился удовлетворением. — Ты сделал свой выбор, Чонгук. Выбор, который убил их всех. Это даже лучше, чем то, что предлагал я. Ты думал, что спасаешь их? — он встал над лежащими парнями, и его взгляд был полон непонимания. Но в этот момент всё изменилось. Внезапно раздались громкие крики, лай собак и звуки выстрелов, но на этот раз — других. В помещение ворвались люди в форме с оружием наперевес.       — Полиция! Всем стоять! Руки вверх! — прозвучал громкий голос. Начался хаос. Люди дяди в панике пытались сопротивляться, но их быстро скрутили. Завязалась короткая, но ожесточённая перестрелка. Дядя в ярости обернулся, но его тут же повалили на пол и надели наручники. Тэхён еле приподнял веки. Он не понимал, где он и что происходит. Видел, как полицейские окружили их, как оказали помощь раненому Чимину и увели его, еле живого, в машину скорой помощи. Сквозь пелену пробивались непонятные звуки: приглушённый крик, стоны, какие-то невнятные голоса. Тэхён ничего не понимал, он чувствовал лишь тяжесть. Давящую, удушающую тяжесть во всём теле.       — Ч… Чонгук, — прошептал он из последних сил, пытаясь открыть глаза, чтобы найти его. — Г-де ты?.. Вдруг в ноздри ударил запах. Запах железа, перемешанный со знакомым и до боли любимым запахом… Чонгука. Что-то не так. Постепенно сознание возвращалось, но мутное, искажённое. Тэхён не мог пошевелиться, его веки снова тяжелели. Он чувствовал, как его тело пронзает холод. Звуки становились громче. Он слышал крики, лай собак, топот множества ног. Что-то происходило. Внезапно его резко подняли, отрывая от чего-то мягкого и влажного. В лицо ударил яркий свет. Тэхён зажмурился, пытаясь разглядеть, кто его держал. Смотрел на место, откуда его забрали, а там — Чонгук, весь в крови. У Тэхёна округлились глаза. Он почти осознал, что произошло. Он видел только размытые силуэты людей в форме, отдаляющие его от Чонгука. Они что-то говорили, но он не понимал слов. Его куда-то тащили. Он чувствовал, как его тело волокли по полу, как бились колени о что-то твёрдое. Затем его подняли и посадили во что-то с жёсткими сиденьями. Рядом кто-то сел. Он чувствовал знакомое тепло.       — Чимин? — прошептал Тэхён, пытаясь сфокусировать взгляд. Перед ним — расплывчатое лицо. Он не мог разобрать черты.       — Чонгук? — снова прошептал он. В ответ — тишина. Его схватили за руку и крепко сжали.       — Тэхён, всё будет хорошо, — услышал он тихий голос. Он не узнал этот голос. Он чувствовал только страх. Машина тронулась с места. Тэхён откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Он хотел проснуться. Хотел, чтобы всё это оказалось дурным сном. Но он знал, что это не сон. В следующее мгновение он проснулся в очень мрачном и холодном месте: вокруг суета, много раненых и стонущих от боли людей.       — Вы, блять, можете просто отвезти его в палату! Я вас лишь об этом прошу! — кричал вдалеке уже знакомый, но сломленный и отчаявшийся голос, который, он не уверен, принадлежал Юнги.       — Вы очнулись? Не переживайте, у вас просто ссадины и шок. Мы вас сейчас переведём в палату. Всё будет хорошо, вы уже в безопасности, — женщина в медицинской одежде улыбалась ему. Тэхён смотрел на неё пустым взглядом. Что значит «в безопасности»? Как он может быть в безопасности, когда Чонгука больше нет? Тэхён повернулся и увидел Юнги, который садился на корточки рядом с носилками, на которых кто-то лежал. Его лицо было серьёзным, но глаза пустыми, словно в нём отключили жизнь. Он медленно провёл рукой по голове лежащего, а после взял его руку, сложенную на груди, и поднёс к своему лицу. Тэхён еле мог разглядеть детали, но не узнать татуировки родного человека он не смог бы. Тэхён замер. Не было ни крика, ни слёз, ни даже дрожи. Время остановилось. Он просто смотрел. Его взгляд был прикован к телу Чонгука, но он ничего не видел. Или — скорее — не хотел видеть. Полицейские, врачи, шум… всё это было где-то далеко, за пределами его сознания. Он слышал обрывки фраз, чувствовал, как кто-то трогает его, пытаясь что-то сказать. Но всё это было неважно, нереально. Его глаза оставались неподвижными, взгляд был устремлён в одну точку, но словно сквозь неё. Он не моргал, не дышал, казалось, даже сердце перестало биться. Он превратился в статую, в бездушную куклу, застывшую в ужасе перед невыносимой правдой. Его лицо было лишено всякой мимики — ни боли, ни страха, ни отчаяния. Только пустота. Пустота, поглотившая все его чувства, все его мысли, всю его жизнь. Он был мёртв внутри. Чонгук забрал с собой не только свою жизнь, но и Тэхёна. И теперь его тело осталось тут: он один, в этом холодном, безжалостном мире, с растущей дырой в сердце и с пустотой в глазах. Он больше не был Тэхёном. Он больше не был никем. Дальше темнота. Небытие. Ни звука, ни чувств, ни мыслей. А потом… обрывки… Его пытались привести в чувство, но он, словно не желая жить, падал в обмороки. Его душа не была способна выдержать груз этой боли. Он словно попал в ад, где его мучили до смерти: он умирал, а потом его снова воскрешали. Время длилось неумолимо. Он терялся в нём, терялся в пространстве. Иногда он открывал глаза и видел рядом Мэри — в слезах и растерянной. Но больше никого. Белые стены давили. Запах лекарств проникал в каждую клетку тела. Тэхён смотрел в потолок, не моргая. Он уже давно здесь. День? Два? Время потеряло смысл. И снова никто не приходил.       Мысль пронзила, как молния, воткнутая в сердце:       Они готовятся. Не к его выписке. Не к его выздоровлению. К чему-то другому. К чему-то окончательному.       К похоронам. К его похоронам.       Имя Чонгука не произносилось вслух. Но Тэхён чувствовал его в каждом вздохе, в каждой капле, падающей из капельницы. Он знал. Но признать это… невозможно.       Слабость сковала тело, словно цепями. Он не мог пошевелиться, не мог закричать. Он просто лежал и ждал. Ждал неизбежного.       Вдруг что-то изменялось. Внутри Тэхёна вспыхнула искра. Не гнева, не отчаяния, а… воодушевления. Наконец Тэхён нашёл в себе силы привстать на локти и заметил Мэри, которая, закрыв лицо руками, сидела, оперевшись локтями на колени. Её нога нервно дрожала, и она тяжело вздыхала.       — Мэри… — еле слышно произнёс Тэхён, заставляя ту подпрыгнуть и тут же подбежать к нему.       — Тэхён! Как ты, золото? — она прикоснулась к его голове, проверяя температуру. — Вроде уже не горячий. Ты в порядке? Мы не могли сбить тебе температуру, у тебя были судороги, — она погладила его по лицу, вглядываясь в красные глаза.       — Я-я… в порядке… — он упал обратно на подушку, обессиленный. — Где он? — Тэхён отвёл взгляд, не желая знать ответ на свой вопрос.       — Тэхён, милый, давай ты выздоровеешь, и мы обо всём поговорим. Тебе надо отдыхать. Всё будет хорошо, мы…       Тэхён прервал её на полуслове:       — Ты принесла мою одежду? — он смотрел в окно и видел небо, разрывающееся от грозы, словно поддерживая прожигающую боль в душе Тэхёна. Мэри, игнорируя его вопрос, продолжила:       — Давай, я позову врача, нам нужно…       — Похороны. Они сегодня, не так ли? — он перевёл взгляд на неё, а потом на костюм, который лежал на соседнем стуле. Тэхён сразу понял: она ждала, что он, возможно, придёт в себя и поедет на похороны. В этом была вся Мэри. Она всегда знала, что нужно Тэхёну, понимала, что даже если ему плохо, он никогда не простит ни себе, ни окружающим, если пропустит похороны Чонгука.       Его глаза широко раскрылись. Губы задрожали. Он почувствовал прилив сил.       — Я должен, — прошептал он, и его голос был хриплым, но решительным. — Я должен достойно проводить его. Я не могу опоздать на своё последнее свидание.       — Хорошо, я знаю… Подожди, я позову врача, и мы поговорим. Нам надо всё предусмотреть. — Мэри выбежала из палаты, направляясь в кабинет врача.       Тэхён тут же сорвал с себя капельницу, игнорируя острую боль в руке. Медленно, с трудом, он сел на кровать. Голова кружилась, но он не останавливался.       Встал с кровати, шатаясь. Ноги не держали, но он, опираясь о стену, двигался к стулу с костюмом. С трудом натянул брюки поверх больничных штанов. Снял с себя футболку и прижал её к вене, останавливая кровотечение и вытирая кровь, после чего отбросил в сторону. Натянул белую рубашку и чёрный пиджак. Взъёрошил волосы, улыбаясь своим воспоминаниям о том, как сильно Чонгук любил его волосы, как он их нюхал и трогал постоянно.       Он вышел из палаты, оставляя за собой смятые окровавленные простыни. Шёл по коридору и, бормоча себе под нос что-то невнятное, держался за бок, чувствуя сильную боль в рёбрах.       Медсестра заметила его и бросилась к нему, пытаясь остановить.       — Что вы делаете? Вам нельзя вставать! — закричала она, хватая его за руку.       Тэхён посмотрел на неё, и его глаза сияли странным, нездоровым блеском.       — Я должен, — проговорил он, и его голос был полон решимости. — Я должен сделать всё идеально. Для него.       Он оттолкнул медсестру и продолжил идти, словно ведомый.       — Я разберусь! — Мэри схватила его за руку и дала опереться на себя. — Не волнуйтесь, я привезу его вечером, — крикнула она доктору, который остался безмолвным.

***

      Тэхён смотрел в окно, но ничего не видел. Городские огни сливались в один размытый поток, отражаясь в его пустых глазах. Обычно в это время светло, но сегодня словно всё погасло; дождь смывал собой остатки всего светлого, что оставалось. Тэхён отвернулся от мира, а мир отвернулся от него. В голове царила тишина, но эта тишина была оглушительнее любого крика. Это тишина смерти. Тишина пустоты. Тишина, в которой нет Чонгука. Он сжимал руки в кулаки, пытаясь унять дрожь, но это не помогало. Его тело дрожало. Он нервно дёргал ногой, словно пытаясь убежать от самого себя. Ритм ускорялся. Он чувствовал, как внутри нарастала паника.       — Скоро приедем? — спросил он, и его голос был хриплым и тихим.       — Ещё немного, — ответила Мэри тихо.       Ему казалось, что дорога тянулась бесконечно. Каждый метр — это мука. Каждая секунда — вечность. Он хотел, чтобы это закончилось. Хотел, чтобы всё закончилось.       Наконец машина остановилась.       — Приехали, — сказала Мэри, и её голос звучал отстранённо. Тэхён вышел из машины. Холодный воздух обжёг лицо. Он посмотрел на ворота кладбища. Они казались огромными, зловещими. Он стоял перед ними, как перед вратами ада. Сделал глубокий вдох и вошёл внутрь.       Первое, что он увидел: к нему подбежал отец и обнял его. Он повёл его за руку к месту церемонии. А Тэхён еле мог держаться на ногах, на секунду представив, что отец вёл его к алтарю, где его ждал Чонгук в белом костюме, с широкой улыбкой и безграничной любовью в глазах.       Однако привели его совсем не к алтарю. Он встал напротив закрытого гроба, рядом с Хосоком, который даже не одарил его взглядом, и, опустив руки, пытался сдержать дрожь. Он медленно поднял взгляд на ящик, в котором теперь лежал весь его мир. Он отдал бы всё, что есть на этой земле и за её пределами, чтобы залезть внутрь и позволить закопать себя вместе с ним. Но даже на это он не имел права. Теперь он ни на что не имел права. Звуки плача, приглушённые голоса — всё это доносилось до него, словно сквозь толщу воды. Он видел гроб, усыпанный цветами. Знал, что там лежит Чонгук. Но не чувствовал ничего. Пустота, холод, безразличие. Его взгляд был устремлён в одну точку, на крышку гроба, но он не видел её. Он видел лишь темноту, беспросветную и всепоглощающую.       И гортензии… белые гортензии…       Флорист был прав… Гортензии умирают раньше всех. Казалось, большей боли сердце не способно было вынести, но оно какого-то чёрта продолжало биться.       Люди подходили к нему, выражали соболезнования, трогали его за руку. Но он не реагировал. Не отвечал, не кивал, даже не моргал. Его лицо выражало совершенную пустоту.       …О Боже, как же холодно ему было настолько, что он чувствовал, как руки и ноги отнимались. Внутренности сжимались от пронизывающего холода. Живот, в котором когда-то были бабочки, превратился в комок сжигающей боли.       Он стоял неподвижно, словно статуя. Его глаза были широко раскрыты, но в них не было ни жизни, ни мыслей. Дождь стекал по его лицу, будто он вовсе не был живым.       Когда гроб начали опускать в землю, он даже не вздрогнул. Просто продолжал смотреть в одну точку, не отрываясь, не мигая. Его взгляд был пустым и безжизненным — он сам уже был мёртв.       Гроб начали засыпать промокшей от дождя землёй. Звук падающей земли был глухим и монотонным, как удары метронома, отсчитывающего последние мгновения жизни Чонгука.       Сквозь этот глухой звук он услышал разрывающий крик матери Чонгука, которая упала прямо в грязь и истошно рыдала, умоляя сына вернуться.       Тэхён резко заморгал и глубоко вдохнул, приходя в себя после того, как чуть не утонул. Он хотел подойти к ней, хотел обнять, что-то сказать, но его собственное тело не подчинялось ему. Казалось, если он перестанет быть сторонним наблюдателем, огонь боли сожжёт его тут же. Самосохранение играло с ним злую шутку.       Тэхён хладнокровно перевёл взгляд обратно на могилу. Он знал, что там, под слоем земли, лежит его любовь, его боль, его проклятие. И он ничего не мог с этим поделать. Ничего, кроме как до последней секунды проводить его взглядом.       Он не мог ничего сделать для матери того, кого любил. Он не мог обнять брата того, за кого готов был умереть.       Он не мог забрать лопату у промокшего до ниточки Юнги, который рыл землю, словно это было то, отчего зависела его жизнь.       Он не мог подставить плечо Чимину, который встал из своей коляски и стоял, опираясь о Намджуна.       Он мог думать только о том, что сейчас запрыгнет в эту яму, раскинет землю голыми руками, откроет крышку гроба, поцелует его и ляжет рядом.       — Всё кончено, — прошептал Хосок самому себе. — Больше ты не будешь страдать, мой несчастный братик. Тэхён не верил в это. Он не верил ни во что. Всё, во что он верил, умерло вместе с Чонгуком.       — Он был так молод, — послышался голос какой-то женщины, стоявшей позади. — Такой добрый мальчишка.       — Он был очень хорошим начальником. Стольким людям помог. Вот недавно он оплатил операцию уборщице из нашего отдела — она болела раком, — прошептал ещё один голос.       — Братишка. Слышишь? Ты оставил след. Ты боялся не принести пользу и умереть бессмысленной смертью. Ты спас своих друзей, и не только их. Ты всегда пытался спасти всех, кроме себя… Ты стольким помогал. Я так горд звать себя твоим братом, — Хосок смотрел на могилу брата, шмыгая носом. Его шёпот был почти беззвучным, лишь Тэхён и стоящая рядом Хэин могли услышать это.       — Тэхён? Бросишь землю? — спросил Намджун, протягивая ему лопату.       Он шутит? Бросить землю на Чонгука? Закопать его своими руками? Никогда.       Он остался на месте, даже не шелохнувшись.       — Тэхён-а, может, присядешь? — спросила Мэри, мягко касаясь его плеча. — Тебе нехорошо.       — Он в шоке, — услышал он шёпот матери Чонгука, которая вернулась на своё место. — Оставьте его в покое.       Тэхён повернулся в её сторону, наконец отрывая взгляд от места, где только что закопали его душу.       — Почему вы не дали мне попрощаться с ним? — серьёзно спросил Тэхён.       Сэён прикрыла рот рукой и начала рыдать с новой силой, сокрушаясь.       — Эй-эй… — Чимин кинулся в сторону Тэхёна настолько быстро, насколько позволяли ему раненая нога и костыли. — Тише! — он положил руку на плечо Тэхёна и сжал, всматриваясь ему в глаза.       — Что? Почему я должен молчать? Откройте гроб! Я хочу попрощаться! — потребовал он строго, но Юнги тут же схватил его и прижал к своей груди, затыкая рот.       — Заткнись! Пока я не сломал тебе хребет, — зашипел Юнги ему на ухо.       — Я хочу увидеть его, — прошептал Тэхён, убирая руку Юнги и всматриваясь в его красное и намокшее лицо.       Юнги долго молчал, прежде чем произнёс то, что и ему самому с трудом давалось:       — Ким! Он выстрелил себе в голову. Мы хороним его в закрытом гробу.       Тэхён застыл в тихом ужасе. Дальнейшая церемония проходила мимо него. Он просто стоял, снова застыв на месте. И теперь уже, казалось, навсегда.       Гроб полностью засыпали землёй, и на этом разбилась крупица надежды, которая таилась в сердце Тэхёна.       Сэён, держась за Дэхёна, подошла к могиле и положила на неё букет белых гортензий. Слёзы текли по её щекам, но она молчала. Её взгляд был полон боли и отчаяния.       Люди уходили один за другим. Сэён буквально унесли на руках. Остались только Юнги и Чимин, которых Тэхён также не замечал.       — Мэри, ты можешь идти, мы отвезём его домой, ему нужно быть с семьей. Врачи сейчас ни к чему — это душевная боль, — заключил Чимин, сидя в своей коляске, и кивнул Мэри, которая, поклонившись и выразив соболезнования, пошла обратно к машине.       — Ты тоже поезжай, тебе надо в больницу. Мы с ним как-нибудь справимся, — Юнги поправил цветы на могиле Чонгука, которые бесконечно сползали из-за дождя.       — Тэхён… — Чимин смотрел на него и сглотнул накативший ком. — Будет больно. Очень. Сегодня ещё не предел. Но помни, мы теперь вынуждены жить дальше. Мы не имеем права опускать руки. Мы должны жить за него. Он хотел этого для нас. Чимин получил в ответ лишь тишину и с разрывающимся сердцем махнул медбрату, чтобы ему помогли вернуться в больницу. Юнги опять поправил цветы, сползшие с небольшого земляного холмика над гробом Чонгука, и сел на корточки, продолжая рассматривать, как они снова сползали.       — Чёрт возьми! Чонгук! Твою мать! Эти ебучие гортензии, то, что ты любил! Закрой свой рот и оставь их там, куда я поставил! — он рыкнул и в порыве ярости начал уже втыкать стеблями в землю эти самые гортензии. Его плечи дрожали, и он заплакал, всхлипывая. — Твою мать! Твою мать! Почему ты такой упрямый?! Ты снова выставил меня бесполезным придурком! Я не смог тебя спасти! — он кричал, и его голос раздавался по всему периметру. Тэхён, до этого не проронивший ни капли, наконец ощутил одинокую слезу, стекающую с его щеки. Это даже не эмоция. Это уже тело. Оно само начало распадаться. Он нахмурился, смахивая эту самую слезу, и расправил плечи.       — Юнги, поехали домой, — холодно произнёс Тэхён.

***

      Наконец Тэхён увидел ворота дома и вышел из машины вслед за Юнги.       — Ч-что происходит? — спросил он. — Почему тут всё оцеплено?       — Это место преступления. Тут похитили Чонгука и Чимина, — Юнги рывком стянул жёлтую ленту со входа у ворот. — Не волнуйся, проходи, — он швырнул конусы и ленты по пути, освобождая проход для Тэхёна.       Увидев сломанную входную дверь, Тэхён замер. Он воссоздал эту картину в своей голове.       — Эти ублюдки сломали дорогую дверь. — Юнги швырнул в сторону обломки.       — Они… сопротивлялись? — Тэхён смотрел на размазанное пятно крови на полу, обведённое линией.       — А ты как думаешь? Этот упрямец сдался бы просто так? — Юнги принёс простыню из своей комнаты и кинул на это место, скрывая следы. — Не волнуйся, это кровь похитителей.       — Ты можешь получить проблемы за порчу улик, — Тэхён цокнул и облокотился на стену, наблюдая за тем, как Юнги скрывал все следы отметок полиции.       — Видеть не могу эту хуету, — Юнги швырнул свою футболку на очередное пятно крови. Открыл дверцу одного из шкафчиков в коридоре и достал виски, наливая в стакан. — Все эти расследования ебучие.       — Но это надо, чтобы воссоздать картину…       Не успел Тэхён закончить, как Юнги, отпив глоток, швырнул стакан в стену.       — Воссоздать что? Что они смогут сделать теперь? Его уже нет! Дальше мне похуй! Даже самое невъебучее расследование не приведёт к исправлению того, что уже случилось. Похуй! — Он вскинул руки в воздух и зашёл в свою комнату, хлопнув дверью.       Тэхён даже не вздрогнул от грохота стакана. Его уже не напугает, наверное, ничего в этой жизни.       Он оглядывался и вспоминал каждый миг, проведённый с Чонгуком в этом доме. Каждый уголок, каждая деталь напоминали о нём. Он долго стоял, не двигаясь. Ему было комфортно в этом состоянии. Он хотел бы всю жизнь провести в этом трансе, где воспоминания одно за другим воспроизводились в его голове. Он бросил взгляд на дверь его комнаты и понял, что теперь это его пристанище. Дом уже погружался во мрак ночи, и лишь слабый свет луны освещал его.       Спустя некоторое время из комнаты вышел Юнги и вздрогнул, увидев Тэхёна, стоящего на том же месте, где он его оставил три часа назад.       — Ты… что ты тут делаешь? С тех пор стоишь тут? Не сходи с ума. Иди спать! — Юнги толкнул его.       — А? — словно очнувшись ото сна, он посмотрел на Юнги.       — Ты тут стоишь уже часа три, иди спать, говорю.       — Я-я… да… я не знаю пароль от его двери. — Тэхён пытался казаться вменяемым.       — Хочешь спать там? Ну да… конечно, ты хочешь спать там. Два, три, двенадцать, — произнёс Юнги и, схватив ранее оставленную бутылку виски, зашёл обратно в комнату.       Тэхён, словно пьяный, направился к двери и набрал код.       Он застыл в дверях комнаты Чонгука, словно боясь переступить порог. Его глаза метались по идеальному порядку, цепляясь за каждую деталь, ища в ней спасение. Но спасения нет. Есть только память, и она причиняла невыносимую боль. Он заставил себя войти. Шаг за шагом, словно ступая по битому стеклу. Комната встретила его запахом Чонгука, который превращал кровь в его жилах в лаву из боли. Запах чего-то неуловимого, личного, что нельзя описать словами. Запах дома. Запах любви. Запах, который теперь навсегда останется с ним, как незаживающая рана. Он прикасался к вещам Чонгука, словно к святыням. Провёл пальцами по корешкам книг, которые они читали вместе. Открыл шкаф и погрузил лицо в его одежду, пытаясь вдохнуть в себя хоть немного Чонгука. Хотел почувствовать его тепло. Но всё тщетно. Он чувствовал только холод и пустоту. Направился в сторону ванной и заметил полотенце на полу. И вот он — миг, когда его мир обрушился. Полотенце. Простое белое, махровое полотенце. Но в этой комнате, в этой обстановке оно стало символом всего того, что Тэхён потерял. Полотенце, которое никогда бы не валялось на полу, будь здесь Чонгук. Полотенце, которое он явно бросил в сильной спешке. Полотенце, которое означало, что больше никто и никогда не придёт его подобрать. Полотенце, которое всё ещё хранило запах Чонгука и всё ещё оставалось влажным. Это не просто полотенце. Это оскорбление. Это предательство. Это доказательство того, что Чонгука больше нет. Что-то ломалось внутри Тэхёна. Словно рвалась последняя нить, удерживающая его в реальности. Он больше не мог сдерживать боль. Он упал на колени, как подкошенный, и издал тихий стон, идущий из глубины разрывающегося сердца, медленно переходящий в душераздирающий крик. Схватился за полотенце, словно за спасательный круг. Прижал его к лицу, пытаясь впитать в себя его запах, продолжая истошно кричать.       — Чонгук! — его голос сорвался, захлёбываясь слезами. — Чонгук! Вернись!       Он дрожал так сильно, словно груз всего мира положили на его спину.       Он бился головой о пол с такой силой, что в глазах потемнело. Ему было всё равно на боль. Он хотел почувствовать хоть что-то, кроме пустоты.       — Это не может быть правдой! — вопил он. — Ты бы никогда не оставил полотенце на полу! Никогда! — он поднял полотенце и начал вытирать им лицо, пытаясь стереть слёзы, которые не заканчивались. — Смотри! Я не плачу, видишь? Прости, но только вернись, пожалуйста. Прошу! Чёрт возьми! Прошу-у-у! Чонгук! — он вопил так, будто его тело разрезали очень тупым ножом на мелкие кусочки. — Я люблю тебя! — кричал он. — Я люблю тебя больше всего на свете! Почему ты оставил меня? Он обнимал полотенце и качался из стороны в сторону, словно маленький ребёнок, потерявший свою маму. Он шептал имя Чонгука снова и снова.       — Ким! — в комнату влетел Юнги. — Нет, нет, нет! Что ты творишь? — он кинулся к нему и, приподнимая с пола, взял его лицо в свои руки. — Ты что творишь? Как ты можешь так легко сломаться?       — Юн… он… Юнги! Это всё из-за меня! Он умер вместо меня! Я принёс в его жизнь всех этих людей. Если бы не я, он жил бы своей спокойной жизнью. О Боже! Поехали! Прошу, поедем обратно! Мы оставили его там! Он там один! Дождь… грязь… он ненавидит грязь! Мы должны поехать за ним. Как мы могли засунуть его под землю и вернуться? О Боже! Что я натворил! Я должен забрать его оттуда! Он мёрзнет! — его трясло так сильно, что Юнги еле мог держать его.       — Успокойся! Мы никуда не поедем! Его там нет. Там только оболочка. Его душа на небесах. Успокойся! — Юнги пытался подбирать слова, чтобы привести его в чувства.       — Я убил его. Я убил Чонгука! Чонгу-у-у-к! Прошу! — он заливался слезами.       — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Не делай этого хотя бы в его комнате! Ты хочешь, чтобы дух этого мудака пришёл и отпиздил нас за то, что мы заляпали слезами его ковёр? Вставай давай, идём, тебе надо умыться.       — Нет-нет-нет! Умоляю. Я всё разрушил. Это всё я! Убей меня! Прошу! Похорони меня рядом с ним. Я разрушил ваш мир. Юнги! Вы были друзьями, вы жили в своём уютном мире. Я должен был продолжать наблюдать за вами через его дневник. Я был самым большим эгоистом, самым большим придурком в мире, я разрушил ваш мир. У кого мне просить прощения? У кого? У того, кого больше нет? У кого? Я могу только у тебя! — он сорвался с его рук и рухнул на пол, кланяясь ему в ноги. — Умоляю! Прости! Прости меня, Юнги, я отобрал его у тебя. Прости, прошу! Мне так жаль! — его голос давно сорвался, а на его месте — истошный и отчаянный крик.       — Чёрт! — Юнги схватил его и поволок за собой, затащил в свою комнату и, приподняв за талию, усадил на край ванной. Включив душевой кран, он облил Тэхёна, который продолжал рыдать, не успокаиваясь. Юнги старался держать себя в руках, но когда даже вода не подействовала и уже намочила и его самого, он закрыл кран, замерев на секунду, замахнулся и дал Тэхёну пощёчину, после чего схватил его удивлённое лицо ладонями, сжимая челюсти.       — Нет! — зашипел он ему в лицо. — Нет. Ты понял? Нет! Я не прощу тебя. Потому что ты прав. Ты вошёл в нашу жизнь и всё перевернул вверх дном. Поэтому… ты… будешь делать то, что я говорю! Тэхён всхлипнул, не переставая заикаться.       — Ч-что?       — Да. Ты должен заслужить прощения! Поэтому сейчас ты залезешь в эту ванную и спокойно искупаешься. После этого ты наденешь одежду, которую я принесу, помолишься за его душу перед сном и ляжешь спать! А завтра… завтра ты, мать твою, сделаешь всё, чтобы выжить и быть тем, кто заслужил его жертву, — он оттолкнул его в сторону, развернулся и направился к выходу, но голос Тэхёна его остановил.       — Ты не понимаешь. Мы… мы расстались на плохой ноте, я его предал, мы были в ссоре. Он ушёл в самый худший период наших отношений. Я… — он снова задрожал и заплакал, но Юнги развернулся и со всей силой ударил кулаком по зеркалу над умывальником, разбивая его и раня руку, отчего Тэхён замер на месте.       — Посмотри на моё лицо! — он дрожащей и истекающей кровью рукой указал на своё лицо. — Посмотри! Ты видишь это? Видишь синяки? Знаешь, откуда они? Это он. Последнее, что мы сделали перед его смертью — это разорвали друг друга морально и физически. Мы в жизни не ссорились так сильно. Он избил меня. Я думал, что делаю это ради него. Даю ему спустить гнев на себя. Но я сделал это ради себя. Мне нужно было, чтобы кто-то разрядил меня, вызвал во мне эмоции, заставил меня чувствовать что-то, кроме боли и пустоты. Теперь понимаешь? Видишь? В конкурсе среди тех, кто попрощался хуже, выигрываю я, Тэхён. Не ты. — Казалось, ещё минуту, и Юнги сломается прямо тут, разрыдавшись, но он держался.       — Ради всего святого, искупайся и ложись спать, — уже спокойнее приказал он, после чего вышел из ванной, захлопнув за собой дверь.