любить любым.

Вот уже несколько недель Сиын ведёт себя странно. Как-то не так. Сухо помалкивает и делает вид, что ничего не замечает, но всё-таки он видит.  То, как его очаровательный мальчик стал избегать прикосновений; его нежелание садиться к Сухо на колени, хотя раньше Сиын устраивался на его бёдрах без тени сомнений — все эти на первый взгляд незначительные моменты, словно пазл, складываются в тревожную картину, смысл которой Сухо пока не может понять.  Он бы мог подумать, что Сиын злится на него или расстроен. Но нет — в остальном в их отношениях ничего не изменилось. Его милый, на первый взгляд нетактильный и нелюдимый парень всё так же ищет его ласки, стремится получить свою порцию нежности — всё тем же молчаливым, сдержанным, но вместе с тем настойчивым способом. Всё так же делает вид, что терпит, пытается сохранить серьезное, привычно безэмоциональное выражение лица, хотя уголки его губ всё равно приподнимаются в счастливой улыбке, полной довольства, каждый раз, когда Сухо начинает открыто с ним заигрывать и почти бесстыдно приставать.  Так что Сухо чувствует: с Сиыном что-то не так, даже если в их отношениях, на первый взгляд, всё в порядке. Также Сухо понимает: его парень иногда бывает упрям до ужаса, а ещё склонен надолго уходить в себя и надумывать всякое — иногда Сухо удивляется, что же творится в его голове. В конце концов Сухо решает не давить и подождать. Может, само пройдёт? Но всё происходит в точности наоборот. Погода — серая и отвратительная, за окном не переставая льёт дождь, когда их молчаливый конфликт достигает предела. Сухо и Сиын спрятались в тепле дома: они решили провести время за просмотром фильма. А может, даже устроить мини-марафон. Сухо уже с удобством устроился на диване, поставив на кофейный столик миску с попкорном. Сиын проскальзывает в комнату мгновением позже. Когда тот проходит мимо, Сухо, не думая — почти на инстинктивном уровне, — протягивает руку и ловит его за запястье, чтобы привычным движением усадить своего парня себе на колени.  Но Сиын выскальзывает из его рук, резко отдёргивая запястье. Любому другому человеку это движение могло бы показаться нечаянным или случайным — однако Сухо пронзает жгучая, острая боль. Вместо того, чтобы устроиться на бёдрах Сухо — как раньше — Сиын просто молча садится рядом с ним.  Внутри Сухо что-то ломается и закипает.  Ведь Сиын никогда не избегал его. По крайней мере по-настоящему. Ни-ко-гда.  Сухо прекрасно знает, что иногда он бывает слишком — слишком громким, слишком прилипчивым, слишком навязчивым. К счастью для него, Сиыну, кажется, нравится это: непрекращающаяся тактильность, лёгкие объятия, прикосновения, переходящие в почти неосознанную жадность. Рука, которая скользит по плечам в полуобъятии, пока другая пробирается под футболку, поглаживая тёплую, чувствительную кожу чуть выше бёдер… Касания Сухо зачастую необдуманны — чистая инстинктивная потребность, призванная утолить ту самую глубинную, почти первобытную жажду ещё до того, как она успевает возникнуть и проявиться во всей её красе. И Сиын всегда с покорностью и довольством принимал его прикосновения.  Даже в самом начале, когда они только-только стали парой и не успели исследовать предпочтения и границы друг друга, а Сиын всё ещё был не уверен — как в себе, так и во всём происходящем. Он и сейчас остался застенчивым и легко смущался, однако его молчаливое разрешение легко считывалось в каждой секунде тактильной близости, которую он позволял Сухо — тихо, но вместе с тем без возражений.  Попытка Сиына отстраниться разбивает этот момент — этот уютный дождливый день — на осколки. Уже неважно, что Сиын жмётся к его боку, заботливо укрывая их обоих пледом, который обычно лежит на спинке дивана. Уже неважно, что он укладывает голову Сухо на плечо — вместе с тихим, абсолютно счастливым вздохом.  Мысли Сухо застряли на тридцать секунд в прошлом — в том самом моменте, когда Сиын вполне осознанно выскользнул из его рук, вместе с тем отказываясь от того, что было для них естественным всегда.  И тут Сухо решает: с него хватит.  — Так, — резко произносит он с коротким, категоричным кивком, прежде чем повернуться к Сиыну. — В чём дело?  Сиын поднимает взгляд — лицо кажется на первый взгляд привычно бесстрастным, однако не для Сухо: тот уже научился читать его, словно открытую книгу.  Его парень пытается выглядеть спокойным, но слегка расширившиеся зрачки его и без того огромных, прекрасных глаз выдают его — и Сухо понимает: что-то тревожит Сиына. Он обеспокоен — если не сказать паникует. Сиын тут же отводит взгляд.  — О чём ты? Мы же просто смотрим кино. Сухо подаётся вперёд, вторгаясь в его пространство. Он делает это бесцеремонно, почти назойливо — Сухо испытывает раздражение от всего происходящего и ждёт, что Сиын тут же отстранится. Однако его парень ничего такого не делает — просто замирает на месте, не шевелясь и не пытаясь отодвинуться. Сухо пристально вглядывается в милые, родные черты лица и замечает, как по щекам Сиына разливается румянец, кончики ушей тоже стремительно розовеют.  Сухо натягивает на лицо улыбку, пытаясь быть хорошим бойфрендом и излучать открытость, поддержку и безоговорочное понимание:  — Малыш, что случилось?  — Ничего… Сухо, всё хорошо, — Сиын закатывает глаза. Голос его звучит раздражённо. — Мы ведь решили посмотреть фильм, так что давай вернёмся к нему и…  Сиын замолкает, прикусывая нижнюю губу. И уже тише, почти шёпотом, добавляет: — Фильм длинный. Нам должно быть удобно.  Если бы Сухо уже не был на взводе, то эта фраза бы точно довела его до точки кипения. Сама суть произнесённых слов звучала фальшиво для них обоих — и причиняла едва ли не режущую боль.  Сухо хмурится, пытаясь переварить сказанное: лоб прорезает морщинка, голова его слегка склоняется набок.  — Тебе неудобно на моих коленях?  — Нет, не в этом дело, — выпаливает Сиын, и при этом выглядит таким до боли в сердце расстроенным, что Сухо хочется сдаться и оставить эту тему. Но он не может.  Поведение Сиына в последнее время стало той загадкой, которую нужно было разгадать. Сухо нужно знать, в чём дело. Сиын прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Румянец на его щеках становится ещё гуще. Сухо не перестаёт наблюдать.  — Я хочу, чтобы тебе было удобно.  Этот ответ становится полной неожиданностью: Сухо недоумённо моргает.  — О чём ты говоришь? — ровным тоном спрашивает он. С губ срывается сухой смешок. Ответ Сиына звучит просто абсурдно. — Ты же прекрасно знаешь: мне очень нравится обнимать тебя, пока ты сидишь у меня на коленях. Все ещё старательно пытаясь избегать чужого взгляда, Сиын, запинаясь, отвечает:  — Да, но так было раньше. До…  — До чего? — Сухо ломает голову, перебирая в голове всевозможные варианты в попытке понять, что же творится в голове его парня. Однако все догадки кажутся совершенно бредовыми и бесполезными.  Если не считать внезапной и совершенно непонятно откуда взявшейся боязни прикосновений у Сиына, у них в последнее время всё было хорошо. Не было никаких ссор, никаких конфликтов — ничего необычного. Ничего такого, что могло бы объяснить ту внезапную дистанцию, которую между ними стал устанавливать Сиын.  В следующую секунду хмурится уже Сиын — и у Сухо мелькает в мыслях, что, возможно, не стоило так давить на него в попытке выудить ответ.  Он наконец-то смотрит прямо на Сухо. В его взгляде читается раздражение. Более того, Сухо успевает заметить промелькнувшее стыдливое смущение за секунду до того, как Сиын резко выплёвывает ответ:  — До того, как я набрал вес, Сухо.  Он сердито фыркает и уже слезает с дивана, пытаясь пройти мимо Сухо — наверняка с намерением спрятаться в их спальне, — но Сухо уже действует инстинктивно. Снова.  Однако на этот раз его порыв оправдывает себя: он ловит Сиына за запястье и, не колеблясь ни секунды, усаживает его прямо к себе на колени.  Сиын пытается вырваться из объятий, яростно ёрзая у него на бёдрах. Сухо на секунду ловит себя на мысли, что зачастую обходиться с его очаровательным парнем — всё равно что укрощать разгневанного котёнка.  К счастью, он знает подход к Сиыну: годы опыта сделали его невосприимчивым к шипению и ворчанию своего мальчика.  — О чём ты вообще, Сиын-а? Почему…  Но всё, что он хотел сказать, внезапно теряет значение: Сиын всё продолжает ёрзать на его бёдрах в попытке подняться — и это полностью сбивает Сухо с мысли. Он прекрасно знает, что сейчас абсолютно не самый подходящий момент, чтобы думать об этом, но Сухо превращается в законченного дурака, когда дело доходит до Сиына. Даже сейчас, когда раздражённый, сердитый Сиын гневно и вместе с тем безуспешно пытается вырваться из его рук, Сухо всё равно не может перестать думать о том, как его тело ощущается тёплым желанным весом на его коленях. Ему достаточно держать Сиына в своих руках — пусть даже разъярённого, колючего, кусачего, — и это будет действовать на Сухо как целебный бальзам для души.  Однако Сухо всё же заставляет себя вернуться к тому объяснению, что Сиын так раздражённо произнёс. Его смысл кажется Сухо жуткой нелепостью… Но вместе с тем его накрывает волна облегчения.  О как, — глупо проносится в голове. Значит, дело действительно было не в нём. Вслед за осознанием приходит и недоумение, которое перемешивается с искорками озорного веселья. Потому что ну кто бы мог подумать: неужели Сиын бог знает сколько времени мучился этими мыслями и накручивал себя? Да это же полный абсурд. Что за бред. Сухо накрывает волна искреннего, неподдельного удивления.  Ответ Сиына застаёт его врасплох своей простотой: это было то, о чём бы он даже подумать не мог и совершенно не брал в расчёт. Сухо, совершенно сбитый с толку, не успевает достаточно быстро найти правильный ответ.  Сиын внезапно замирает: всё сопротивление разом уходит из его тела. Он расслабляется и учащённо дышит в попытке восстановить дыхание после безуспешных попыток вырваться из объятий Сухо.  — Не надо притворяться, что ты не заметил, — сухо говорит он. При этом пристально смотрит в окна гостиной, где по стеклу сплошными потоками размытой пелены стекает дождь. Раздаётся отдалённый раскат грома. — Это сложно не заметить, я же знаю.  Сухо, движимый потребностью уничтожить — раз и навсегда — ту неуверенность, что звучит в голосе его парня, наконец-то может подобрать нужные слова.  Теперь, когда Сухо наконец-то осознаёт, что на самом деле творилось всё это время в голове Сиына… Он понимает: ему нужно переубедить Сиына — и это всё, на чём Сухо может сосредоточиться.  Сиын, его милый и очаровательный парень, и вместе с тем — едва ли не самый умный человек на всей планете. И от того его недогадливость в этом вопросе кажется одновременно милой — и вместе с тем душераздирающей. Ну что за глупышка, как вообще такое можно было подумать?  — Сиын, малыш. Какое это вообще имеет значение?  — Теперь я слишком тяжёлый, чтобы сидеть на твоих коленях, — отвечает Сиын медленно и настороженно — И кто это сказал, м? — голос Сухо звучит упрямо, с вызовом. Он отвергает саму эту мысль: это всё ещё звучит бредово.  — Сухо, — устало выдыхает Сиын, на мгновение прикрывая глаза, явно пытаясь внутренне собраться и успокоиться. — Пожалуйста, не нужно дразнить меня из-за этого.  — Сиын-а, — говорит Сухо, серьёзно, почти мрачно, без капли легкомыслия. Выражение его лица становится предельно сосредоточенным, без тени улыбки или привычного веселья. Он обнимает Сиына крепче. Ладонь скользит под чужую толстовку, касаясь мягкой кожи прямо над поясом штанов. Он утыкается носом в его плечо и делает вдох, прежде чем посмотреть на Сиына — и во взгляде его плещется целый океан искренней нежности и согревающего тепла.  — И кто же тебя дразнит? Ну, ты набрал вес. И что? По-твоему, это должно отбить у меня желание обнимать тебя? Ты же знаешь, что я обожаю держать тебя в своих руках. Малыш, это буквально моё самое любимое занятие на свете. Не отказывай мне в этом.  Сиын немного расслабляется, хотя взгляд, полный смущения, скользит вниз. Он неосознанно хватается за нитку, выбившуюся из шва на толстовке Сухо, и начинает теребить её, чтобы хоть как-то отвлечься.  — Но я слишком…  — Нет, — не даёт ему договорить Сухо. Обычная хмурость на его лице сменяется явным негодованием. Но на самом деле он не зол — а просто расстроен тем, что Сиын вообще допустил такие глупые, нелепые мысли. — Я запрещаю тебе заканчивать эту фразу — что бы там ты ни хотел сказать. Это полная чушь. Сиын, ты никогда не будешь для меня «слишком». Слышишь? Никогда. Так что выбрось эти дурацкие мысли из своей симпатичной головки сейчас же. И не смей больше так думать.  Договорив, Сухо вздыхает, прежде чем начать двигаться.  Он откидывается на спинку дивана, утягивая Сиына за собой — тот теряет равновесие. Сухо пользуется возможностью и целует Сиына в его — да, по-очаровательному пухлую — щёчку. Уши Сиына пылают, и Сухо награждает ближайшее ушко ещё одним поцелуем. С того самого мгновения, как он притянул Сиына к себе на колени, Сухо сразу же ощутил, как тот осторожно сидит на нём, стараясь не обременять его колени всей тяжестью своего тела. Теперь же Сиын волей-неволей вынужден был полностью лечь на него — и Сухо с тихим, довольным вздохом приобнимает его, нежно сжимая мягкий бок.  Сиын в ответ на прикосновение вздрагивает, но в его взгляде нет прежней суровости и раздражения. Кажется, он смирился с неизбежностью этого разговора — теперь, когда тайное стало явным. — Сиын, знаешь, что действительно причиняет мне неудобство и дискомфорт? — тихо, вкрадчиво произносит Сухо. Каждый слог пропитан неподдельной искренностью. — Когда ты отдаляешься от меня или отталкиваешь — а я понятия не имею, в чём причина. Когда ты переживаешь что-то подобное в одиночку — и при этом ничего мне не говоришь.  Сиын слегка ёрзает, поворачиваясь, чтобы взглянуть на Сухо. Тот отмечает, что в глазах Сиына по-прежнему читается неуверенность.  — Я знаю, что тебе всё равно. Всё это время в твоём поведении ничего не изменилось — ты относился ко мне по-прежнему, — Сиын прикусывает нижнюю губу, его зубы впиваются в мягкую, розовую плоть. — Просто… Я не хочу, чтобы нам обоим было неловко, если что-то случится из-за того, что я… Ну, понимаешь… Окажусь слишком тяжёлым.  Сухо отвечает на это улыбкой и подаётся вперёд, чтобы оставить лёгкий поцелуй на кончике носа своего слишком уж предусмотрительного и тревожного парня. — Знаешь, что по-настоящему неловко? Мои попытки усадить тебя к себе на колени, которых ты, надо сказать очевидно, избегаешь. Вот что по-настоящему неловко, любовь моя. Всё остальное — пустяки.  Голос Сухо опускается до интимного шёпота, в котором звучат нотки поддразнивания — однако несмотря на игривую интонацию, он говорит совершенно искренне. Каждое произнесённое слово — чистая правда, пусть и облачённая в сладкие, шёлковые тона. — Сиын, ты просто прекрасен. Неужели ты правда думаешь, что меня хоть сколько-нибудь заботит твой вес? Для меня важно лишь то, что ты — мой. Мой очаровательный мальчик, которого я люблю до бесконечности и обратно. Вот, что действительно имеет значение. Ну, весишь ты сейчас чуть больше. Ладно. Но ты всё также остался моим милым, совершенно чудесным, идеальным парнем, к которому я просто не в силах не прикасаться. Сиын, я не могу держать руки при себе, когда ты рядом. И это никогда не изменится.  Ладонь Сухо скользит под толстовкой Сиына, поглаживая мягкий живот — и останавливается, достигнув бока. Большой палец выводит круги на чувствительной коже, а прикосновения тёплой ладони ощущаются одурманивающе нежными.  Сухо чувствует, как Сиын дрожит в его руках, как у него перехватывает дыхание, однако прямо сейчас он не уверен, что этот трепет — лишь сплошное наслаждение. Но Сухо даёт обещание — тайный обет им обоим, — что они не лягут спать сегодня до тех пор, пока уверенность Сиына вновь не вернётся к нему.  — Малыш, больше всего на свете я люблю быть к тебе вот так вот близко. Я обожаю держать тебя в своих руках. Да, ты стал чуточку тяжелее, — бормочет Сухо у самых его губ. — Но мне всё ещё тебя недостаточно. Я жаден до тебя. Всегда. Единственное, что для меня действительно важно, дорогой мой, — чтобы ты был здоров и счастлив. Всё остальное — сплошная ерунда. Ты — моя главная драгоценность. Самый идеальный. Самый лучший. И навсегда таким для меня останешься.  Сиын чуть отстраняется, чтобы взглянуть на Сухо — и тот позволяет ему вдоволь насмотреться: он знает, что Сиыну нужно подтверждение. Ему и самому нужно, чтобы Сиын не просто услышал, но и почувствовал, что произнесённые слова — чистая правда.  Проходит несколько мгновений молчания — и Сиын мягко выдыхает. Его ресницы трепещут, отбрасывая тёмную тень на нежные щёки. И вот он ёрзает на чужих бёдрах, устраиваясь поудобнее, в конце концов прижимаясь к Сухо и окончательно расслабляясь в его объятиях — так, как это было всегда.  Сиын льнёт к его груди, устроив голову под подбородком.  — Хорошо, — произносит он низким, тихим голосом. — Тогда я доверюсь тебе.  Сухо целует его в макушку, вместе с тем расплываясь в нежной улыбке.  — Знаешь, а ведь именно доверие является главным залогом нашего счастья. Именно благодаря этому мы вместе так долго. Давай оставим это неизменным.  Сиын бурчит что-то невнятное в ответ, и какое-то время они просто молчат, слившись в едином ритме дыхания.  В этой воцарившейся тишине Сухо наслаждается теплом и близостью Сиына, вместе с тем мысленно возвращаясь к их разговору.  Ему нравится вот так вот держать Сиына в своих объятиях, нравится ощущать его вес на своих бёдрах — для него это отнюдь не бремя, а желанная необходимость. Сухо понимает: он действительно и не заметил, что Сиын набрал в весе. Или заметил — просто это показалось ему настолько незначительным, что Сухо даже не уделил этому ни капли внимания.  Поведение Сиына в последнее время было для него загадкой — но не только потому что тот вёл себя непривычно и странно, но и потому что его приступы нетактильности отличались нерегулярностью и внезапностью. Сухо всё никак не мог выявить закономерность и понять, что является триггером. Но сейчас, прокручивая в голове последние несколько недель, он понимает: Сиын отстранялся от него только в те моменты, когда вспоминал о своей «проблеме», которую он наконец-то высказал вслух — и которая, по мнению Сухо, и проблемой-то не являлась. И это осознание грело Сухо изнутри: значит, его мальчик не отталкивал его специально. Наоборот, он всегда льнул к его прикосновениям, ждал и хотел их. Значит, первостепенным, глубинным порывом Сиына всё ещё оставалось одно — раствориться в руках Сухо.  Они всё ещё регулярно занимались сексом — хотя теперь, оглядываясь назад с новоприобретённым знанием, Сухо понимает, что и там были свои тревожные звоночки. К примеру, пару дней назад, когда Сухо предложил Сиыну оседлать его. Тогда тот искусно отвлёк его умопомрачительным минетом — и Сухо совершенно забылся. Теперь он понимает это. Также он осознаёт, что они давно не принимали душ вместе — примерно с прошлого месяца. Сиын постоянно придумывал отговорки. Видимо, его малыш начал сомневаться в своём теле и в своей красоте несколько недель назад.  Теперь же, когда он об этом размышляет и замечает — теперь, когда Сиын сам обратил его внимание на эту перемену, — Сухо может по-достоинству оценить тело Сиына. С безграничным восхищением и всецелым поклонением.  Да, Сиын действительно поправился — это осознание с новой силой доходит до Сухо.  Бёдра стали полнее, их тепло приятно обжигает кожу Сухо даже сквозь тонкую ткань одежды. Он всегда просто обожал покрывать поцелуями ноги Сиына, но сейчас одна только мысль о его мальчике с россыпью синяков и отметин на внутренней поверхности бедёр — месте интимном и сокровенном — заставляет голову идти кругом. Это одна из самых сладостных и вместе с тем потаённых фантазий Сухо — и он уже предвкушает, как чуть позже будет смаковать Сиына и помечать холст его кожи своими отметинами. От одной только этой мысли во рту скапливается слюна. Ничего, это будет скоро. У них впереди целый день.  Ладонь Сухо непроизвольно сжимается на животе Сиына — и он ощущается таким мягким и приятным. Его животик слегка выпирает из-под домашних штанов, нависая над поясом небольшой складкой. Этот же пояс чуть впивается в его бока, и Сухо чувствует, как упругая плоть выпирает и тут. Сухо не может перестать думать о том, что это совершенно очаровательно.  Потому что это действительно так. Сухо и вправду так считает.  Пусть Сиын и испытывает неуверенность из-за набранного веса, но Сухо, наоборот, видит во всём этом сплошь положительные стороны.  Его переполняет радость при виде зримых подтверждений того, что Сиын регулярно питается и не забывает заботиться о себе.  Сиын всегда выглядел просто прекрасно, но в последнее время — с тех пор, как он получил диплом и устроился на первую постоянную работу — жизнь обрела спокойный, равномерный ход. Новая должность требовала привыкания, однако Сиыну нравилось то, чем он занимается, да и большинство коллег его не раздражали.  Ритм его жизни стал более спокойным и размеренным, ведь больше ему не нужно постоянно переживать из-за занятий, экзаменов и прочих обязанностей, которые вызывали лишь стресс и головную боль.  Теперь Сухо собирает ему обед с собой на работу, а по вечерам они обычно ужинают вместе — а ещё, вспоминает Сухо, Сиын как-то обомлвился о кофейне, что находится недалеко от его офиса, на витрине которой постоянно красуются совершенно восхитительные пирожные и вкуснейшая выпечка — и это вызывает у Сухо сплошное умиление. Его малыш — тот ещё сладкоежка. В результате у Сиына появилась привычка заходить туда по дороге на работу или во время перерыва. Так что теперь Сиын ест полноценно и не отказывает себе в сладком. Спортзал он по-прежнему ненавидит. Его единственное «упражнение» — их совместные неспешные прогулки по округе несколько раз в неделю, которые в выходные дни, обычно, становятся более продолжительными.  Ни в одном из этих пунктов Сухо не видит повода для беспокойства. А мысль о том, что все эти перемены находят своё отражение в теле Сиына лишь наполняет Сухо чувством безграничной гордости. Нет ничего, что радовало бы его больше, чем счастливый, удовлетворённый Сиын. Для него это — действительно самое главное.  Однако его огорчает, что Сиын смотрит на эти же перемены — и принимает их за изъяны. Он же идеален — Сухо считает это аксиомой и никто в этом его не переубедит. Его парень — само совершенство. Безусловно и неизменно.  Погружённый в свои размышления, Сухо растерянно моргает, когда осознаёт, что Сиын начал копошиться у него на груди.  Сиын поднимает взгляд. Его глаза широко распахнуты и в них читаются всеобъемлющая мягкость и безграничная благодарность. От этого у Сухо щемит сердце. Чёрт, он не заслуживает Сиына.  — Спасибо тебе, Сухо-я.  — Не стоит благодарностей, золотце моё, — во взгляде Сухо — океан нежности. В следующую секунду он оставляет на лбу своего парня звонкий поцелуй. — Пожалуйста, рассказывай мне, когда тебя что-то тревожит или беспокоит. Сиын-а, знай: я всегда рядом, чтобы развеять твои сомнения.  Сиын подаётся вперёд, чтобы прикоснуться губами к углу его челюсти. — Люблю тебя, — бормочет он. Сухо сжимает его крепче в своих объятиях — в ответ раздаётся возмущённый вскрик, и Сухо мягко посмеивается.  — И я люблю тебя, малыш.  Сиын тянется к пульту от телевизора и включает фильм.  Раскаты грома не смолкают, и небо весь день остаётся во власти тёмных, тяжёлых туч.  Однако они вдвоём находятся в тепле квартиры и наслаждаются просмотром кино. Это было что-то вроде биографической ленты — фильм выбирал Сиын, а Сухо заинтересовался из-за участия в нём одного из своих любимых актёров. Их день проходит размеренно и лениво.  Конечно, через какое-то время бёдра Сухо затекают. Но такое происходило и раньше, когда Сиын подолгу засиживался у него на коленях. Но сейчас Сухо лучше умрёт, чем пошевелиться или признается в этом Сиыну. Он ни за что не станет подпитывать сомнения и неуверенность своего мальчика. К счастью, где-то на середине фильма Сиын приподнимается, чтобы потянуться за попкорном, а после этого устраивается на диване рядом с Сухо, закидывая ноги на его бёдра.  Сухо ловит украдкой брошенный на него взгляд — Сиын, похоже, всё ещё настороже. Однако Сухо не поворачивает голову, не смотрит на него в ответ, лишь придвигается ближе, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Одна его рука покоится на голени Сиына, бессознательно разминая мышцы. Другую он закидывает своему парню на плечи.  Не отрывая взгляд от экрана, Сухо тянется за попкорном. Краем глаза он замечает ту самую сдержанную, совершенно очаровательную улыбку, которая трогает губы Сиына, в то время как его малыш льнёт ближе, не оставляя между ними ни сантиметра свободного пространства.  Кино было неплохим отвлечением — от бродящих в голове мыслей, от реальности, от всего происходящего в мире. Впрочем, Сиын отвлекал куда лучше.  Сухо чувствовал себя уютно и расслабленно. К тому моменту когда на экране появились титры, он настолько привык к теплу тела рядом, что почти растворился в нём — они привычно сплелись в одно целое. Повернув голову, Сухо начинает покрывать щёку Сиына поцелуями, а затем нежно прикусывает мягкую линию его челюсти. Сиын чуть склоняет голову набок, предоставляя Сухо полную свободу действий и открывая больше пространства кожи. Это уже стало едва ли не инстинктом — растворяться в родных касаниях, покорно предоставляя полную власть над собой.  Сиын чувствует себя… Измотанным.  Он переживал по поводу своего веса вот уже как несколько недель — с того самого дня, когда они с Сухо собирались пойти на выставку в музей неподалёку. Сиын одевался, когда его настигло внезапное осознание: джинсы не налезают.  Этот факт выбил его из колеи. Его мир пошатнулся. Эти самые джинсы он постоянно носил ещё со времён первого курса университета. И Сиын поначалу попросту не мог понять, почему они не натягиваются на его бёдра.  Повернувшись к зеркалу, что стояло в углу их спальни, Сиын увидел своё отражение и замер. В этот самый миг всё вокруг обрело болезненную ясность. Жёсткое, неумолимое осознание настигло его: за последние несколько месяцев он заметно поправился.  Сиын никогда не уделял особого внимания своему телу и не зацикливался на нём — пусть и знал о своей склонности набирать и терять вес в зависимости от уровня стресса и нагрузок — как физических, так и умственных. Однако столь разительных перемен никогда не было.  И именно тогда Сиын со всей очевидностью осознал: утренние лакомства, в которых он не отказывал себе, и гастрономические старания Сухо привели к пухлым щекам и плюшевому животу, который стал чуть более округлым и выпирающим — каким никогда не был раньше.  Ткань джинсов стягивала его бёдра, не поднимаясь дальше них, швы натянулись. Также его грудь стала чуточку полнее. Изучая себя в зеркале, Сиын понимал: ещё чуть-чуть — и его тело обрастёт плотными жировыми складками, если он не будет более осторожным. Ему на голову словно вылили ушат ледяной воды — и это отрезвило его.  Теперь все эти мысли и его собственная реакция кажутся Сиыну по-нелепому глупыми. Но тогда это стало для него настоящим потрясением.  Пока Сухо принимал душ — он только что вернулся из спортзала, — Сиын в спальне сходил с ума от тревоги, гадая: а заметил ли все эти перемены в его теле Сухо?  Размышляя об этом, Сиын понимал: Сухо в последнее время вёл себя как обычно. По наивности Сиын подумал, что Сухо попросту не обратил внимания на эту перемену. Но тревожные, навязчивые мысли продолжали преследовать его: если Сиын не возьмёт себя в руки в ближайшее время, то Сухо обязательно заметит. И у его парня могут быть определённые… Предпочтения. Это было бы вполне логично.  В конце концов за все годы их отношений внешность Сиына почти не менялась. И было вполне вероятно, что Сухо бы хотел, чтобы Сиын таким и оставался. Вряд ли Сухо понравятся все эти изменения…  Так что да, Сиын немного зациклился на этой теме. И за всё это время он не то чтобы не похудел, а, наоборот, как думается Сиыну — к его разочарованию, — набрал ещё пару килограмм.  Умерить склонность к сладкому оказалось на удивление трудно. Да и отказывать себе в еде, которую готовит для него Сухо Сиын не мог — это было бы просто кощунством: он не мог позволить стараниям своего парня пропасть впустую. Ведь его любимый — тот ещё кулинар и всегда старается порадовать его и приготовить что-нибудь особенное. К тому же, Сиын действительно испытывает чувство голода и теперь у него наконец-то появилось время на полноценные приёмы пищи.  Всё это привело их к сегодняшнему разговору и к этой ситуации в целом.  Сухо казался по-настоящему, непритворно растерянным, когда услышал о переживаниях Сиына о лишнем весе — и это отчасти успокаивало последнего. И в то же время он понимал: всё это время Сухо прикасался к нему всё так же часто и жадно. Его напор не ослабевал. И это служило самым явным доказательством.  Сиын любил строить из себя неприступную крепость: постоянно изображал из себя страдальца, притворяясь, что позволяет Сухо трогать себя, терпит его прикосновения — хотя втайне всегда жаждет этого. На самом деле Сиыну льстит тот факт, что Сухо никогда не может держать руки при себе, находясь рядом с ним. Это осознание странным образом успокаивает его на каком-то глубинном уровне. До Сухо он не придавал значения публичным проявлениям чувств — да и в принципе не видел смысла даже в обычных касаниях.  Однако с Сухо он никогда не знал недостатка в прикосновениях и ласках: это было и тогда, когда они сохраняли почти платоническую, нежную близость, и тогда, когда прикосновения Сухо становились настойчивыми и обжигающе горячими. Так было всегда — даже в моменты, когда Сиын слишком уж погружался в свои мысли, опутанный условностями этого мира.  Теперь же, когда они снова сплелись друг напротив друга так, как уже сплетались бесчисленное количество раз, большая часть сомнений растворилась — их помогла развеять незыблемая привязанность Сухо, которую тот всегда так уверенно демонстрировал.  И всё же крохотная толика переживаний осталась.  Сиын знает, что Сухо обычно прямолинеен: он твёрдо уверен в своих желаниях и предпочтениях и не боится говорить о них — вместе с тем не видя в этом ничего зазорного. И всё же Сиын продолжает размышлять — он попросту не может остановить поток мыслей.  Где-то на периферии сознания Сиын понимает чётко и ясно: он — самый любимый и драгоценный человек в жизни Сухо. Тот не раз это говорил открыто — и доказывал своими действиями. И всё же есть и другие мысли: а что если… Сухо на самом деле больше нравится то, как Сиын выглядел раньше — просто он не хочет ранить его чувства, признавшись в этом? Дело в том, что сам Сиын своего веса не стесняется. Спустя пару дней после того ошеломляющего осознания он просто пошёл и купил себе несколько пар новых джинсов — на размер больше. И в этом не было ничего такого.  Его беспокоило то, как отреагирует на это Сухо. Отчасти Сиын знает, что всё это до ужаса нелепо, но всё же он не в силах обуздать тревогу, хоть и рациональная часть его понимает: Сухо не станет ему врать. К тому же, набрать вес — это не так уж и плохо. По крайней мере это не то, чего следует избегать.  Сиын пытается сосредоточиться на фильме — и ему это почти удаётся. Он даже в какой-то степени получает удовольствие. И всё же он так и не может слезть с этой карусели тревожных мыслей, которая всё никак не хотела останавливаться.  Из задумчивости его вырывает звук выключенного телевизора. Внезапная тишина заполняет квартиру.  Он поднимает взгляд — Сухо смотрит на него. Выражение его лица тёплое и до боли в сердце нежное. Он лучится любовью.  — Тебе понравился фильм?  Сиын рассеянно кивает, слегка сбитый с толку.  — Ага, — отвечает он, склонив голову набок с немым вопросом. — Но я думал, что мы хотели устроить марафон?  Сухо подаётся вперёд, наклоняясь ближе к нему. Рука скользит по краю бедра. Ткань домашних штанов Сиына была тонкой, и прикосновение Сухо ощущалось слишком явно и обжигало кожу раскалённым клеймом.  Сиын переводит взгляд на своего парня — их глаза встречаются, и во взгляде Сухо он видит чёткое намерение, тлеющее в глубине — и готовое вот-вот перерасти в бушующее пламя. Но также в нём читается и нежность. Та самая всеобъемлющая забота, которой его всегда окружает Сухо — и от этого осознания теплое, приятное тепло растекается по низу живота.  — Знаешь, я мог бы придумать что-нибудь ещё, чем мы могли бы заняться вместо этого. Если ты хочешь, — тихо, с намёком предлагает Сухо. Его низкий голос обволакивает сознание, пока он подаётся ещё ближе — в конце концов они оказываются настолько близко, что делят одно дыхание на двоих. — Если ты позволишь.  У Сиына захватывает дыхание — на секунду ему начинает казаться, что он задыхается. Он переводит взгляд на лицо Сухо — и видит в его глазах сплошное пылкое, пьянящее обещание.  И Сиын хочет. Он всегда хочет — если это Сухо.  В какой-то мере это дарило ему чувство свободы, почти невесомости — доверять Сухо. Отдавать всего себя в его надёжные, сильные руки — целиком и полностью, без тени сомнения.  — Да. Хорошо, — выдыхает Сиын — и в следующую секунду губы Сухо уже встречаются с его. — Пожалуйста, — шепчет он в поцелуй.  И этот поцелуй получается мягким, почти целомудренным.  Сухо ловит своими губами его верхнюю, и от этого лёгкого касания по всему телу Сиына проходится волна мурашек — вплоть до самых кончиков пальцев.  Пальцы цепляются за толстовку Сухо, комкая ткань в тщетной попытке притянуть его ближе и стереть и без того несуществующую дистанцию. Сиын задыхается — пока Сухо продолжает целовать его, неторопливо и выверенно. Сиын отдаётся воле Сухо. Позволяет тому вести, задавать ритм, делать всё, что вздумается — тот сохраняет поцелуй лёгким, медленным, но от того лишь более дурманящим.  Это те самые долгие, томные поцелуи, которые кружат голову, в то время как прикосновения — одновременно и успокаивают и будоражат. Да, даже спустя столько времени вместе — Сухо всё ещё сводит его с ума столь малым: Сиын теряется в этих лёгких касаниях, чувствуя, как подкашиваются ноги.  Сухо слегка прикусывает его нижнюю губу. Затем следует влажное скольжение языка — и Сиын отзывчиво трепещет в родных объятиях. Из его горла вырывается полувсхлип — тонкий, совершенно беспомощный, и в следующую секунду он отстраняется, чтобы лечь на спину, вместе с тем увлекая Сухо за собой.  Сухо покорно следует. Всё его внимание, всё его существо сосредоточено на одном: зацеловать Сиына до потери дыхания.  Сухо накрывает его тело своим, словно тёплым, надёжным, безопасным одеялом. Он вжимает Сиына в диван — и тот чувствует, как в голове становится пусто. Остатки мыслей беззаботно уплывают. Остаётся лишь всепоглощающее желание, которое прошибает насквозь. В голове только — Сухо-Сухо-Сухо. И этот чарующий набат только усиливается, когда тот склоняет голову, углубляя поцелуй, пока его рука оглаживает мягкую кожу бёдер Сиына.  Сухо сжимает ладонь — просто, чтобы почувствовать мягкость, упругость тела под своей рукой, и Сиын тихо выдыхает прямо в чужие губы. Сухо тут же пользуется предоставившейся возможностью: его язык проникает в рот Сиына, скользит по ровному ряду зубов, затем сплетается с его языком — сокрушительно медленно, но уверенно. Это ощущается как обещание и вместе с тем предвкушение — чего-то горячего, незабываемого, умопомрачительного. Сиын чувствует, как где-то глубоко внутри вспыхивает искра, которая превращается во всполох чистого жара, разливающегося по всему телу.  Он глухо стонет, подаваясь бёдрами вперёд. Пальцы путаются в волосах Сухо, другая рука скользит по его спине, останавливаясь на пояснице, чтобы прижать ближе — чтобы Сухо навалился на него тяжестью своего тела, чтобы Сиын мог почувствовать его между своих ног — там, где так правильно и нужно.  — Боже, малыш, ты звучишь просто великолепно, — одурманенно бормочет Сухо, прерывая поцелуй только для того, чтобы прильнуть губами к шее Сиына и провести языком по пульсирующей вене, отмеряющей пульс. Он лижет влажно, небрежно, совершенно беззастенчиво: Сиын чувствует дорожку слюны, высыхающую на разгорячённой коже, и от этого его бросает в сладкую дрожь.  Сухо толкается бёдрами, в попытке найти столь необходимое давление и трение и влиться в нужный — им обоим — ритм, и Сиын подаётся ему навстречу.  Всё расплывается в этой блаженной, по-ленивому медленной истоме. Сиын погружается в этот момент с головой — в эту возможность иметь Сухо так близко. И он понимает: больше ему ничего и не нужно.  Где-то на краю сознания мелькает мысль: не в этом ли заключался план Сухо с самого начала? Однако и она тает: он вновь мелко содрогается из-за особенно резкого толчка. Возбуждение нарастает с головокружительной скоростью. Он чувствует Сухо всем своим телом: то, как они двигаются с идеальной, отработанной синхронностью друг напротив друга, то, как их тела идеально складываются в единый пазл — и Сиын испытывает трепетный восторг от того, насколько же это всё хорошо.  Прошло довольно много времени с тех пор, как они доводили друг друга до предела вот так вот — в этом судорожном, сухом трении друг о друга через одежду, наслаждаясь неторопливым днём, посвящая его ленивым поцелуям и любовным ласкам. Но вот толчки Сухо становятся более резкими и вместе с тем более требовательными. Сиын ощущает давление на плоть — и вдоль позвоночника пробегают волны удовольствия. Он откидывает голову назад, запрокидывая ногу на спину Сухо, чтобы найти хоть какую-нибудь точку опоры и не потеряться в этих ощущениях окончательно.  Тихие, прерывистые стоны срываются с его губ в такт толчкам, пока он пытается удержать это идеальное давление — твёрдое, размеренное, неторопливое и начисто лишающее рассудка. Сухо тяжело дышит ему в шею, сосредоточившись лишь на одном — на движении бёдер едином ритме.  Сиын пылает. Он словно в огне — от этой дурманящей близости, от нарастающего возбуждения, которое захлёстывает его волнами, пока они оба на полной скорости стремятся к пику.  Комната наполняется порочными, грязными звуками: тяжёлое дыхание, сдавленные вздохи и прерывистые стоны, тихий шелест ткани, трущуюся о другую ткань. Сухо приглушённо матерится, когда Сиын хватает его за ягодицы, выгибаясь навстречу ему в чувственной волне и притираясь бёдрами в ответ.  И в самой глубине сознания — там, где Сиын наслаждается этими ощущениями, добровольно теряется в них и признаёт их, — он называет вещи своими именами. В такие моменты он чувствует, что принадлежит Сухо. Что тот всецело и безвозвратно владеет им на всех уровнях — и сам Сиын покорно отдаёт своё тело во власть этих сильных рук; отдаётся Сухо без малейшей мысли или тени сомнения, без сопротивления покоряясь тому огню, в котором горят оба.  Сиыну нравится мысль, что Сухо использует его тело для собственного наслаждения — и что сам он точно так же, с таким же жадным желанием использует Сухо в тех же целях. По правде говоря, это знание приносит ему странное упоение.  Ладонь Сухо сжимает его бок — прикосновения ощущаются на коже Сиына обжигающим клеймом — пальцы проскальзывают под резинку штанов, а большой вминается в податливую, плюшевую плоть бедра. Он вновь и вновь вжимается в Сиына, и движения его полны нетерпения.  Сиын чувствует, как липкость предэякулята пачкает нижнее бельё. Грубые толчки и возникающее в результате них трение балансирует на той самой грани, где боль превращается в наслаждение. Это воспламеняет сознание, мир сужается лишь до одного ощущения — момент кульминации мерцает на горизонте происходящего, так близко и всё же недосягаемо.  — Я скоро… Ах! — пытается предупредить Сиын, но слова тонут в стоне — Сухо приникает к его шее и с силой впивается в чувствительную плоть, оставляя наливающуюся кровью метку. Его толчки становятся более резкими — и вместе с тем грязными, на грани неприличия.  — Мгм, — не думая, соглашается Сухо. Сиын чувствует, как ногти впиваются в его кожу — там, где Сухо всё ещё сжимает его бок в своей стальной хватке, которая наверняка синяками останется в качестве напоминания. Тело мелко дрожит, и он сильнее выгибается в спине. — Кончишь в штаны, малыш? Конечно, ты испачкаешься, но ты ведь готов устроить небольшой беспорядок ради своего любимого хёна, м?  — Боже, да… — выдыхает Сиын.  Пальцы ног непроизвольно поджимаются, когда он резко подбрасывает бёдра навстречу движениям Сухо. Их члены соприкасаются сквозь ткань, притираясь друг о друга — и волна удовольствия электрическим током струится по позвоночнику, ослепительными искрами вспыхивая в глазах.  По телу — невыносимый жар. Сиын чувствует, как капли пота пропитывают волосы на затылке, стекают вниз по спине. Так жарко, что хочется избавиться от одежды, но вместе с тем он понимает: невозможность этого лишь сильнее разжигает огонь.  Сухо, не давая ему ни секунды передышки и не ослабляя темпа, вжимается между его разведённых ног ещё грубее, ещё глубже.  Эти безжалостные движения, это неумолимое трение — и пытка, и блаженство одновременно. Сиыну этого и недостаточно, и слишком. На глаза наворачиваются слёзы. Жар внизу живота закручивается в тугой узел, что рывком притягивает его к краю, и Сиын тонко всхлипывает, полностью теряя контроль и исступленно вжимаясь в Сухо. Давление на член не ослабевает — оно снова и снова накатывает на него сладостной волной.  Сиын на самом краю. Он не может сосредоточиться ни на чём, кроме Сухо — и того блаженства, что тот ему дарит. По телу проходится волна тока и уже в следующее мгновение наслаждение вырывается наружу вместе с гортанным стоном. Сиын кончает, сжимая бёдрами Сухо, не отпуская его от себя ни на сантиметр. В трусах становится мокро.  Он чувствует себя грязным: из-за этого противного липкого ощущения, из-за того, как влажное бельё ощущается напротив чувствительного члена; из-за мысли о том, что стоит Сухо отстраниться, как явное, постыдное пятно на передней части его домашних штанов станет очевидным. Однако ему это нравится. Нравится позволять Сухо доводить его до такого состояния — грязного, порочного и вместе с тем правильного и желанного.  — Вот так, — успокаивающе бормочет Сухо, осыпая его лицо сладкими поцелуями. — Умница мой. Малыш, давай, расслабься. Приходи в себя.  Сиын всё ещё тихо, тонко всхлипывает, пока остаточные волны удовольствия продолжают блаженной дрожью накрывать его тело. Наконец он открывает глаза и видит Сухо. Тот смотрит на него в ответ с нежной улыбкой на губах. Однако глаза его пылают огнём страсти и желания.  — Ты так хорошо справился. Был таким послушным и податливым для хёна.  Сухо целует его — Сиын принимает поцелуй. Послушно позволяет Сухо опустошать себя без остатка. Губы раскрываются без малейшего сопротивления, рот расслаблен, из-за чего поцелуй получается грязным: слюна стекает из уголка губ — и Сиына завораживает та власть, что Сухо имеет над ним — и вместе с тем возбуждает то, как Сухо с ним обращается.  Поглощённый поцелуем, Сухо вновь вжимается бёдрами между разведённых ног. Сиын в ответ шипит: он ещё не отошёл от оргазма и слишком чувствителен. Но тут до него доходит: Сухо ещё не кончил. Его возбуждённый, твёрдый член прижимается напротив члена Сиына — уже обмякшего.  Сиын протягивает руку, чтобы помочь ему, но Сухо отстраняется. С губ невольно срывается недоуменное мычание — однако Сухо произносит в ответ успокаивающее «тш-ш-ш». Глаза его непроницаемо темны, а щёки алеют слабым румянцем.  — Малыш, пойдём в кровать.  Сиын смотрит на него в замешательстве:  — Разве ты не хочешь, чтобы я помог тебе?  Он наблюдает, как Сухо расплывается в ухмылке — порочной и опасной. В ней таится намёк на предстоящее беспутство — и одного этого достаточно, чтобы по телу пробежала дрожь.  — О, малыш. Твой хён ещё не закончил с тобой, дорогой мой. Сухо произносит это игривым, почти беспечным тоном — однако в нём таится тёмное, жадное обещание. У Сиына подкашиваются ноги.  Через миг они уже движутся в сторону спальни — медленно, сплетаясь в неловком танце и то и дело спотыкаясь на ходу. Сухо наваливается на него со спины, и он просто… Невыносим.  А всё потому что он ласкает вялый член Сиына сквозь штаны — и это полностью лишает того концентрации; потому что Сухо не перестаёт покрывать поцелуями его заднюю часть шеи, пока свободная рука, задирая толстовку, скользит по обнажённой коже живота — и, боже, всё это просто сводит Сиына с ума.  Он инстинктивно упирается ладонью о стену, пытаясь удержать равновесие — чтобы они оба не упали. Судорожно ловит ртом воздух, чувствуя, как Сухо, прижимаясь к нему вплотную, совершенно бесстыже притирается своим напряжённым членом к его ягодицам.  Сухо повсюду. Он полностью поглотил Сиына — и от этого последнему срывает все заслоны. Мозг отказывается работать.  Ему едва удаётся выдавить из себя полузадушенное:  — Сухо-я, спальня буквально в двух шагах.  Сиын хотел, чтобы эта фраза прозвучала сухо и раздражённо, но вряд ли у него получилось — в частности потому что пришлось прикусить нижнюю губу в попытке подавить рвущиеся из горла стоны.  — Что поделать, малыш? Ты настолько неотразим, что я просто не могу держать себя в руках.  И прямо сейчас… Для Сиына не существует ничего, кроме Сухо и его прикосновений — которые сладко прожигают его насквозь, посылая по телу разряды электричества.  В трусах всё ещё влажно и липко, но он ощущает, как внутри вновь завязывается узел возбуждения, и его член наливается тяжестью под прикосновениями Сухо. Это одновременно и приятно, и больно — смесь этих чувств сбивает с ног. Сквозь этот хаос проскальзывает запоздалая мысль, которую Сиын не успевает остановить — Сухо слишком вымотал его.  Он чувствует себя блаженно. Ему становится очевидно, что там, за его спиной, Сухо тоже сходит с ума. Из-за него. И из-за его тела в том числе.  Ладонь Сухо, что разместилась на его животе, ощущается как нечто собственническое, знак принадлежности — и Сиыну нравится это. Ему всегда нравится ощущать прикосновения Сухо к себе — но именно так, именно в этом положении Сухо почти полностью обхватывает низ его живота, сжимая выпирающую мягкость — и его ладонь ощущается такой тёплой, такой большой…  Это приятно. По телу распространяется обжигающий жар — зародившийся именно там, под прикосновением руки Сухо.  Сиыну хочется раствориться в этом моменте и в этих ощущениях — в безраздельной власти Сухо, в этом чувстве собственничества, которое так яро тот проявлял по отношению к Сиыну. Это читалось в том, как Сухо обращался с его телом — так, словно оно было продолжением его собственного. Словно они единое целое. От этого Сиыну становилось стыдно — но это был тот томный, сладкий стыд, которым он втайне наслаждался — ведь благодаря ему он становился маленьким, беззащитным и абсолютно податливым в руках Сухо.  Кое-как они добираются до кровати — Сухо и не думал помогать ему в этом, продолжая лишь отвлекать — и Сиын тут же оказывается опрокинут на матрас.  Сухо быстро вытряхивает его из одежды — а затем и раздевается сам, быстро и небрежно, без лишних церемоний. Свет за окном был тусклым, однако лампы, что стояли на прикроватных тумбочках, светили достаточно ярко, чтобы не дать комнате потонуть во тьме. В этот самый момент сомнение и неуверенность вновь одолевают Сиына — но Сухо не даёт им укорениться в нём: он склоняется над Сиыном, прямо над его бёдрами, и принимается слизывать свидетельство его первого оргазма.  Сиын послушно раздвигает ноги шире, чтобы было удобнее, вплетая пальцы в волосы Сухо.  — Чёрт, — срывается с губ полузадушенный вздох. — Сухо-я, какой же ты грязный.  Тот согласно мычит в ответ, не отрываясь от своего дела, пока не приводит Сиына в порядок. Конечно, это было очень условным понятием, учитывая тот факт, что Сухо буквально вылизал его, перепачкав в своей слюне. А ещё теперь Сиын снова был возбуждён — благодаря стараниям Сухо. На головке члена проступили капли предэякулята.  И только тогда Сухо выпрямляется, усевшись на пятки между разведённых ног Сиына.  И принимается смотреть. Разглядывать Сиына. Его тёмный взгляд жадно путешествует по обнажённому телу, а опухшие губы блестят от слюны.  И вдруг неуверенность вновь накрывает Сиына леденящей волной. Скрыться — негде. Он был абсолютно голым перед Сухо.  Сиын пытается прикрыться — по крайней мере начинает движение — но Сухо тут же останавливает его. Мягко, но неумолимо обхватывает его запястье и убирает руку прочь, мешая скрыться от его взора. — Малыш, ну почему ты прячешься от меня?  Вопрос, казалось бы, незначительный и нежный, но Сиын весь трепещет от того, как звучит его голос — низко, до мурашек по коже хрипло. Сухо подаётся вперёд — и вот он уже вытягивается вдоль Сиына, накрывая его жаром своего тела, по-привычному бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство — они оказываются так близко, что лицо Сухо плывёт перед его взором, лишаясь чётких очертаний.  Однако в самый последний момент Сухо меняет свой путь — он припадает губами к чувствительному местечку за ухом Сиына — и у того перехватывает дыхание. От тела Сухо исходит почти обжигающий жар, который проникает и в Сиына — в тех местах, где их кожа соприкасается. Голова идёт кругом.  Его сознание словно играет с ним в кошки-мышки: с одной стороны, он хочет касаться Сухо, также как и хочет, чтобы Сухо касался его — это знакомое, привычное желание, годами укоренённое в нём, но с другой стороны… Сейчас он выглядит иначе. И, наверное, для Сухо его тело будет чувствоваться иначе — и эта мысль остро колет его каждый раз, когда он вспоминает о своём изменившемся весе.  — Золотце моё, неужели ты стесняешься?  Сухо цепочкой поцелуев спускается вниз по его шее. Его поцелуи, лёгкие, словно прикосновение пёрышка, резко контрастируют с тем, как он толкается бёдрами между разведённых ног Сиына, притираясь о его плоть — резко, грубо, будто не в силах совладать с собой. Будто даже не отдавая себе отчёта в этих движениях.  Сиын нерешительно кивает. Сухо приподнимается, чтобы видеть его лицо.  Их взгляды находят друг друга — и воздух мгновенно становится заряженным и едва ли не искрится от напряжения.  — Нечего тут смущаться. А знаешь почему, малыш?  Пойманный в ловушку взгляда Сухо — голодного, алчного, — полностью захваченный тёмным, властным тембром его голоса, Сиын медленно качает головой. И вместе с тем с мучительной ясностью осознаёт в какой позе они находятся.  Сухо — между его ног. Его упругий, подтянутый живот с проступающими кубиками пресса прижат к гораздо более мягкому животу Сиына. Его сильные бёдра зажаты между плюшевыми ляжками Сиына, и… Сухо берёт его за запястья — медленно и обдуманно, сначала одно, затем — другое. Кожа покрывается мурашками. Сухо поднимает руки Сиына над его головой, вжимая их в подушку. Всё это время он не сводит с Сиына своих потемневших глаз. Большой палец нежно скользит по запястью, поглаживая пульсирующую венку, словно в попытке отследить ритм сердца Сиына.  — Потому что ты принадлежишь мне, Сиын-а.  Слова Сухо пробираются под рёбрами и попадают в самое сердце. Дыхание застревает в горле — а в груди с новой силой вспыхивает пламя, что и не думало угасать ни на секунду.  Лицо Сухо так близко к его собственному, что его рот то и дело задевает Сиынов, когда он продолжает:  — Так ведь, малыш? Ты принадлежишь хёну. Ты — мой милый, очаровательный парень. Мой — целиком и полностью, — выдыхает Сухо, прежде чем поймать его нижнюю губу своими и слегка потянуть.  Сиын вскидывает голову в попытке поймать губы Сухо: он хочет настоящего поцелуя.  Но его коварный парень отстраняется, и Сиына пронзает острая досада.  — Твой, — наконец покорно повторяет Сиын. Его ресницы трепещут, а бёдра изгибаются в попытке ещё ближе притереться к Сухо.  — Да, милый, совершенно верно, — в голосе Сухо слышится улыбка, однако в действиях его нет ни капли снисхождения: губы касаются пухлой щеки Сиына в мимолётном поцелуе. — Так что больше не прячься от меня, договорились?  И вот наконец-то он целует своего мальчика. Его язык скользит в рот Сиына — поцелуй мгновенно становится влажным, развратным, горячим — и Сиын окончательно плывёт.  Когда Сухо вновь отстраняется, Сиын ощущает себя абсолютно одурманенным. Его утянуло на самое дно — и у него нет ни малейшего желания возвращаться обратно.  Он заставляет себя поднять отяжелевшие веки. И когда он открывает глаза, перед ним предстаёт всё та же картина: Сухо снова сидит на пятках, между его разведённых бёдер, его тёмный взгляд скользит по телу Сиына, облизывая каждый сантиметр.  И тогда Сиын старается полностью осознать — и принять — только что сказанные Сухо слова.  Он принадлежит Сухо.  Сухо может делать с ним всё, что захочет — распоряжаться им как пожелает. И в этот самый миг Сиын забывает обо всём другом. В его голове остаётся одна-единственная мысль: ему нужно удерживать внимание Сухо на себе, отдаваться во власть его прикосновений — которые к этому моменту, после стольких лет, проведённых вместе, уже стали для него родными и привычными. Нужными.  Он не меняет положение рук, хотя более их ничего больше не сдерживает; просто оставляет их там, куда их переместил Сухо — над головой. Мир вокруг схлопывается — разом всё исчезает, и остаются только он, Сухо и повисшее между ними напряжение.  Трудно чувствовать себя нежеланным и некрасивым, когда на тебя смотрят таким взглядом — голодным и жадным. Да, Сухо смотрит на него так, словно Сиын — долгожданное пиршество после долгого голода.  — Да, малыш, вот так, — одобрительно бормочет Сухо. Его ладонь скользит по бедру Сиына, грубо сжимая податливую плоть. — Дай хёну полюбоваться тобой, прелесть.  То, что происходит дальше, заставляет Сиына забыть о времени. Он оказывается полностью поглощён Сухо и его безраздельным вниманием. Тот разбирает его клеточка за клеточкой, смакуя каждую его часть.  Сухо начинает с головы: целует за ушком, игриво прикусывает мочку и тянет — не больно, но достаточно, чтобы Сиын вздрогнул.  Сухо неспешно — но вместе с тем тщательно — исследует тело Сиына.  Он никуда не торопится — и Сиын растворяется в его прикосновениях. Его переносит в другую реальность, где есть только он и Сухо — и Сиын дрифтует в этих приятных ощущениях. Ему так нравится всё это: принадлежать Сухо, просто лежать неподвижно, быть послушным, податливым, красивым — для Сухо. Ему нравится быть во власти Сухо, позволять ему делать всё, что только вздумается. Всё, что требуется от Сиына — наслаждаться происходящим. И Сухо делает этот процесс до невозможности лёгким.  Сухо жадно прикусывает нежную кожу у основания горла, оставляя после себя наливающийся кровью синяк. Сиын тонко и жалобно стонет, чувствуя, как приятное покалывание от укуса жаром оседает внизу живота. Его член дёргается, пачкаясь в естественной смазке, добавляя ещё больше беспорядка к тому, во что превратились его бёдра после всех действий Сухо. В голове мелькает мысль: а ведь если он чуть подастся вперёд, то сможет притереться о бёдра Сухо. Но она тут же исчезает. Ему и без того хорошо — и большего не надо. Он вверяет себя в руки Сухо.  Тот проводит языком по его груди, прежде чем легонько прикусить ключицу. Стоит ему коснуться соска — как Сиына выгибает, а с губ срывается беспомощный стон — низкий и вместе с тем приглушённый, полный мольбы.  Руки Сухо ложатся на бёдра Сиына, сжимая их в стальной хватке и удерживая, пока сам он переходит к другому соску. Сухо нежно ласкает его своим языком, влажно целует, вбирает в рот и осторожно покусывает — ровно с тем давлением, которое заставляет Сиына извиваться на простынях и трепетать в родных руках.  А Сухо тем временем целиком и полностью погружён в простое, безмятежное знакомое удовольствие — прикасаться к Сиыну. Смаковать его тело — кусочек за кусочком.  В голове пульсирует лишь одна мысль: Сиын. Его милый, очаровательный, совершенно прекрасный парень под ним, в его руках, в его власти — и у него есть одна-единственная цель: сделать ему хорошо. Доставить удовольствие. Любить. Собственные потребности отходят на второй план. Всё, что имеет сейчас значение для Сухо — окружить Сиына лаской и заботой. Чтобы развеять любые его сомнения раз и навсегда.  Сухо пьянят эти мысли — пьянит сам Сиын. Он утопает в густом тумане вожделения.  Его чудесный парень такой мягкий и податливый — и Сухо наслаждается самой возможностью делать с ним всё, что вздумается. Он будет поклоняться Сиыну, боготворить его своими прикосновениями до тех пор, пока тот не начнёт задыхаться в полном изнеможении, пока Сухо сам не убедится, что в прекрасных карих глазах Сиына не осталось ни единой здравой мысли. Ему нужно, чтобы Сиын мог думать только об одном — о нём. Он вытравит из Сиына все гадкие и тревожные думы своими прикосновениями.  Сухо поднимается цепочкой поцелуев вверх по руке Сиына, прежде чем остановиться у локтя и игриво лизнуть сгиб руки — просто, чтобы заставить своего мальчика сдавленно рассмеяться: оба прекрасно знали, что это местечко было особенно чувствительным.  — Сухо-я, — пытается одёрнуть его Сиын, но в его голосе нет ни намёка на раздражение или протест.  — Малыш, прости. Ты просто сладкий до невозможности — прямо как конфетка. Хён хочет попробовать тебя. Везде. Позволишь хёну как следует распробовать тебя?  Сиын ворчит что-то себе под нос, но его губы расплываются в улыбке, а глаза — широко распахиваются и блестят ещё ярче в предвкушении.  — Делай, что хочешь, — наконец-то отвечает он. Эти слова звучат для обоих тягуче-медленно и сладко, словно сироп.  — Спасибо, прелесть, — голос Сухо звучит приглушённо: он покусывает кончики пальцев Сиына, прежде чем несколько вобрать в рот, проводя по ним языком.  Сухо спускается поцелуями вниз — на этот раз уже по другой руке Сиын. Его губы прикасаются к нежной коже на внутренней стороне его предплечья. Сухо чувствует, как Сиын дрожит под его прикосновениями, и это для него — лучшая награда. В голове — сплошной дурман, он чувствует себя опьянённым — Сиыном и его прекрасным телом, — но несмотря на это он продолжает осыпать кожу Сиына ласками до тех пор, пока не утыкается в подмышечную впадину, и там он останавливается, чтобы сделать жадный вдох.  Оба стонут — однако по совершенно разным причинам.  Член Сухо дёргается: аромат Сиына ударяет ему в голову — и его ведёт. Эта смесь из запахов: дезодоранта, их общего геля для душа, и этот самый особенный, уникальный запах, который свойственен одному лишь Сиыну — отзывается в теле Сухо волной жара, заставляя его пылать. Этот жар обосновывается в нём, обжигая изнутри, его переполняют чувства — тёплые, щемяще-нежные.  — Боже, Сухо, — в неверии бормочет Сиын. Если бы Сухо мог оторваться — то он бы увидел, как Сиын заливается румянцем. — Серьёзно?  — Я обожаю каждую частичку тебя, малыш. А твой запах — особенно, — следует лёгкий и честный ответ. Сухо оставляет поцелуй там, куда только что утыкался лицом, и пытается спрятать ухмылку, когда чувствует, как Сиын снова ощутимо вздрагивает. — Я хочу всего тебя. Целиком и полностью. Каждую частичку твоего тела — всё, до последней капли.  И Сухо продолжает покрывать поцелуями великолепное тело своего парня. Когда он добирается до живота, рот наполняется слюной.  У Сиына просто прелестный животик: даже сейчас, когда он лежит спиной на кровати, он слегка выпирает — и Сухо считает это совершенно очаровательным. Он проводит по его боку языком, оставляя на коже широкую, влажную полосу, прежде чем спрятаться в этой податливой мягкости, погружаясь в тепло его тела и жадно вдыхая Сиына в себя.  Совершенно внезапно в его голове вспыхивает яркая картинка — и жар, разливающийся по венам от одной только этой мысли, испепеляет последние сохранившиеся мозговые клетки. Сухо представляет, как он трётся о живот Сиына, трахая эту восхитительную мягкость, чтобы потом кончить, покрыв очаровательную пухлость своей спермой, чтобы пометить своего мальчика. Голова идёт кругом — а вся кровь при этих мыслях устремляется прямо к его пульсирующему члену.  Ёбанный пиздец, — проносится в голове.  Он всегда был ненасытен, когда дело касалось Сиына, но теперь… Когда его малыш набрал в весе — это как будто заставило Сухо по-новому взглянуть на него. И попасть под его чары с совершенно новой, неистовой силой.  Сухо оставляет цепочку укусов внизу живота Сиына, пока тот изгибается под ним, безмолвно пытаясь направить Сухо туда, где ему так нужно — ниже, где он так отчаянно нуждается в нём и его ласках.  Однако Сухо не поддаётся — вместо этого продолжая своё неторопливое изучение тела возлюбленного. С почти жестокой настойчивостью он впивается зубами в нежную кожу внутренней стороны пухлых бёдер. Буквально вгрызается в податливую плоть, словно какое-то зверьё, оставляя после себя наливающиеся кровью синяки.  Сиын вздрагивает в его руках, с губ срывается жалобный всхлип, однако несмотря на это, его ладонь, что покоится на затылке Сухо, лишь плотнее прижимает его, требуя больше и не позволяя отступать.  Сухо на миг теряет голову: он сжимает своё возбуждение — грубо, почти болезненно, — в то время как продолжает разукрашивать холст бёдер Сиына алеющими кровоподтеками.  Его разумом завладевает всеобъемлющее вожделение — оно накрывает его сокрушительной волной, от которой темнеет в глазах.  Он давно возбуждён, его член стоит колом. И Сухо прекрасно знает, что может кончить прямо так: зарывшись в бёдра Сиына, вдыхая запах этой кожи, что так легко пачкается в синяках, которые он не перестаёт оставлять. Всего пару движений рукой — и Сухо наверняка кончит, испачкав спермой великолепное тело своего совершенного парня.  Боже, как же ему хочется. Эта возможность манит его, но…  Но нет. Он позволит кончить себе лишь тогда, когда окажется внутри Сиына.  Сухо продолжает свой путь — и двигается ниже: лижет трогательно-округлую коленку, а затем поцелуями спускается вниз вдоль икры. Добравшись до стопы, легонько прикусывает выпирающую косточку лодыжки.  Поднимает глаза, не отрываясь от Сиына, и из-под опущенных ресниц смотрит на него — и видит, что взгляд того полон всепоглощающего благоговения. Сухо с урчащим довольством понимает: Сиын тоже наслаждается происходящим.  Сухо покрывает поцелуями стопу Сиына, а затем проводит по её своду языком — при этом он держит своего мальчика крепко и уверенно, потому что знает: тот наверняка дёрнется и попытается отстраниться в ответ на эти прикосновения — его малыш слишком чувствителен.  Однако Сиын не запрещает ему продолжать делать это. На самом деле он не делает ровным счётом ничего: просто лежит, прекрасный, податливый — целиком и полностью для Сухо, — с силой прикусывает свою нижнюю губу, пока сам Сухо продолжает. Он целует каждый пальчик на ноге Сиына, а один втягивает в свой порочный рот и слегка посасывает. Это заставляет Сиына выгнуться на кровати восхитительной дугой — жар волнами расходится по всему телу, обжигая самое нутро.  Воздух в их спальне накаляется до предела. Сухо перемещается к другой его ноге, чтобы повторить тот же путь, только в обратном порядке. Оба тяжело дышат, пока Сухо поцелуями поднимается вверх по ноге Сиына.  И вот он чуть отстраняется — рот слегка приоткрыт, грудь судорожно поднимается и опадает в попытке восстановить сбившееся дыхание — и кислородом подпитать давно отключившийся мозг. И в этот самый момент Сухо понимает: будь его воля, он бы сожрал Сиына за один присест, не оставив ни крошки. Вот, какой эффект его милый парень производит на него.  Он зарывается лицом в тёплую мягкость бедра Сиына и глубоко вдыхает — а затем стонет, опьянённый запахом. Их общим запахом, что смешался в единую гармонию страсти.  Он чувствует, как нежные пальчики перебирают пряди его волос — и Сухо поднимает глаза, встречаясь со взглядом Сиына.  Его малыш выглядит абсолютно прекрасно — и вместе с тем выебанно. Во власти рук Сухо он — податливый, послушный, тёплый, приятный. Чёрт побери, ради этого — ради такого Сиына — Сухо готов спалить весь мир дотла.  На этот раз Сухо поддаётся его безмолвной просьбе — и, бормоча проклятия, нехотя отрывается от желанного тела, чтобы потянуться к прикроватной тумбочке. Туда, где они хранят смазку.  Мгновение спустя он уже аккуратно приподнимает ногу Сиына, бережно укладывая её себе на плечо.  Чуть повернув голову, Сухо проводит носом по упругой поверхности полного, мягкого бедра, пока открывает тюбик, выдавливая немного вязкой субстанции на ладонь.  И вот он касается Сиына там, где так нужно — и оба облегчённо выдыхают.  Сначала Сухо немного играется с его дырочкой, проводя по её краям и как следует увлажняя.  Свободная рука скользит по внешней стороне бедра Сиына, что покоится на его плече, пока губы приникают к нежной коже — на которой уже начали проступать алеющие отметены его обожания.  Сухо действует неторопливо — вводит первый палец лишь тогда, когда слышит полный мольбы стон своего идеального парня — верный знак его растущего нетерпения. Сиын так одурманевающе тесно обхватывает даже один его палец, и Сухо ведёт, когда он представляет, как будет толкаться в эту пьянящую, великолепную тесноту, как Сиын будет растягиваться под его напором, вокруг его члена, как тесные стеночки будут плотно обхватывать его естество своим жаром — который, Сухо может поклясться, преследует его даже во снах. Он зависим от Сиына.  Сухо вводит второй палец и начинает их осторожно раздвигать внутри наподобие ножниц. Добавляет ещё смазки: им обоим нравится, когда её много — настолько, чтобы она непристойно хлюпала и вытекала из Сиына.  Сиын нетерпеливо ёрзает на простынях, его бёдра то и дело вздрагивают, а колечко мышц судорожно сжимается, пока Сухо трахает его пальцами.  Место, где плечо Сухо соприкасается с подколенным сгибом Сиына, влажное от пота — и это придаёт ситуации бо́льшую пикантность, от этого они становятся грязнее; и это доставляет им странное, извращённое удовольствие. Оба на пределе.  Сухо в восторге. Он обожает это: когда Сиын рассыпается в его руках, когда они оба сгорают в огне страсти — разделённом на двоих. Картина перед ним — само совершенство.  В затуманенной возбуждением голове проносится непреложная истина: его парень — самый горячий и сексуальный на свете. Сухо обожает его. И готов вечно поклоняться ему.  Сиын издаёт совершенно потрясающие звуки: тонкие, приглушённые всхлипы, умоляющие стоны, которые срываются с его губ каждый раз, когда Сухо надавливает на простату — всё это звучит для Сухо великолепной, порочной симфонией и лишь подстёгивает его. Жадное желание клокочет в крови, густое, тёмное, как патока, оно наполняет каждую клетку его тела чистейшим вожделением — а всё благодаря его великолепному мальчику, который так по-порочному прекрасно выглядит для него.  — Сиын-а, какой же ты горячий. Самый сексуальный на свете, — восхищённо, почти благоговейно произносит Сухо. Его голос звучит до мурашек по коже низко — он едва ли не рычит, хоть такое и невозможно: в конце концов несмотря на то, что они сплелись в первобытном танце страсти, они всё ещё не животные.  Сиын слишком потерян в вихре чувств и ощущений, чтобы ответить. Всё, что он может — лишь сдавленно простонать, когда Сухо в очередной раз задевает простату.  — Золотце, ты так хорошо принимаешь мои пальцы, — продолжает Сухо. — Ты мой послушный мальчик, да, Сиын-а? Малыш, твоя попка — просто сказка. Ты восхитительный.  Он завороженно наблюдает, как податливое колечко мышцы жадно вбирает в себя его пальцы, а затем переводит взгляд на член Сиына, на каплю влаги, что собралась на головке — и вот она уже скатывается вниз по красному, возбуждённому члену.  Введя третий палец, Сухо начинает методично трахать Сиына, чтобы лучше подготовить своего мальчика к тому, что последует дальше. Сухожилия на его запястье напрягаются, проступая сквозь кожу, а взгляд прикован к Сиыну — и он просто восхищается тем, как тот извивается под ним, стараясь глубже принять его.  Но и этого ему мало. Сухо хочется сожрать Сиына — целиком и полностью, распробовать каждый его кусочек, упиться им до потери пульса — пусть Сухо и знает, что насытиться он всё равно не сможет. Его жажда к Сиыну неутолима.  Однако это не мешает ему оставить новую россыпь засосов на внутренней стороне нежных бёдер Сиына. Рукой он при этом двигать не прекращает, продолжая растрахивать пальцами своего мальчика. Хлюпание смазки сливается в унисон с их прерывистыми вздохами. Поддавшись порыву, Сухо с силой впивается зубами в плюш плоти и посасывает кожу, ставя очередную метку.  В его действиях есть доля безжалостной жестокости — ненасытная потребность видеть знаки своего обожания на теле Сиына. Он хочет сделать свою ревностную любовь явной, оставить её неоспоримый след на Сиыне. Пусть и таким способом. Ему нужно, чтобы было очевидно, кому Сиын принадлежит. Одна лишь мысль о том, что завтра он сможет провести пальцем по сине-фиолетовым узорам на коже Сиына, уже сводит его с ума.  Сухо представляет, как он доведёт Сиына до пика одним лишь своим языком — будет вылизывать своего мальчика, пока тот не расплачется и не примется умолять, а его тёплые, мягкие бёдра в блаженной истоме сомкнутся вокруг головы Сухо. Он не может дождаться и даёт себе обещание, что они в ближайшее время воплотят эту фантазию в жизнь. Не сейчас, но скоро.  Сухо горит, охваченный огнём желания, продолжая двигаться, безжалостно доводя Сиына до предела и не переставая надавливать на простату.  Спина Сиына выгибается над кроватью, пяткой он упирается в спину Сухо, чтобы с силой притянуть того к себе. Сухо поддаётся этому давлению и нависает над Сиыном, упираясь одной рукой о матрас. Взгляд скользит вниз и он замечает совершенно очаровательную складку на мягком животике Сиына — которая в этом положении особо заметна. Его парень просто восхитителен.  — Трахни меня, — просит Сиын на грани стона, закатывая глаза, в то время как Сухо не сбавляет темп ни на йоту. — Блять, Сухо. Войди в меня.  На этот раз Сухо слушается: он покрывает смазкой свой член, несколько раз проводит по нему сжатой в кулак ладонью — его тело дрожит в предвкушении долгожданного облегчения.  В немом согласии они меняют положение — и вот Сухо уже нависает над Сиыном, заточая его в клетку между своим телом и кроватью. Их дыхание сплетается воедино, а каждое место соприкосновения их тел горит огнём — однако не обжигая и не причиняя боли, доставляя сплошное удовольствие, — а влажная от пота кожа ощущается липкой.  Сиын делает глубокий вдох в попытке успокоиться — оба знают: это сигнал. Можно. Войди в меня. И жгучий, животный, жадный жар разливается внутри Сухо.  Кровь стучит в висках, когда головка его члена раздвигает тугие мышцы и, преодолевая сопротивление, входит внутрь.  Горячая, тесная задница Сиына сводит его с ума. Его детка так приятно обхватывает его — сплошное блаженство. А ведь он даже не вошёл до конца.  Сухо не останавливается и не ждёт — он прекрасно знает, что Сиыну это не нужно. Он входит в податливое тело одним непрерывным движением и не останавливается, пока не оказывается внутри своего мальчика полностью, пока Сиын не принимает его целиком.  Он чувствует, как Сиын трепещет вокруг него, как сжимается, ощущает пульсацию его нежных стеночек каждым сантиметром своего члена. С губ срывается низкий, гортанный стон — и он лицом зарывается в изгиб шеи Сиына.  Распластавшийся под ним Сиын дышит громко и тяжело. По тому, как он мелко дрожит, по тому, как он иступлённо цепляется за плечи Сухо, оставляя на коже алые полумесяцы от ногтей, Сухо понимает: он уже близко.  — О, малыш, неужели ты кончишь вот так вот? Неужели тебе достаточно всего лишь моего члена, чтобы дойти до оргазма? Тебе достаточно, чтобы я наполнял тебя и трахал — и тогда ты сможешь кончить, не прикасаясь к себе, м? — голос Сухо звучит насмешливо, однако в глубине его таится мольба. Он и сам хочет этого. Хочет, чтобы Сиын…  — Заткнись, Сухо, — бормочет тот, но слова тонут в очередном стоне: его выгибает на кровати, он судорожно сжимает Сухо внутри себя. Ногти сильнее впиваются в плечи Сухо — боль, острая и сладостная, обжигает кожу, но Сухо с жадностью принимает её.  На самом деле Сухо хочется, чтобы Сиын расцарапал его до крови.  — Блять, — вырывается сдавленное ругательство. Он вжимается в задницу Сиына и застывает у его горла: рот слегка приоткрыт, пока Сухо из последних сил пытается сохранить самообладание и не сорваться.  Ведь он дразнил Сиына, но и сам Сухо — на грани.  Сиын такой горячий и тесный, так хорошо принимает его — и это просто одурманивает. К тому же, у него стояло колом с тех самых пор, как он в гостиной тёрся о бёдра Сиына — словно какое-то животное в течке. Он вот-вот кончит, и Сиын так сладко обволакивает его член своими упругими, податливыми стеночками, так цепляется за него. Член Сиына, зажатый между их животами, пачкает кожу обоих естественной смазкой — и всё это только подводит Сухо ближе к краю.  Так они и замирают на несколько мгновений — оба пытаются усмирить дикое, животное, ненасытное, что клокочет в груди и рвётся наружу.  Наконец Сухо чувствует, как Сиын постепенно расслабляется — напряжение, волна за волной, уходит из его тела. И тогда он отстраняется, почти до конца вынимая член, чтобы в следующую секунду одним резким, выверенным движением вновь войти в него. Чистое блаженное наслаждение сжигает всё дотла.  Сухо движется в нём медленно и глубоко, стремясь впитать в себя каждую деталь: жар тела Сиына, то, как Сиын сдавленно всхлипывает в такт толчкам, то, как восхитительно его полные, мягкие бёдра обхватывают талию, притягивая Сухо ближе и не давая отстраниться.  Блять, как же хорошо.  Сухо теряет счёт времени, пытаясь не кончить, удерживая оргазм одной лишь силой воли. И по тому, как Сиын дрожит под ним, Сухо понимает: его малыш тоже на пределе, он тоже держится из последних сил — оба хотят растянуть это волшебное мгновение единения чуточку дольше. Ещё один толчок. Ещё один тонкий всхлип. Ещё один непристойный шлепок кожи о кожу.  Но внутри Сухо что-то ломается: он хочет больше.  Отстранившись, Сухо меняет их позу: садится на кровати, коленями упираясь в матрас, ладони ложатся на талию Сиына и впиваются в бока с такой силой, что к утру на нежной коже наверняка проступят синяки.  Пальцы с силой вминаются в мягкую, податливую плоть, и Сухо приподнимает его, подтягивая к себе до тех пор, пока ягодицы Сиына не оказываются на его бёдрах.  И тогда Сухо начинает трахать его. Первый толчок, резкий, короткий, сопровождается пошлым шлепком кожи о кожу, Сухо стонет в ответ на это — и внезапно мир сужается до одной определённой точки, до края, за которым — блаженное падение.  Он двигает бёдрами, грубо вгоняя член в Сиына, а затем, едва отстранившись, снова погружается в него. Ему сносит крышу, и он исступлённо втрахивает своего мальчика в матрас. Капля пота скатывается по виску Сухо, падая и оседая в ямке между его ключиц.  Сиын стонет — теперь уже непрерывно и протяжно. Его рот прикрыт, и Сухо жадно любуется своим великолепным парнем, задерживая взгляд на влажном блеске его зубов, на розовом, манящем языке, который так и хочется чуть прикусить.  Сухо толкается в Сиына глубоко, грубо и вместе с тем неумолимо. Он хрипло стонет, чувствуя, как Сиын сжимает его член своими стеночками, что не прекращают судорожно сокращаться. Мягкий животик Сиына с каждым толчком вздрагивает, слегка округлившаяся грудь едва заметно колышется в такт — и Сухо жадно впитывает этот вид. Чёрт, Сиын превращает Сухо в безнадёжный хаос. Он не может думать ни о чём, кроме своего парня; в этот самый момент вместо мозга у Сухо — сплошное месиво. Он опьянён этим моментом. Он настолько поглощён тем, что трахает своего великолепного мальчика, делает ему хорошо, что если бы вдруг настал конец света, Сухо бы даже не заметил — и уж тем более бы не остановился.  В этой позе Сиын совершенно беспомощен. Он может только лежать и принимать то, что даёт ему Сухо — словно он всего лишь кукла, лишь предмет для удовлетворения потребностей. Тёплая дырка, созданная для члена Сухо, для того, чтобы доставлять ему удовольствие.  Он нащупывает над своей головой подушки и исступленно комкает их пальцами, перегруженный всеми этими ощущениями и тем, как Сухо, словно одержимый, трахает его.  Сухо не даёт ему передохнуть — совсем. Сиын задыхается под ним, не в силах ничего поделать. Он лишь пытается хоть как-нибудь удержаться на плаву сознания, пока Сухо по кусочкам, атом за атомом, методично и беспощадно разрушает его изнутри.  Сиын прикрывает глаза — веер ресниц трепещет на щеках — и прячет лицо в сгибе собственной руки, сосредотачивая всё своё внимание на том, как Сухо снова и снова наполняет его, то и дело задевая простату — из-за чего по телу пробегают волны наслаждения, а пальцы ног поджимаются, пятки скользят по испачканной простыне.  Звук их соития — того, как член Сухо входит в Сиына — влажный, откровенный и вместе с тем непристойно громкий, заглушает отдалённый шум дождя за окном.  Пламя, полыхающее в венах Сиына, испепеляет всё на своём пути, не оставляя после себя ничего, кроме желания — требовательного, жадного, безжалостного.  Он открывает глаза в тот момент, когда Сухо перестаёт толкаться в него, а вместо этого входит на всю длину и притирается о его задницу. Острые косточки его точёных бёдер врезаются в мягкую плоть ягодиц Сиына.  Сиын на мгновение задумывается о том, чтобы дотронуться до своего члена, но всё-таки он хочет кончить, не прикасаясь к себе — хочет, чтобы Сухо довёл его до края. На самом деле ему необходимо — это жадное желание приобретает привкус отчаяния.  Содрогаясь под беспощадным натиском, Сиын чувствует, как приближается к краю — и может почувствовать вкус конечного наслаждения.  С его губ срываются громкие, бесстыдные стоны; и сохрани он хоть толику самосознания, чтобы думать о чём-либо кроме того, как Сухо идеально заполняет его, ему стало бы неловко.  Но Сиын знает: Сухо нравится это. Нравится когда он громкий, нравятся все те звуки, что слетают с его губ. Сухо всегда хочет слышать его.  Сухо же продолжает терзать его, раз за разом попадая точно по простате, его ладони держат Сиына грубо и уверенно — именно так, как нужно, — и Сиын судорожно сжимается на очередном толчке, заставляя их обоих содрогнуться.  Достаточно ещё нескольких ритмичных движений бёдрами — и оргазм сокрушительной волной накрывает Сиына. Его выгибает на кровати, голова запрокидывается назад, и он кончает, даже не прикоснувшись к себе, пачкая спермой свой член и живот. В этом сладком хаосе Сиын едва не теряет сознание, пока Сухо продолжает трахать его, продлевая наслаждение.  Тот хрипло стонет, бёдра его вздрагивают, на секунду сбиваясь с ритма — а всё потому что Сиын совершенно восхитительно сжимается вокруг него, трепеща всем телом.  Наконец Сиын вновь распахивает глаза и смотрит на Сухо. Он прекрасен, словно само порочное божество: кожа покрыта тонким слоем пота, грудь тяжело вздымается, живот напряжён, отчего на коже проступают кубики пресса — и при этом он не перестаёт притираться бёдрами к ягодицам Сиына в поиске собственного облегчения.  — Давай же, Сухо-я, — выдыхает Сиын охрипшим голосом. Он тянется к Сухо, и тот слушается: подаётся вперёд, покрывая тело Сиына своим, мгновенно, словно на автомате, сокращая существующее между ними расстояние. И Сиын благодарен ему за это.  Сиын обнимает его, ощущая под пальцами дрожь тела. Сухо близко — и Сиын чувствует укол сочувствия: ведь Сухо был на грани возбуждения с самого начала — с того их раунда в гостиной.  — Сиын, — слышит он, как Сухо зовёт его — слова оседают на чувствительной коже шеи горячим дыханием, — вместе с тем не переставая безудержно толкаться в него. — Малыш, пожалуйста…  По телу распространяется жгучая боль из-за повышенной чувствительности после нескольких оргазмов, но Сиын принимает её как блаженный дар. Его жадность никогда не знает границ — когда дело касается Сухо.  — Ты отлично справился, хён, — шепчет Сиын напротив его уха, усмехаясь — и в усмешке этой сквозит лёгкое самодовольство и капля коварства.  Сухо трепещет от долгой, продолжительной волны дрожи, с силой впиваясь зубами в шею Сиына — прямо в то место, где уже наливалась кровью его предыдущая метка.  Сиын морщится от боли, но послушно подставляется на растерзание, отдавая всего себя Сухо.  — Кончай, хён, — шепчет он. Ноги бессильно падают на кровать, разъезжаясь по простыням. Силы Сиына на исходе: он чувствует себя абсолютно выебанным. — Кончи в меня, Сухо-я.  Сухо толкается в мягкое, податливое тело Сиына ещё несколько раз — и исполняет его просьбу. С низким стоном он наполняет Сиына своей спермой, после чего почти сразу же, обессиленный, падает в его объятия.  Сиын обвивает Сухо руками — те еле движутся и ощущаются тяжёлыми, словно отлитыми из свинца — и прикусывает нижнюю губу, чувствуя, как член Сухо внутри него обмякает, а смесь из смазки и спермы начинает вытекать из его дырочки — к его сожалению. Сиыну бы хотелось сохранить это свидетельство их единения в себе чуть дольше.  Так они вдвоём и лежат, восстанавливая дыхание. Сиын чувствует во всём теле приятную лёгкость — будто он парит в невесомости. Он обожает это ощущение: когда тело Сухо придавливает его к матрасу. Ему нравится чувствовать эту тяжесть, для него это сплошное блаженство. Иногда ему кажется, что именно в такие моменты он живёт по-настоящему, и сама его суть определяется этой способностью любить Сухо.  Руки Сиына скользят по плечам Сухо и вниз по телу. Он чувствует, что тот полностью расслаблен и накрывает его, словно живое одеяло. Сиын не может удержаться и, сдерживая улыбку, проводит кончиком пальца по нижней части спины, вдоль позвоночника — просто, чтобы увидеть, как Сухо дёрнется, чтобы услышать его недовольное ворчание. Хотя при этом тот странным образом ещё больше расслабляется, растекаясь по Сиыну — так, словно он марионетка, которой обрубили ниточки.  Внутри Сиына нечто надламывается, и сквозь этот надлом начинает просачиваться тёплое, золотистое свечение от осознания того, с какой непринуждённостью Сухо лежит на нём. Словно Сухо находит в нём покой. И лишь теперь, когда они вот так вот лежат вместе, пытаясь восстановиться после головокружительного секса, пока их тела всё ещё звенят от страсти, Сиын позволяет себе признать мысль, что уже давно ярким огнём полыхает в его сознании: он жаждет стать для Сухо домом. Хочет, чтобы Сухо залез к нему под кожу, чтобы врезался вглубь плоти, проник в кости — так, чтобы никакая сила не могла их разлучить; так, чтобы их невозможно было разъединить друг от друга.  Иногда Сиыну кажется, что это уже произошло.  Если уж быть совершенно честным — хотя бы с самим собой: Сиын знает, что это уже произошло.  Голова ощущается ватной, и Сиын понимает: нужно начать двигаться, пока его окончательно не размазало. Он проводит носом вдоль уха Сухо.  — Только не вздумай засыпать, — предупреждает он, хотя сам тут же прячет предательский зевок, едва эти слова слетают с его губ.  В ответ раздаётся разочарованное мычание.  — Конечно, нет, — произносит Сухо, и Сиын отчётливо слышит в его голосе нотки сонливости. — И в мыслях такого не было, малыш.  Мысленно Сиын отсчитывает до десяти… Затем до двадцати.  Наконец, когда счёт достигает пятидесяти, он начинает будить Сухо.  — Давай, — он нетерпеливо ёрзает под весом тела Сухо, чтобы растормошить и поторопить его. — Вставай. Нам надо в душ.  Сиын ощущает себя… Что ж, единственное правильное слово, которое приходит на ум — использованным. Он чувствует, как семя Сухо вытекает из него, а кожу неприятно стягивает высыхающая слюна — которая покрывает почти всё его тело. С десяток синяков уже наливаются пульсирующим жаром — но Сиыну нравится это. Ему хочется погрузиться в этот отзвук наслаждения, которым наградил его Сухо.  И всё же им нужно привести себя в порядок — и чем быстрее, тем лучше.  Сухо ворчит, но послушно следует его приказу. Опираясь на локти, приподнимается ровно настолько, чтобы поцеловать Сиына — медленно, нежно. Сиын слишком выжат, чтобы чувствовать что-либо, кроме сытого блаженства: стоит их губам соприкоснуться, как где-то глубоко внутри зарождается мерная пульсация, что распространяет ласковое тепло по всему телу.  Некоторое время спустя они вновь оказываются в кровати, на свежепостеленном белье, вновь сплетённые воедино. Сухо обнимает его со спины, его бедро зажато между ног Сиына — и так они отдыхают, наслаждаясь послеобеденной дрёмой.  Сиын понимает: засыпать сейчас не стоит, иначе они потом не смогут уснуть и будут допоздна смотреть фильмы или вновь предаваться любви. Но раз завтра у них обоих выходной, он решает, что это не так уж и важно.  В окна всё ещё барабанит дождь — однако за всё это время бушующая гроза сменилась тихой моросью. Сиын вслушивается в мягкий стук капель по оконному стеклу, и это убаюкивает его.  Внезапно на него накатывает совершенно дикая усталость. Теперь, когда он объят теплом и Сухо — наполнен им досыта и вместе с тем окружён его телом, его присутствием — сон затягивает его в свои глубины. В такие моменты Сиына ничего не тревожит и ничего не заботит. Он чувствует себя в безопасности. Дома.  Сухо придвигается ближе к нему, обнимая крепче.  Ткань его шорт довольно тонкая, и Сиын одобрительно мычит, когда Сухо прижимается ещё ближе, вплотную, устраивая свой мягкий, невозбуждённый член в ложбинке между его ягодиц. Голова Сиына покоится на руке Сухо. Другая его рука уже пролезла под футболку, обхватывая низ мягкого живота.  Сухо касается неосознанно. Его прикосновения — чистая мышечная память. Нечто на уровне инстинктов и привычки.  Сиын вздыхает, чувствуя, как большой палец Сухо скользит по мягкой коже, даруя ласку. И Сиын ощущает головокружительную лёгкость, паря в невесомости. Его накрывает мягкое, пуховое одеяло спокойствия, и он полностью растворяется в прикосновениях Сухо.  Мгновение спустя он проваливается в сон, успев лишь смутно уловить прикосновение губ к чувствительному местечку сзади шеи.  Последнее, что слышит Сиын — монотонный гул дождя за окном и тихое, ровное дыхание Сухо у себя за спиной.