Снегири

Рассвет в его новых покоях оказался делом тихим и строгим. Комнаты занимали целое крыло в Леопольдинском тракте — не императорская половина, конечно, но и не каморка для прислуги. Окна выходили не на парадный плац, а на закрытый служебный двор, где даже утренний свет ложился скупо, полосами между высокими стенами. Именно такая приватность, какую только можно было получить в двухстах шагах от личных апартаментов Франца Иосифа. Не в одной спальне — слава Богу, — но на расстоянии вытянутой руки, если вдруг императору ночью приспичит обсудить бюджет Богемии. Мюллер встал раньше слуг. Ему нужно было успеть осмотреться без свидетелей. Он прошёл по анфиладе: приёмная, кабинет, спальня, будуар, который он про себя уже окрестил архивом. Стены были обиты тёмно-зелёным штофом, мебель — казённое добро тяжёлого австрийского краснодеревщика. Ничего лишнего, кроме пары картин в рамах: охотничьи сцены, вид на Альпы. Всё говорило о том, что здесь жили до него и будут жить после. Временная резиденция по высочайшему повелению. Он не искал жучков — это слово даже в мыслях казалось вульгарным. Он оценивал возможности. Большое венецианское зеркало в кабинете — слишком глубокий подрамник. Двойная дверь в будуар — неплотное прилегание створок. Печь с изразцами — слишком сложная вентиляция. Он мысленно составлял каталог: потенциальные точки прослушивания. Знать о них значило нейтрализовать их. Здесь, как в финансах, главным оружием была не паника, а превосходящая осведомлённость. На балконе, узкой каменной полоске над глухим колодцем двора, его ждал сюрприз. Не на столике — прямо на парапете, будто только что забытый кем-то. Деревянная корзина с двумя бутылками и длинным футляром. Вино — токайское «асу» тёмного, почти чёрного оттенка, с пылью десятилетий на плечиках. Сигары — не просто гаванские, а с шёлковыми бантами и знаком фабрики, которая поставляла табак ещё его деду. И ни записки, ни карточки. Просто стояли. Молчаливое приветствие от хозяина здания. Или гофмейстера. Или самого императора. В этом и была главная двусмысленность — невозможно было понять, кто именно демонстрирует ему эту роскошную, обязывающую заботу. Мюллер взял одну бутылку. Пробка сдалась с тихим, влажным хлопком. Аромат ударил в нос — не напитка, а целой эпохи: мёд, сушёная груша, вощёное дерево, тень погреба. Запах такой безупречной, такой бесполезной роскоши, что она почти оскорбляла. Он не стал наливать. Поднёс горлышко к краю парапета и медленно, почти медитативно, опрокинул бутылку. Тёмно-золотистая жидкость полилась вниз тяжёлой, непрерывной струёй, разбиваясь о брусчатку далеко внизу. Он наблюдал, как она растекается, впитывается, исчезает. Потом взял футляр. Шесть идеальных сигар, уложенных, как боеприпасы для дуэли джентльменов. Он вытряхнул их на ладонь, почувствовав под пальцами шёлк колец и плотную скрутку листьев. Разжал пальцы. Они полетели вниз, кувыркаясь, исчезая в глубокой тени двора. Одна зацепилась за железный кронштейн фонаря, остальные пропали в сыром полумраке. Он не испытывал ни злости, ни триумфа. Это была гигиеническая процедура. В той жизни, которую он сам для себя построил — жизни из цифр, параграфов, стратегий и невысказанных мыслей, — не было места ни для выдержанного вина, ни для церемониального курения. Эти вещи предназначались кому-то другому: расслабленному царедворцу, сибариту, человеку, умеющему тратить время на наслаждения. Он же был другим. И лучше было сразу дать это понять всем заинтересованным сторонам, даже если для этого приходилось выливать дорогое вино на служебный двор. Когда он вернулся в кабинет, на столе уже лежала первая папка с министерской почтой. Механизм начинал работу. С балкона донёсся тихий звук — кто-то внизу аккуратно подметал осколки стекла. Мюллер не поднял головы. Он открыл документ, обмакнул перо в чернильницу и погрузился в единственную роскошь, которую позволял себе, — холодную, ясную работу мысли.