Сашенька

На улице уже давно стемнело. Слуги разбежались и оставили пустовать длинные коридоры дворца, по которым всё же раздался стук каблуков. Александр Христофорович шёл быстрым шагом примяком в царские покои. Он один из немногих людей, кому было дозволено посещать императора в столь позднее время суток. Около тяжёлых дверей стоят двое стражей, которые при виде графа, опустив вниз головы в знак уважения, отходят в сторону. Отточенным движением он стучится, и слыша «Да-да, входите», переступает порог комнаты, слышит, как закрываются двери и проходить внутрь. — Ваше императорское величество, спешу сообщить вам.. — Александр прерывается на половине предложения. Перед ним открывается невероятно красивая картина: Николай лишь в одних кальсонах и лёгкой белой рубашке. Мужчина стоял около письменного стола и что-то внимательно читал, прикрыв листом бумаги лицо. Бенкендорф тут же опускает глаза вниз, чувствуя, как начинают гореть уши. Какой непристойный вид! Он не должен был это видеть. Даже ему такое не дозволено, — Я прошу прощения, видимо не так расслышал.. — Доброй ночи, Александр Христофорович, — не дав договорить графу, перебивает Николай, убирая бумагу в сторону. На его лице виднелась лисья улыбка, руки оказались сложаны на груди, — Что же привело вас в мои покои в столь поздний час? — императора ничуть не смущал его внешний вид, скорее забавляла реакция графа, который не знал куда деть свой взор, но слегка прокашлившись, Александр всё же подаёт голос. — Пушкин, — коротко и ясно. Только одна эта фамилия заставляла дёргаться глаз, а челюсть невольно сжиматься, настолько этот писака уже стоит поперёк горла Бенкендорфа. Романов тяжело выдыхает, слыша с какой раздражимостью была сказано фамилия. Ему действительно нравятся произведения и стихи юного поэта, но посыл в них и в прямь не всегда верный. — Что же в этот раз вытворил Сашенька? — для императора называть людей уменьшительно-ласкательной формой имени было обыденностью. Он прекрасно осознавал свой статус императора, а потому остальные казались меньше, даже если и старше. Александра Христофоровича будто кипятком ошпарило. Внезапно накатившая ревность застала врасплох. Он не имеет никого права на это, но не может никуда спрятаться от этого вязкого неприятного чувства. Это натурально раздражало, выводили из себя, заставляло невольно сжимать кулаки с такой силой, что костяшки на руках белели, стискивать зубы до хруста челюсти, но при этом сохранять внешнее спокойствие. Он никто для него, просто верный пёс, как твердило светское общество. Подумаешь не единственный он «Сашенька», ничего страшного. И что, что эту же форму имени император использует к человеку, которого он терпеть не может, хотя именно из-за него же, самого Николая, он с этим писакой видится чуть ли не каждую неделю, выслушивает его глупые мысли и просьбы, читает бред, который перечёркивает ежедневно. Но для его величества он «Сашенька», подумать только! Просто очередной «Сашенька», одного же не хватает, мало. Он-то сам в делах постоянно, зачем же императору занятой мужчина, когда есть другой? Граф медленно выдыхает, прежде чем продолжить говорить, давая себе мысленно пощёчину. Не имеет он права на такие мысли и эту никчёмную ревность. — Александр Сергеевич принёс своё новое произведение именнуемое "Капитанская дочка", в котором рассказывается про Пугачёва. Честно признаться, я бы.. — холодный ровный тон прерывается из-за движения Николая Павловича. Он одной рукой показал жест, который означал "стоп", после чего оттолкнулся от стола и подошёл чуть ближе к Бенкендорфу. — Послушайте, ну неужели вам самому не надоело говорить о его недостатках? Хоть бы раз вы пришли и сказали, какой чудесный стих он написал или какое интересное произведение скоро выпустят в печать. Пушкин - гений, пусть и крайне своенравный, — немного устало говорит император. Ему уже и вправду неинтересно слушать о том, что в этот раз сделал поэт. Конечно, он рад видеть графа всегда, слышать его голос и ценит каждую минуту, которую они могут провести наедине друг с другом, но одна и та же тема постепенно начинает раздражать. — Я не буду с вами спорить по этому поводу, но так называемый вами "гений" может привести и так шаткий порядок в стране в новые волнения. Моя задача охранять людское хрупкое сознание от сумбура мироздания, а Пушкин сеет в нём раздор. Я обязан сообщать вам о таком, не так ли? — будь кто-то другой на места Бенкендорфа, то тут же был бы отправлен куда подальше от столицы за такую ухмылку, но это граф, ему порой было дозволено поболее, чем остальным. Да и признаться честно, Николаю даже нравилось, когда они могли разговаривать, упуская некоторые формальности, поскольку видеть некую надменность Александра в свою сторону - словно наркотик, который прошибает до самых костей. — Конечно, вы правы. Я назначу с ним встречу и поговорю о его поведении, — немного посмеиваясь говорит император, стоя в паре шагов от графа, — В целом, мне действительно есть, что с ним обсудить. Как бы его мысли не шли в разрез с делами государства, но Сашенька очень интересный собеседник, одни его истории из лицея чего только стоят, — Николай начинает медленным шагом расхаживать вокруг Бенкендорфа, — поэтому я даже благодарен вам за возможность вновь увидиться с ним, ведь есть веская причина для разговора, которую мы обсудим быстро, а дальше сможем просто провести время за чашкой хорошего чая, — конечно он врал. Пушкин был ему совершенно не интересен как личность, лишь как поэт, но не более, но немного побеисть своего Сашу очень хотелось. Романову грела душу мысль, что на самом деле граф ревнует его, а не просто злится из-за очередной выходки поэта, поэтому он продолжал нести этот бред и назвать поэта «Сашенькой». Ему было банально интересно к чему это может привести, — Кстати, вы представляете, на последней нашей встречи с ним, он сделал мне комплимент по поводу моей новой формы, сказал, что красный мне к лицу. А как вы считаете, Александр Христ.. — государь не успевает договорить. Всё это время Бенкендорф пытался сдерживать себя, не думать о том, что говорит Романов, но последнее предложение было последней каплей. Он срывается моментально. Хватает императора за лоскуты на рубашке и прижимает к стене около входной двери, но не забывает подставить одну руку под голову Николая, чтобы государь не ударился хотя бы ей. — Хватит испытывать моё терпение, — почти что рычит в лицо Романова граф, слегка наваливаясь своим телом на него, плотнее прижимая к стене, — Плевать я хотел на твоёго Сашеньку. Если он не поймёт, что можно писать и приносить ко мне, как ему подабает обращаться, если что-то просит у меня, то совсем скоро этот писака увидится со своим драгоценым Пущиным, — самодержавец впервые видит своего шефа жандармов в таком состоянии. «Вот и дождался реакции», — пролетает в мыслях. Он настолько в ярости, что кажется совершенно забыл о всех возможных формальностях, которые обязан соблюдать при любых обстоятельствах. — Mon cher Sachenka, кажется вы переходите границу дозволенного, — Николай даже пошевелиться не может, говорит тихо. Это не страх, скорее полное непонимание и шок, которые так ярко отражаются в голосе и округлившихся глазах. Он прекрасно знал о натянутых отношениях графа и поэта, но не думал, что всё настолько плохо. — А мне кажется, что стоит уже определиться, кто для тебя «Сашенька», но знай, я не буду вторым. Если хочешь продолжать защищать своего поэта, то дай ему уже статус фаворита: и тебе будет удобней проводить с ним время за чашкой вкусного чая, слушая его комплименты, и мне головной боли меньше. Бенкендорф тяжело дышит и смотрит в эти янтарные глаза, в которых смешались все возможные эмоции. Это немного приводила ум в трезвость. — Саша, что ты такое говоришь? — осторожно спрашивает император. Он не предпринимает никаких попыток вырваться из хватки, которая начинает ослабивать, лишь следить за мимикой графа. В голове не укладывается эта картина. Это всё какой-то бред. Неужто он был прав насчёт ревности? — Я.. — с карих глаз сползает белена и появляется страх. Александр осознал, что произошло, все свои слова и положение, в которое он сам себя поставил, — Прошу меня просить, — мужчина медленно убирает руки от Николя и начинает отходить назад, — это всё недосып и усталость, смею предположить.. Я думаю мне стоит уйти, простите, ваше императорское величество, — граф теряется в пространстве, но как только цепляется глаза за входную дверь, перед ней тут же встаёт Романов, вновь скрещивая руки на груди. Это действие вызывает непонимание. — Я не позволю вам так просто сбежать, после всего того, что вы успели сказать и сделать, — император подходит ближе и рассматривает напряжённое лицо собеседника. Он готов поклясться, что у самого было примерно такое же. Разговор, который должен был произойти рано или поздно совершится прямо сейчас, — Александр Христофорович, я вам нравлюсь? Отвечайте честно, прошу вас, — старается спросить как можно мягче. Сердце пропускает удары один за другим, когда замечает полуоткрытые губы напротив, с которых вот-вот должен был сорваться ответ. — Да, Николай Павлович, — думать долго не пришлось. Если тонуть, то до конца. Если суждено ему потерять всё сегодня, то пусть так и будет. Всё это время граф смотрел в пол, боясь увидеть реакцию на свой ответ, но деваться ему некуда. Он поднимает глаза и видит покрасневшие уши и щёки Романова, который одной рукой слегка прикрыл рот. В янтарных глазах воцарило спокойствие, но император явно о чём-то думал. — Так интересно, что даже в порыве гнева, понимая, что не сможешь сдержать силу, ты подставил собственную руку мне под голову, дабы смягчить удар о стену, — Николай убирает ладонь от лица и тянется ею же за рукой Бенкендорфа. Мужчина не сопротивляется, а наоборот поддаётся навстречу, позволяя тонким пальцам обхватить собственное запястье. Император смотрит на покрасневшиеся костяшки - удар был сильный. Порой он забывал, что в первую очередь Александр военный, а уже потом главный начальник III отделения канцелярии. Николай сжимает руку шефа жандармов и подходит ближе. Смотрит прямо в глаза и кладёт свою голову на плечо мужчине, опаляя горячим дыханием шею. Хорошо, что Бенкендорф сегодня не в своём синем мундире, а в чёрном простом костюме, на котором нет никаких медалей или иных предметов. Второй рукой самодержавец поглаживает предплечье. — Ваше величество.. — голос слегка хриплый низкий, даже с его военной выдержкой было тяжело никак не реагировать на действия со стороны. — Кажется мне, что уже поздно возвращаться к формальностям, Сашенька, — он знал, что эта форма имени может вновь разжечь огонь, но ему было важно убедиться в своих догадках. Для графа это как пощёчина, он сильнее сжимает руку императора, вторую кладёт на его узкую талию, обращая на себя внимание. Романов смотрит ожидающе. Он очень хочет продолжить то, что сейчас происходит. В нём играет интерес: хочется узнать ту силу, которая скрывается внутри этого человека на себе. Скрывать свои желания больше незачем, когда понимаешь, что они взаимны. — Ревнуешь? — лишь успевает почти в губы прошептать самодержавец. Это был выстрел, только вот жертвой стал вовсе не Александр. Александр - оружие, и он накрывает его губы поцелуем, сражающим наповал и заставляющем простонать в чужой рот от столь сильного напора. Николай бы точно упал, если бы сильные руки крепко не держали его за талию. Он закидвает руки на плечи мужчины, зарываясь в седые волосы и сжимая их у основания. Волосы путаются между тонкими пальцами. Бенкендорф же, забыв о всех приличиях, гулял руками по спине императора, касался шеи и игрался с поддатливыми губами. Он сминал, покусывал и проводил языком по ним, ловля каждый вдох. Почти в одно движение граф разворачивает Романов спиной к кровати и делает шаг вперёд, кладя Николая на неё, нависая сверху. Разорвав поцелуй, они смотрят друг на друга, дышать тяжело, глаза мутные от желания и похоти, что крыла со страшной силы. Бенкендорф осматривает тело под собой и от его вида сносит крышу: рыжие растрёпанные волосы, красные щёки, быстро поднимающаяся грудная клетка - император выглядел, как самый настоящий грех. И граф согрешит. — Да, ревную, — опаляя нежную кожу на шее, произносит граф, – я не хочу делить тебя ни с кем, — дорожкой из поцелуев, он спускается к ключицам, слегка прикусывая их. Одной рукой растёгивает рубашку императора, второй крепче сжимает руку на запястье Николая, — хочу, чтобы только мне были доступны неформальные встречи, — выцеловывает плечи и слышит рванное дыхание сверху, — чтобы только я видел твою искреннюю улыбку, — поднимет взгляд вверх и встречается с уже таким родными глазами, — я хочу, чтобы только меня ты называл «Сашенька», хочу быть единственным, — шепчет на ухо, прикусывая мочку уха. Тело под ним извивается, отвечая на каждое прикосновение, прогибается в пояснице и смотрит умоляюще. — Ты и есть единственный, — Романов поворачивает голову в сторону графа. Взгляд его нежный, но с ярким огоньком. Бенкендорф улыбается на это заявление, вновь прикасаясь к столь желанным губам. *** Первым утром проснулся Николай. Поясницу слегка тянуло, но это никак не тревожило императора, ведь таким образом он понимал, что всё было не очередным его сном, а реальностью. Бенкендорф ещё спал и будить его совершенно не хотелось, он и так мало отдыхает, пусть хоть сейчас полежит на пол часа больше положенного. Романов позволил себе немного полюбоваться прекрасной картиной: мирно спящий граф в его кровати с растрёманными волосами, обнажённым торсом и хорошо видимым укусом между шеей и плечом. Его укусом. Будь его воля, он бы остался в этом моменте навсегда, но дела не ждут. Он встаёт с кровати и подходит к зеркалу в одном нижнем белье. Глаза сразу округляются. Плечи, грудь, бёдра - чуть ли не каждый сантиметр в следах этой ночи. На бледной коже осталось абсолютно всё! Это было так.. Красиво? Император медленно дотрагивался до засосов и укусов, соединяя их в некие созвездия. Он был рад, что граф даже в том сумашедствии, которое было между ними оставил каплю разумности и на видных местах (точнее только на шее) ничего не было, но будто бы и это он мог бы простить. Сашеньке можно всё. Николай обернулся в сторону кровати, с которой послышался шелест. Всё же режим есть режим, организм не обмануть. — Bonjour, mon cher Sachenka, — с самой искренней улыбкой произнёс Романов. — Bonjour, mon cher Niki, — слегка хриплым и на несколько тонов ниже сонным голосом ответил Бенкендорф, так же улыбаясь. Император от такой формы своего имени немного покраснел. Ему нравилось, когда он так называл его, пусть это было редкостью, но порой такое происходило, а теперь это обрело совершенно другой смысл, от которого хотелось плавиться. Самодержавец подошёл к кровати и сел на край. — Кажется мне, что не зря в светском обществе тебя прозвали "псом", — хитро улыбаясь, говорит Николай, намекая на укусы на своём теле, — намордник не помешал бы, — Александр внимательно осматривает проделанную им работу и лишь ухмыляется. — Думаю, что в этом нет необходимости, пока хозяин доволен, — обнажая острые клычки, улыбается граф. Ему не стыдно, он прекрасно помнит, как каждый его укус сопровождался однобрительным стоном императора. Эта улыбка сводит с ума, Николай хотел построить из себя недовольного, как-то указать на статус, но всё это было ни к чему. Его видели насквозь эти карие глаза, в которых было столько нежности и любви, что хотелось тонуть. И он поддался этому желанию. Александр немного приподнялся и поцеловал в висок своего императора, проводя рукой по его шее. — Но всё же они ошиблись в одном, – Бенкендорф изогнул одну бровь, — на самом деле ты не такой холодный и чёрствый человек, каким тебя все знают. — Эта моя сторона доступна только для тебя, mon amour. — Взаимно, mon âme. Они позволили себе ещё совсем немного понаслаждаться этой атмосферой и компанией друг друга, прежде чем начать приводить себя в порядок, но даже так, нежность вырывалась наружу: помочь надеть мундир, поправить манжеты, спрятать волосок, который выбился из общей причёски. Эти моменты нельзя было сравнить ни с чем. Выходят из покой тоже вместе, а потом расходятся. Они не договорились ни о чём, но оба знают, что дальше всё будет иначе. Больше не будет по отдельности. Наступает время для «мы». И никакой Пушкин не посмеит посеить раздор между ними, ведь теперь каждая его встреча с императором будет проходить при Бенкендорфе, потому что так спокойней и быстрее. Потому что для Николая существует лишь один Сашенька.