Кинцуги

      Плачущий треск, взвывающий звук падения, градом обрушивающиеся неслышимые удары о пол, сильно похожие на удар капли об окно, распластываемой по стеклу и размятой внутренностями в результате огромной скорости. Блестели глянцевые лезвия золотистыми нимбами с потолка, а между них - уродливые шершавые стыки. На полу лежали осколки тарелки. Тарелка была ещё пустая, он не успел решить что сегодня будет из всего того многообразия предоставленных ароматных блюд, пышущих жаром, свежестью и всенепременно пробуждающих аппетит и заставляющих активнее глотать выделяющуюся слюну, стоящих вдоль длинного прямоугольного стола, выструганного из сибирской лиственницы - крайне влагоустойчивой породы дерева, прекрасно подходящей для подводной эксплуатации. Подумать только, стоило лишь случайно задеть локтем тарелку и контекст царящего за столом молчания сменится. Они никогда не трапезничали по-домашнему, ведь назвать домашним этот гладкий, дюжий, змеящийся на несколько аршин вперёд, вырезанный из девственной молодой лиственнички по всем канонам греческого стиля, стол, язык не поворачивался. Домашним не поворачивался язык назвать и то обилие съестного, которое расположилось этом столе - он ломился от блюд. От еды валил пар и дым, пестрела золотистая кожа и алое, как цветущий ликорис, мясо, овощи и фрукты, даже рыба, стекал сок, бурым сгустившейся крови чернела дорога в ад по срезу костей. И все это пахло. Цепляло стальным кошачьим когтем за смявшуюся кожу человеческое чревоугодие, сидящее где-то за рёбрами и под душой, сосущее жабой и капающее кислющей слюной на возбужденный желудок, и тянуло, до кровавых рваных ран тянуло, порывало забыть о приличиях и требовало утрамбовать тотчас же разлагаться в требухе все пестрящее и пахнущее, заставляющее захлебываться слюной. Посейдон трапезничал с королевским размахом. Хотя Коджиро вовсе не был уверен, что властителю морей вообще нужна была еда, а по количеству съеденного Гиппием начинал подозревать, что весь этот величественный размах и фарс, вообще-то, совсем не для Посейдона, а для него. На столе была даже рыба. Коджиро мог поклясться, что некоторых пестрых лупоглазых представителей рыбного ассорти на их столе он видел совсем недавно живыми. Поначалу его смущал такой претенцизионный размах и все эти рябящие в глазах блюда, яркие витиевато украшенные люстры, стол. Смущает и сейчас, он к такому не привык, ему такое было чуждо и непонятно, всю свою жизнь он едва ли мог похвастаться хотя бы целым черпаком, не говоря о чём-то настолько богатом. По правде говоря, он никогда ни о чём таком и не думал, его это мало интересовало, и уж тем более Коджиро не предполагал, что хоть когда-нибудь будет вынужден трапезничать в таких условиях. Но Посейдон старался так, как мог. Пытаясь уместить свою гордость на одной чаше весов рядом с незнакомыми ему прежде щемящими чувствами к человеку, спирающими дыхание и мурлыкающими неприятным комом в горле и тупой тревогой в груди, он делал так, как умел. Застигнутый врасплох новыми для себя чувствами, совершенно неприятно вклинившимися в его привычную картину мира и образ мышления, скребущими вдоль извилистых длинных ветвей нервов несказанной и невыраженной нежностью, Посейдон не знал как склеить их со своими идеалами и мировоззренческими принципами. Он никогда не задумывался, что будет думать о чьих-то чувствах. Это было странно и ново, и Посейдон был растерян, напуган и раздражен, пусть и не подавал виду. До Коджиро у Посейдона были пассии, женщины, он не впервые имел романтические отношения, но Коджиро был для Гиппия... Знаете, когда глушат рыбу? Посейдон чувствовал себя такой рыбой. Раньше он брал то, что было ему нужно, силой, не особо задумываясь об объекте своей напористости в каких-либо других плоскостях, кроме эстетической и плотской. Пришёл, увидел, победил - вот и всё. Его интересовала материальная сторона вопроса, ему хотелось отыметь Моно Лизу с ангельским лицом и слиться в соитии с божественной грацией и хладнокровием, предавая своему коитусу такое же чистое и прямое значение, как и у его идеалов. Украсть эстетическое тело ради прельщения собственного взгляда и гордости. Но с Коджиро было сложно и непонятно. Коджиро не был воплощением неземной красоты и не вписывался в греческие каноны прекрасного, а Посейдон не хотел его украсть или слиться с ним телами, точно в танце с дьяволом. Более того, Гиппий боялся (он бы никогда никому в этом не признался) ранить чувства Коджиро своими неосторожными поступками и потому привычный вариант с похищением, когда-то сработавший с Амфитритой, был тотчас отринут. Посейдон ничерта не понимал и это выводило его душевную организацию из равновесия, заставляло метафорические стальные струны у сердца режуще впиваться в плоть и натягиваться, тревожно бренчать по диафрагме, посылая волнообразные накаты по нервам, отдающие, в свою очередь, покалыванием в конечностях. Он боялся сделать что-то не то и это было для него совершенно непонятно и раздражающе, потому что до этого Посейдон абсолютно точно знал, что делает всё в своей жизни правильно. Он не думал о том, ранят ли его действия кого-то, не размышлял о том, что подумают о его поступках и насколько следующий его осторожный шаг приблизит его к цели. Гиппий был охотником, а не садоводом, ему не было надобности культивировать чувства и взращивать на почве своих усилий диковинные ощущения. Более того, первое время Посейдон даже не замечал Коджиро. Он не помнил его имени, лица и стиля в одежде поразительно долгое время - не было смысла. Мозг - это ведь венец развития всего живого, мягкая извилистая корона, упластанная под темечком зарытым сундуком с сокровищами, и суперкомпьютер, весь такой сложный, сотканный из паутины и хитросплетений вьющихся извилин. И суперкомпьютеру было бы странно не иметь совершенных систем фильтрации, позволяющих упускать из виду незначительные жизненные детали и забывать ненужную информацию, ведь в противном случае, помни мы всё на свете, мы бы в лучшем случае считали мигрени за обыденность. Словом, у Посейдона мозг и его системы фильтрации информации работали исправно, поэтому он имя Коджиро долгое время и не помнил. Просто эта информация не несла для него никакой практической пользы. А потом вдруг защемило изнутри, совершенно внезапно, незапланированно и непривычно. Посейдона это как под дых ударило и он даже не понял откуда, почему и за что полюбил Коджиро, но то, что полюбил, понял сразу - трудно было как-то иначе идентифицировать это спирающее болезненное чувство плескающейся по стеклянным сосудам ревностной нежности, бушующей и требующей расколоть вазу собственной души, разбить в щепки стальную плотину до кровавого фонтана ласки, чтобы вылить всё это лишь на одно живое существо, искупать его в барашках волн заботы и собственных чувств, защитить, быть рядом, дать всё. Посейдона это... Пугало - не то слово. Внутри Гиппия образовался самый настоящий галоклин эмоций - поразительно уживались в нём нежность и любовь к Коджиро и всё негативное, поднятое ледяной водой глубин со дна морского владыки, по отношению к нежности и любви: раздражение, страх, непонимание, растерянность, злость. Словом, Посейдону было сложно. Он старался так, как мог, и своими красивыми ухаживаниями и богемными трапезами напоминал Коджиро диковинную птичку в брачный сезон, до смешного похожими на пернатые вычурные свистопляски были его попытки впечатлить. Безусловно, вся эта вычурность была чужда Коджиро, но он не пререкался с Посейдоном и ничего ему не говорил - Гиппия задевали подсказки, ведь богам не нужна помощь. Посейдон был сложным. Они никогда не трапезничали по-домашнему. Но, несмотря на это, тишина, возникающая между ними во время еды, всегда была домашней и уютной, она всегда стелилась мягким ворсистым ковром между их телами и теплым мехом обвивала шеи, согревая плечи и стекая по груди печным жаром. Сейчас тишина не стелилась, а повисла. Коджиро так и застыл с бутылкой в руке - он хотел наполнить их бокалы и случайно спихнул тарелку. Когда немая сцена закончилась, он вскинул брови домиком, поднял уголки губ и заискивающе взглянул на Посейдона. Посейдон смотрел, кажется, туда, где сейчас радужно блестели, отражая свет люстр, осколки, и Коджиро тоже перевёл на них взгляд. Кому-то, безусловно, может показаться поразительным то, что Коджиро до сих пор не проронил ни слова, будучи словоохотливым и болтливым человеком по своей природе, но, я уверен, вы несомненно поймёте почему Коджиро молчит, когда я поясню. Дело в том, что, когда под высокими, богато украшенными сводами прокатился треск, глухо отскакивающий от стен, теряющийся между извилистыми монументальными люстрами и оповещающий о расколе тарелки, Коджиро кое-что вспомнил и замыслил. И слова были совершенно излишни в его замысле. Посему он молча поставил бутылку на стол и потянулся вниз, к глянцево искрящимся лезвиям. — Прекрати. Я прикажу Протею убрать. - краем глаза Коджиро увидел, как Посейдон встал. Он последовал его примеру, но только лишь затем, чтобы впоследствии присесть и с большим удобством сгребать осколки в широкие ладони. — Не надо. У меня есть идея. — Ты порежешься. - Коджиро его не слышал. — Ты когда-нибудь слышал о кинцуги?       Это был риторический вопрос. Естественно, Посейдон никогда не слышал о кинцуги. Он понятия не имел что это. И вряд ли его сильно интересовало это загадочное кинцуги, владыка морей не утруждал себя запоминанием информации, которая его изначально не интересовала, не касалась и не была необходима. Более того, это самое кинцуги сейчас скорее раздражает Посейдона, чем интересует, ведь, если Коджиро решил упомянуть его прямо сейчас, в такой неподходящей обстановке, значит кинцуги имеет прямое отношение к тому, что Коджиро проигнорировал его предупреждение и стоит перед ним на коленях с руками, полными россыпи острых осколков. В любой другой ситуации Посейдону бы понравился такой ракурс, со стоящим перед ним на коленях человеком, но не сейчас. Сейчас его человек мог изрезать себе руки в кровь и мясо, а потом не брать в них монохосизао долгие недели и заставлять Посейдона чувствовать себя, как прокаженного. Поэтому Гиппий был раздражён и даже слышать ничего не хотел о кинцуги, и это была причина, по которой Коджиро нужно было поторопиться и объяснить. — Это японское искусство реставрации вещей с помощью золота. - Коджиро говорил быстро, стараясь уместиться объяснением прямиком в короткий временной промежуток между равнодушием и раздражением Посейдона, но на слове "японское" специально замедлился и выделил его интонацией, давая Гиппию понять, что ему стоит прислушаться. Это ведь культура страны, где вырос, жил и умер Коджиро. Это важно для Коджиро, а значит он должен послушать. - Суть в том, чтобы дать разбитой вещи ещё одну жизнь. В природе кинцуги заложена глубокая философия. Ты не просто даёшь вещи вторую жизнь, но и сохраняешь её историю. Через сохранение и реставрацию вещи ты концептуально отражаешь своё принятие недостатков окружающего мира и учишься видеть в них красоту. Кинцуги позволяет подчеркнуть следы износа вещи и сделать из них что-то красивое, ии-и ещё... Эм... А ещё это практично, потому что ты можешь продолжить использовать вещь. Эстетично и практично. Ты подчёркиваешь трещины, тем самым подразумевая, что жизнь этого предмета продолжается, несмотря на его шрамы, а не заканчивается.       Коджиро смотрел на Посейдона широко открытыми глазами. Не то, всё не то... Предлагать богу, вершина идеалов которого - это божественная совершенность и отрешенность от всего мирского в сторону бытия "Богом" с большой буквы, искать красоту в изъянах и недостатках? Смехотворно. — Посейдон, я хочу, чтобы мы вместе отреставрировали эту тарелку. Я и ты. Я хочу провести с тобой время.       Вот то. В бесстрастном лице Посейдона ничего не поменялось, но Коджиро чувствовал, что он задумался. Коджиро видел, как испуганным оленем в свете фар замерло разрастающееся бездной по радужке раздражение Гиппия - появился хищник, осознанность и раздумье, и "олень" боялся выдать свое присутствие лишним движением. Посейдон обдумывал его слова, Коджиро это видел. — Хорошо.       Хорошо. Вот оно. Хорошо разлилось набухающими волнами в грудине Коджиро, где-то за рёбрами. Он улыбнулся и сдержал налетевший ветром порыв сжать руки в кулаки от переполняющих его эмоций - если бы он сейчас разодрал свои руки в кровавые лоскуты, Посейдон бы не задумываясь забрал своё "хорошо" назад, а Коджиро сегодня был жадным и поддался когтю, тянущему его за чревоугодие. Он хотел забрать посейдоновское "хорошо" себе. — Я не хочу есть. - Коджиро врал. Он не хотел не есть, он не хотел сидеть в молчании, когда на горизонте событий маячило в перспективе весёлое совместное времяпровождение с Посейдоном.       Посейдон ничего Коджиро не ответил, Посейдон приказал Протею убрать снедь со стола. А потом Коджиро пришлось ждать, ждать дольше, чем он изначально планировал, ведь у Гиппия появились дела. Коджиро пришлось слоняться по коридорам дворца и в первобытном испуге шарахаться от стеклянных окон, обнажающих чернеющий вакуум - Посейдон расположился достаточно глубоко. Коджиро боялся, что однажды это чудо-стекло просто-напросто лопнет под давлением и напором воды и захоронит его тут, зальет углеродными нанотрубками бездушный могильник-жировоск и поминай как звали. Но Посейдон с таким непоколебимым спокойствием принимал его присутствие во дворце и с таким раздражением слушал о кинцуги, когда Коджиро держал в руках пылающие светом с потолка льдины, что сомневаться в прочности конструкции не приходилось. Но всё же Коджиро предпочёл бы бывать здесь пореже. Монументальные величественные стены давили на него и нагоняли тоску так, что хоть на потолок лезь. Не помогала даже красота разнообразия морского дна, кишащая пестрыми рыбами, пористыми рифами и разноцветными кораллами. Ему стоит почаще вытаскивать Посейдона на сушу.       К тому моменту, как Посейдон освободился, Коджиро раздобыл всё, что нужно для реставрации. В том числе упавшую тарелку. Гиппий тактично изъял её после их разговора часами ранее и, как Коджиро обнаружил (обнаружить было не сложно), передал Протею. Коджиро, в свою очередь, так же тактично изъял её у Протея, который искренне недоумевал зачем Посейдону-сама потребовалась разбитая тарелка и почему Коджиро, вольный делать во дворце то, что считает нужным, забрал эту тарелку, но вопросов слуга не задавал. — Это для подтачивания стыков трещин. - с этих слов начиналась их совместная деятельность, реставрация тарелки согласно канонам кинцуги. С этими словами Коджиро протянул Посейдону лобзик.       Они сидели там же, где трапезничали. За длинным аршинным гладким столом из молодой сибирской лиственницы, глянцево блестящим в свете хитросплетения искусства люстр. Посейдон - на троне, с выступающим острыми стыками узором-ёлочкой на длинной спинке и резной витиеватой каймой вокруг, отдалённо похожей чем-то на складки ткани, Коджиро - на стуле с такой же высокой спинкой, но без излишеств мебельной моды. Перед ними была тарелка, вернее было то, что осталось от тарелки после падения, и ворох рабочих инструментов, из которых Коджиро уверенно достал пока лишь два заточенных лобзика. Среди разношёрстного разнообразия пестрящих глиняных сосудов и баночек Посейдон периферическим зрением уловил шершавые беличьи хвосты кисточек на длинных одноногих деревянных шпажках. Вообще, Посейдона не интересовали те чудесные приспособления, с помощью которых они, как утверждал Коджиро, отреставрируют керамический предмет кухонной утвари. У него не было ни интереса к ним, ни необходимости разбираться в роли каждого - Коджиро всё ему объяснит. Сейчас, например, Коджиро протягивал Посейдону сверкающее дымчатое лезвие ручкой к нему. Ладно. Значит сейчас время этого инструмента. Пальцы Посейдона обхватили округлую деревянную ручку и лёгким движением по инерции втолкнули её глубже в руку, позволяя Гиппию удобнее обхватить инструмент, невесомо прижимая кончик к центру ладони, к зелёной рукавице без пальцев с косыми тёмными линиями. — Смотри. - после этих слов Коджиро взял в руку крупный белый осколок, во второй руке он держал своё лезвие, перекатывающееся белыми и золотистыми зеркальными волнами каждый раз, когда он менял его расположение в пространстве относительно источников света. - Видишь?       Посейдон был вынужден перевести взгляд на руки Коджиро, чтобы в подробностях увидеть то, что ему показывал Коджиро, и то, что его, вообще-то, мало волновало. Одна рука - лезвие, вторая рука... Вторая рука медленно водила загорелым пальцем с мягкими ворсинками выше сустава вдоль каймы тарелки. Но не той каймы, которая была задумана при изготовлении изначально, с пологим переходом к дну, а вдоль образовавшейся шершавой границы, обнажающей неровную пористую керамику, вдоль скола, разделяющего тарелку на несколько снежных зеркал-уродцев, по острым режущим пикам над крутым обрывом в раскол. Посейдон прилип взглядом к этому пальцу и исступленно глядел перед собой. Зашипели в груди раздувшейся рыбой фугу раздражение и злость. Пусть бы Коджиро уже порезался и вспорол себе палец, он ведь совсем его не слушает. А Посейдону не нравилось, когда его не слушают, это неприятно уязвляло его гордость. — Берёшь лобзик и начинаешь вот по краю кромки подрезать. Должна образоваться линия шва, такая... - Коджиро замолк на секунду, подбирая слова. - Чтоб, когда мы соединили тарелку, там по линии трещин было ущелье, канавка небольшая. Ты увидишь потом.       И начал шкрябать с подскакивающим скрипящим звуком по керамике лезвием, откалывая белые острые крошки по срезу на стол. Крошки блестели белыми звёздочками под рыжим светом. Посейдон протянул руку к оставшимся на столе осколкам, аккуратно обхватил один из них за безопасный тупой край и взвесил в руке. Тарелка скрипела под пальцами. От прикосновений серебрились жирные отпечатки пальцев. Ничего не оставалось, кроме как повторять за Коджиро. Звуки приобрели формат стерео и расслоились. — Кинцуги чем-то схоже по философии с ваби-саби. Эта философия подразумевает под собой наслаждение несовершенством. Ну, или чем-то мимолетным. Знаешь, как твоё море. Нет, конечно, море, оно, такое, вечное, но я не об этом. Я о настроении твоего моря. Вот взять хотя бы шторм. Он в конце концов закончится, значит это момент, а моменты мимолётны–... - Коджиро застыл с открытым ртом, точно собираясь что-то ещё сказать, звук шкрябающего по керамике лезвия прекратился. - Забыл, что хотел сказать. А, да, точно. Я это к чему, ваби-саби проще почувствовать, чем словесно описать. Вот наслаждение твоим морем - это ваби-саби...       И Коджиро говорил. Говорил и говорил, не затыкаясь дольше, чем на минуту. И Посейдон его слушал. А что ещё делать? Посейдону было всё равно, что говорил Коджиро, но за то время, пока они шкрябали лобзиками, он глубже узнал о сути философии ваби-саби, услышал мнение Коджиро по поводу лягушек и узнал, словом, ещё много того, чего знать он бы особо и не хотел. По большей части, Гиппий слушал голос Коджиро, а информация, которую этот голос пытался до него до нести, была побочным продуктом. Когда вдоль края кайма затупилась на всех частях их извращенной керамической мозаики, Коджиро сказал: — Смотри.       И собрал части атлантических материков в единый эллипсоидный айсберг, расколотый по швам, как проклятое зеркало, раскинувший реки и ущелья-паутину по всей своей гладкой пустынной поверхности, заляпанной маслянистыми радужными следами лохматого седого Йети. Гладкая поверхность, изрезанная вдоль и поперёк, напоминающая колючий розовый куст с долговязыми острыми руками и шприцами-пальцами. Как раскол по слоям страха, уродливый, разрезающий дерму под течением внутренностей, но притягивающий взгляд. На тарелке красовались косые, разбегающиеся по углам шрамы. Раньше, стоило крепко соединить тарелку по трещинам, она казалась целой, а сейчас вдоль безликой белеющей маски красовался ров. Продемонстрировав плоды их совместной работы, Коджиро двинулся дальше, протянул руку к глиняной резкопахнущей ступе весом с небольшой грузик, огладил пальцами матовую твёрдую поверхность сосуда. — Это нам пока не надо.       С этими словами Коджиро сгреб лобзики в ладонь, откладывая их подальше, чтоб не мешали и не занимали рабочее место. Склонился к массивной плоскости зеркальной глазури стола, туда, где искрились многогранными необработанными алмазами керамические звёзды-сурикены, набрал воздуха в грудь и безрассудно дунул, божественным смерчем сдувая перемигивающиеся в свете огни. Поставил ступу поближе. — Вода, - в подтверждение своим словам Коджиро протянул руку к другому сосуду с прозрачной жидкостью, по поверхности которой дрожало марево света. Плеснул в ступу с резкопахнущим. - рисовая мука. - и продемонстрировал непонятный порошок. Непонятно, действительно ли это была рисовая мука и зачем вообще Коджиро была нужна рисовая мука, но она отправилась вслед за водой.       Коджиро взял шпатель. Песта тут не было. С шаркающим звуком принялся с рвением царапать по стенкам ступы, замешивая непонятную белесую смесь. Периферическим зрением Посейдон мог видеть, как Коджиро глупо высунул кончик языка от стараний. Всё же, умер он довольно рано, несмотря на внешний облик своей души, и в некоторых моментах оставался безрассудно глуп и наивен, как ребёнок. Шаркающий ритмичный звук, громкий поблизости и глухо резонирующий от стен, прекратился внезапно, а в руках Коджиро материализовался второй шпатель и пара кисточек. — Придётся склеивать в несколько заходов. Наносишь кле... Кле... Кл...! - Коджиро оглушительно чихнул. Как ни в чем не бывало вытер текущий нос верхней частью руки. - Спасибо. Так вот, наносишь клей там, где только что резал, на стык то есть. Аккуратно промазываешь, но на совесть, нам потом ещё их друг с другом сращивать.       И снова первым принялся за работу. Скользил по неровным швам скола мягкий ворс кисточек, шипел шпатель. Однако среди этих глухих звуков, свидетельствующих о бурной деятельности человека и бога, всё чаще возникало шуршащее трение коротких пластин ногтей о сухую кожу. Звук такой, словно змея кожу скидывает, отпадают омертвевшие чешуйки расписного узора. Возможно, Коджиро стоило застелить драгоценный влагостойкий стол хоть чем-нибудь, потому что капли этой ядерной смеси всенепременно убьют покрытие к чертям собачьим. Возможно, Коджиро стоило сказать Посейдону о том, что клей, который они так старательно наносят на стыки тарелки - это мощный аллерген. Но чем чаще Посейдон моргал, своими веками смахивая подступающие к краснеющим белкам капли, и чем больше его глаза походили на глаза Люцифера с картины Франца фон Штука, тем меньше Коджиро хотел ставить его в известность об этом маленьком изъяне клейкой субстанции. Тем временем, несмотря на слезящиеся глаза Посейдона и попеременно чихающего и чешущегося Коджиро, работа кипела и бурлила. И Коджиро снова не мог заткнуться. Он говорил, уже с меньшим рвением, занятый ювелирным промазыванием стыков и чиханием, каждый раз говорил "спасибо" после чиха, словно Гиппий желал ему быть здоровым, тогда как он не проронил с начала и слова. Коджиро говорил и говорил, иногда по делу, прерывая промазывание рвов скреплением их в неустойчивые белые льдины, но чаще просто так. К тому моменту, как они закончили с проклейкой, прошла, казалось, целая вечность. И Посейдон, и Коджиро успели расклеиться в сопли и зуд, разложившись на пару конъюнктивита и чесотки. Теперь тарелка была похожа на Франкенштейна или заштопанную дырку на колене с дурацкой заплаткой, совершенно нелепую и собранную по размазанным органам в пищащего на рамках киборга, отголосок хорошего старого в "не таком" новом. Коджиро думал, что выйдет лучше. Впрочем, он не расстраивался. Но Коджиро не мог сказать того же про Посейдона - глаза макушек чёрных в шахматах, часто-часто моргающие и плещущиеся стремительно темнеющим бушующим штормом. Причин для злости у него сейчас было отбавляй. Возможно, он разочарован результатом. А может быть догадался об аллергическом действии клея и злится на Коджиро. Или просто раздражен из-за чешущихся глаз. Или из-за убитого стола. А может всё вместе. Коджиро не знал наверняка, но всё равно вскинул брови домиком, виновато улыбнулся и пожал плечами в извиняющемся жесте. В любом случае, Посейдон до сих пор ничего не сказал. Ни слова не проронил, точно вдруг лишился дара речи. — Последний рывок. Пожалуйста, не злись, я сам не знал, что это будет так.       С последним рывком он сильно загнул. Им предстояло ещё нанести чёрный лак поверх их искусной швейной работы хирургов-убийц, позолотить швы и всё это отшлифовать. Тем не менее, действовать в любом случае предстояло последовательно. Так что в липких от клея руках Коджиро внезапно появилась ещё одна ёмкость. Посейдон действовал машинально - посмотрел, прилип мокрыми и солёными глазами к грубым ловким пальцам, что-то объясняющим ему, взглядом огладил по мягкому пушку над суставом, запомнил, как надо, и сделал. В пальцы легла тонкая бурая рукоять новой кисточки, оперлась на кость большого пальца. Постепенно отпускало. Полностью аллергическая реакция не отпустит ещё долго, продолжая скребстись с обратной стороны черепа в глаза, течь блошиным маршем под красной пульсирующей кожей и свербеть букетом перьев в носу, но общее состояние было уже, конечно, получше. Работа шла задорнее - Коджиро снова активно говорил, уже не так гнусаво и хлюпающе, как это было во время проклейки, когда он сражался с вязкими лужами и трясиной у себя в носу. —... Ну, я думал значит, что если продолжу сражаться, то стопроцентно коньки отброшу. Сколько бы вариантов событий я не продумывал, а всё без толку, сейчас, вернее тогда, мне Мусаси было не победить, но я, в общем, коньки в результате, как видишь, и отбросил. А почему не сдался? Ну... - Коджиро много говорил.       Каждый раз, когда они завершали один из этапов и приближались к завершению совместной работы на шаг, Коджиро показывал Посейдону тарелку в общей картине. Посейдону было всё равно. С каждым шагом тарелка уродовалась всё больше, всё меньше походя на свой изначальный вид. Она была кривая и косая, странно сереющая у швов и облапанная руками, полная продолговатых жирных отпечатков и выпирающая плиточной грунтовкой по швам. Назвать это тарелкой теперь и язык-то не поворачивался, назвать это тарелкой теперь - величайший комплимент, высшая степень прельщения и умасливания. Это была не тарелка, это был мусор. Очевидно, есть из этого мусора уже никогда и никому не представится возможным. Но с каждым прошедшим этапом Коджиро, пусть и выглядел более виноватым, так же просвечивал из глубины и более счастливым, горящим солнцем елозил тёплыми зайчиками в глазах по их совместному инженерному проекту. Посейдон успел лишь заметить, как сменилась в руках ещё одна кисточка, протянутая ему Коджиро, - он потерял им счёт. В этот раз красили золотым. Шуршали шепчущими упругими кончиками по нервной поверхности и ни Коджиро, ни Посейдон не надеялись как-либо спасти обречённую на уродство скорлупу заштопанных острых зеркал. Посему внезапно похорошевшая тарелка была настолько же неожиданным, насколько и приятным сюрпризом. Нет, безусловно, она всё ещё была неимоверно уродлива, но... Кажется это то, о чём и идёт речь в кинцуги, да? Принятие изъянов окружающего мира, поиск прекрасного в несовершенстве. Венец их совместной многочасовой работы, почти завершенный, неровный, некрасивый, больше похожий на супрематистский арт-объект, чем на кухонную утварь, излапанный, как серая мораль в массовом искусстве, но исходящий на золото, увитый рыжим плющом вдоль запястий, текущий по руслу и ущельям жидким золотом, вырывающийся из глубины души всполохами лучезарного палящего солнца. Плод их совместных стараний был таким удивительным. Он был противоречиво уродлив и красив одновременно. Уродлив в деталях, красив по-простому и кривозубому. Очарование простоты и времени, вырванного из их душ, и помещенного прямиком в намалёванную душу сверкающих лучей. Возможно дело было и не в позолоте. Возможно дело было в стараниях, вложенных в эту работу. Старания - это ведь так красиво. Линии позолоты расходились от сверкающего раскола, точно лучи света и зубастые молнии - толстые, уверенные, без грамма грации и изысканности у Посейдона, и тонкие, но неровные и нервные, шерстистые и старательно выведенные у Коджиро. Они сливались в единые бурные потоки рек, лизали друг друга и ластились, такие непохожие и удивительно красивые, дополняли друг друга и увивались телами и рыжими сердцами, свиваясь в спирали и узорчатый небесный ковёр. Они были такие нелепыми на этой кривой, такой же нелепой, тарелке. Нелепыми и красивыми. Так их, по крайней мере, видел Коджиро. Посейдон же, в свою очередь, смотрел на них и не видел ничего красивого, ничего, кроме мусора и грязи. Ничего, кроме первозданного греховного уродства и вульгарной пошлости. Но почему-то он смотрел, смотрел и смотрел. Смотрел на эту пошлость и увивающиеся друг вокруг друга линии, рассматривал её и впивался глазами в неровности, как будто его взгляд мог бы пронзить тарелку по швам и разбить ещё раз, в пыль и прах. И думал о философии вабу-саби, о которой рассказал ему Коджиро. Смотрел, пока полировал ваткой нервную блестящую поверхность, то и дело случайно сталкиваясь с ваткой Коджиро. От белых облаков в катышках под пальцами остро пахло керосином. Когда они закончили, тарелка блестела вдвое ярче, словно раскаленный солнечный диск, переливалась радужным прудом бензина, и как будто даже смотреть на неё было больнее. Но не из-за её уродства и недостатков, не из-за изъянов и очевидных ошибок при скорой сборке, а из-за света, больно, как из-за солнечного света, как когда долгое время пялишься на солнце или сварку больно. Но Посейдон продолжал смотреть на неё и думать о странной философии с наслаждением неидеальным. — Зачем. - впервые за всю их совместную работу он подал голос. Тут же обнаружил, что говорить ему неприятно, больно и сухо - кажется, что слезящиеся глаза - это не единственное чем он отделался.       Коджиро посмотрел на него и встретился глаза в глаза. — Ты сказал, что кинцуги сохраняет историю вещи. - Посейдон продолжал. Голос у него был хриплый. - Но у этой тарелки не было никакой истории. О какой истории ты говорил? — О той, которую мы вместе с тобой сегодня создали, бог морей и океанов. - рассмеялся Коджиро.